Но только знайте: лишь бы не корила
Мне душу совесть, я в суждённый миг
Готов на всё, что предрекли светила.
После этого необходимого отступления вернёмся к нашему герою.
Сколько бы ни скучал при своей должности Воейков, сколько бы ни размышлял о всяком… Однако продолжал добросовестно нести службу, и оставался в уверенности, что какое-то время так всё и продолжится. Опять же, хоть и считал себя обделённым благодарностью покровительствовавшего вельможи, но с другой стороны, считал свою службу не слишком обременительной. Тем и довольствовался ныне, надеясь-таки на будущее.
Так тянулись годы.
…В какой-то момент ситуация начала меняться – однако совершенно не в том направлении, как Воейков ожидал. И пристав поначалу затруднялся оценить, как это может сказаться на его личной судьбе.
Году примерно в 1603-м от Рождества Христова до него впервые донёсся слух о появлении в царстве чудесным образом спасшегося царевича Дмитрия Ивановича, князя Угличского, сына покойного Иоанна Грозного от седьмой, не признанной Церковью жены.
Новость эту начали обсуждать – поначалу шёпотом, с оглядкой, а потом уже в голос, не таясь.
Как-то ближе к вечеру пришёл к Воейкову всё тот же зодчий Захарка. Принёс штоф вина, выгнал из горницы бабу, у которой проживал пристав, тщательно притворил за ней дверь.
– Что скажешь, Ванюш? – тревожно заглядывая в глаза Воейкову, спрашивал строитель. – Может такое случится?
– Не может! – твёрдо ответил Воейков, понимавший, что именно настолько озаботило град од ельца. – Я сам в Угличе тогда оказался!.. Меня тогда тоже допрашивали, как видока, самолично Елизарка Вылузгин опрос вёл, глава Поместного приказа… Хотя собственно того, как погиб царевич, своими глазами я не видел. А вот мёртвого мальца уже видел, вот этими самыми глазами видел, – показал он растопыренными пальцами. И потом ими же обмахнулся: – Вот те крест!..
О событиях того давнего уже майского дня 1591 года знали все, и говорили об этом разное. А уж шептались – и того больше!
Царствовал тогда ещё Фёдор Иоаннович – государь слабый и болезненный. Блаженный!.. Так что фактически за него руководил Опекунский совет, о котором уже столько говорилось выше.
У официальной власти всегда и везде имеются недовольные. А уж в ситуации, которая сложилась в Кремле на тот период, – и подавно! При слабом государе каждый хотел бы оказаться поближе к казне; а если кому не повезло попасть в это число, завидует счастливчикам.
Однако недовольство – недовольством, но чтобы недовольные объединялись в некую организованную силу, им нужен какой-то стяг, некий символ, а ещё лучше личность, олицетворяющая этот символ. Таким стягом в какой-то момент и стал последний на Руси удельный князь – Дмитрий Иоаннович, получивший во владение приволжский городок Углич. Всё же кровь в нём царская, хотя и прав официальных на московский престол не имел – брак царя Иоанна Грозного с Марией Нагой церковь не признала.
– Гордились угличане тем, что Дмитрий обосновался именно у них, – рассказывал Меньшой Захарке. – Крепко гордились. А когда стало ясно, что царь Фёдор навряд ли уж сумеет родить наследника, они и вовсе чваниться начали: мол, наш князь-то скоро государем всея Руси станет!.. А всякие недовольные царём Фёдором и его приближёнными, а особенно возвышением Годунова сотоварищи, эти настроения в Угличе всячески подогревали…
Меньшой помолчал, задумчиво прокручивая в сильных пальцах оловянный стаканчик, в котором плескалось хмельное.
– Ежели прямо сказать, Захарка, не случись той гибели царевича, смута в царстве началась бы.
– Неужто?.. – усомнился сотрапезник.
– Точно началась бы! – твёрдо ответил Воейков.
И опрокинул-таки содержимое стакашка в рот.
…Не рассказал Воейков приятелю, как он, собственно, по какой причине попал в Углич. Уж что-что, а молчать и скрывать истину он умел. Да и то – при его тайных миссиях откровенность опасна для жизни.
А дело обстояло так.
Вызвал его как-то к себе Первый боярин Борис Годунов. Тщательно запер дверь, говорил ласково, доверительно, подкупающе откровенно. Негромко, чтобы не подслушал кто…
– Вот гляди, Ванюша, что получается, – начал он издалека. – Царевич Димитрий – несмышлёныш ещё. А уже норовом своим – и вовсе в папашу пошёл… Суров растёт, жесток… Послушай-ка, что иноземный соглядатай Джильс Флетчер о царевиче пишет – Сёмка депешу его перехватил…
Боярин Сёмка Годунов – родич Первого боярина. Он при дворе возглавлял негласный тайный сыск против инакомыслящих… О нём много чего страшного шёпотом рассказывали…
Между тем, Борис Фёдорович нашёл на столе нужную бумагу, пробежал глазами, отыскивая нужный фрагмент, зачитал:
– «В младых летах в нём начинают проявляться качества его отца. Он находит удовольствием в том, чтобы посмотреть, как убивают овец, и вообще домашний скот, видеть перерезанное горло, когда течёт из него кровь (обычно дети бояться этого) и бить кур и гусей палкой до тех пор, пока они ни издохнут»…
Отложил бумагу, прошёлся по горнице – Годунов не любил долго сидеть. Вернулся, остановился перед Воейковым.
– Да и другие забавы у него немногим лучше… Вырезывает из чурочек фигурки человеческие, а потом казнит их по-разному – кого сожжёт, кому голову отрежет, кого повесит… И каждой такой чурочке имя даёт – кому боярина какого, кому кого из их подручных… – посмотрел внимательно при этих словах в глаза Воейкова. – Вот так, говорит, стану поступать с каждым, кто супротив меня!..
– А Мишка что доносит? – осмелился спросить Воейков.
Он уже понимал, что получит сейчас некое деликатное задание, потому хотел максимально войти в курс дела.
Дело в том, что в Угличе сложилось своего рода двоевластие. С одной стороны, уделом правил двор, сформировавшийся вокруг царевича Дмитрия. С другой – прибывший из Москвы пристав, дьяк Михаил Битяговский, который проводил политику Москвы.
Битяговский при Годунове – сродни Воейкову. Не в смысле прямого родства, а только он тоже выдвинулся из неродовитых, и потому предан Борису Фёдоровичу. Понимая, что только при нём что-то значит. Соответственно, и готов выполнять любые его распоряжения.
А может и выполнял… Это ж только детишкам-несмышлёнышам внушают, что тайное всегда станет явным – разумный человек понимает, что далеко не всегда. Ну а о чём-то, так и вовсе лучше не задумываться.
Понимал Иван, что и помимо него имеются у Годунова незаметные исполнители тайных поручений. И Мишка Битяговский вполне, по его мнению, для такой миссии годился.
– Да вот то и доносит, что достойный сынок своего папаши подрастает… – коротко ответил Годунов – и Воейков понял, что попытался коснуться вопросов, ему не положенных.
Воейков умел скрывать свои чувства и мысли. И лицемерить умел.
Однако куда ему тягаться в этом отношении с Годуновым!
Всю жизнь Годунов старался в своей деятельности подражать Иоанну Васильевичу. «Не создай себе кумира!» – наставляла Библия. Борис Фёдорович – чрезвычайно набожный человек – такого кумира себе создал.
В одном он только никогда не следовал по его пути – никогда не устраивал из борьбы с инакомыслящими показных кровопролитий. Годунов умел изыскивать другие варианты их устранения…
При этом с каждым из таких вершителей тёмных дел старался найти такой тон, чтобы они служили ему не за страх, а за совесть. Такая служба и вернее, да и казне дешевле обходится…
Вот и теперь, отправляя Воейкова в Углич, боярин старался воздействовать именно на душу его.
– Мне нужно точно самому знать, что творится в Угличе, – говорил он, ласково глядя в глаза подручному. – Бояться ли нам того, что там происходит, не затевается ли крамола какая…
…Пока Воейков ехал в Углич, всё размышлял об услышанном.
В общем-то, главное, что ему стало ясно из слов боярина, что царевич Дмитрий очень неугоден Кремлю.
Да, он рождён вне освящённого Церковью брака. Однако он является единственным, помимо Фёдора Иоанновича, прямым потомком царского рода, восходящего к Ивану Даниловичу Калите! Пока он жив, положение любого другого царя, возведённого на трон пусть даже и Земским собором с благословения Патриарха – это положение будет оставаться шатким.
Когда малолетний ныне царевич подрастёт – удовольствуется ли он положением удельного князька, если на царском троне окажется человек, не имеющий на то узаконенных вековой традицией прав?..
Даже если у слабосильного Фёдора родится-таки сынишка – он окажется младше Дмитрия!..
К тому же, в этом случае неизбежны вопросы: как так – сколько лет не могла его жена Ирина родить, а тут вдруг и опросталась!.. Не иначе, помог кто… Хоть и благочестива она, и искренне любима всеми, а только когда дело касается выгод, симпатии остаются в стороне. И поползут слухи-сомнения о сомнительности наследника, и тут любой слух окажется на пользу смуте.
В рождении того же Иоанна Грозного тоже ведь не всё ясно, – продолжал рассуждать Воейков. Упорно ведь говорили, что нагулок он…
В общем, как ни крути, а пока жив угличский царевич, в царстве не исчезнет зародыш Смуты.
Так что ж выходит – царевич обречён?..
Как изначально оказался обречённым его небесный покровитель Дмитрий Солунский в период своего земного пребывания, когда в город вошло войско Максимиана?..
Воейкова, конечно не сочтёшь человеком сентиментальным. Он довольно спокойно признавал, что для пользы государства можно казнить кого угодно: и дородного боярина, и красивую женщину, ну а возникнет нужда, так и невинного ребёнка. На всё – воля государева!
Однако поднять руку на царевича!.. Решиться на такое смог бы?..
И, признавая за собой некоторое малодушие, Иван признавался сам себе, что искренне благодарен Годунову, что он поручил эту миссию не ему.
Впрочем, рассуждал дальше Воейков, а что такого сказал ему Годунов, что он вдруг решил, будто убийство царевича предрешено?.. Ничего, из чего следовал такой вывод, он не произнёс.
Годунов просто поделился своими сомнениями, высказал опасение о будущем царства… И просто лишь попросил его, Меньшого Воейкова, убедиться в настроениях угличан.
Ничего царевичу не грозит! Во всяком случае – по повелению Первого государева боярина Бориса Годунова. И если что и случиться, то только по воле Божьей!..
Успокоив себя этой мыслью, Воейков задремал, убаюканный покачиванием возка, в котором ехал.