Действительно, заключение Хасавюртовского договора, а впоследствии подписание Московского договора Президента Ельцина и вице-президента Яндарбиева сделало Чечню де-факто независимой от России. На территории Чечни не действовали общероссийские законы и органы власти. То, что было властью вице-президента Чечни, скорее было фикцией, чем властью. Каждый полевой командир в своих аулах и сёлах устанавливал свою власть, которую считал нужным и сам определял законы, по которым необходимо жить его односельчанам.

Стремясь по советам своих кураторов из Европы и США, откуда шло оружие и откуда приезжали в Чечню мусульманские охотники за русскими (христианскими) головами, продолжать разрывать Россию, в республики Северного Кавказа, Татарстан и Башкортостан через Чечню шла масса религиозной литературы, работающей на развал России, ехали мусульманские проповедники (прежде всего, из Турции) поднимать их молодёжь на джихад с неверными и неверующими. И в России периодически взрывались электрички, вагоны поездов, метро, автобусы и даже самолеты. Бородатые люди с военной выправкой беспредельничали практически во всех городах России.

Торговля наркотиками на территории России стала одним из средств пополнения казны и личных доходов лиц, находящихся якобы у власти в Чечне. А поток наркотиков из Афганистана не иссякал, а пополнялся – только трави этих русских и христиан. Отбор нефти из азербайджанской трубы, проходящей из Азербайджана в порты Чёрного моря, тоже был значимой статьёй обогащения боевиков. А ее переработка и поставка в Россию шмурдяка в виде непонятного бензина с самым низким октановым числом, калечащим двигатели автомобилей, из переработанной на самодельных заводах нефти, обогащало многие тейповые кланы Чечни.

Выполнять условия Хасавюртовского договора о передаче пленных никто из полевых командиров не желал. Да и, понимая, что с Россией теперь весьма сложные отношения, основной проблемой стало строительство дороги в дружественную Грузию, единственный путь, связывающий независимую Ичкерию с дружественными странами Европы, США и дружественными странами арабского востока. И поэтому большинство пленных направлялись на строительство этой дороги. Сложно было в тот период в Чечне найти дом, где-бы не использовался рабский труд проданных и преданных солдат, военнопленных или украденных с территории России простых людей.

Огромная гусеница военнопленных растянулась длинной лентой по горной дороге от Итум-Кале в сторону границы с Грузией по пробитой недавно в скалах вдоль реки Аргун дороги. С двух сторон спереди и сзади колонну охраняли цепочки одетых в чёрное боевиков с оружием. Впереди на добротном скакуне горной породы восседал начальник, сзади колонну замыкали две шеренги боевиков, которые или подгоняли отстающих или пристреливали тех, кто не мог идти дальше. Давно закончилась более или менее сносная асфальтовая дорога и теперь многие пленные, оставшиеся без обуви, сбивали себе ноги в кровь по камням на горных тропах. Одежда на пленных была разнообразная, вместо хорошей добротной армейской одежды многие шли в тапочках, калошах, просто с примотанными картонками на ногах. Форма не отличалась новизной. Все, что было возможно и исправно, боевики давно отобрали у пленных, оставив только невоенное или ни к чему негодное рванье, данное, чтобы прикрыть тело от палящего солнца. На головах у многих были свёрнуты шапки из старых газет или просто бумаги, но большинство пленных брели с открытыми безжалостному августовскому солнцу давно нечёсаными и немытыми лохмами, подставляя солнцу свои выцветшие на солнце русые, светлые и тёмно-русые волосы, глядя на все вокруг, как правило, своими синими, серыми и зелёными, но уже выцветшими от мучений глазами. Многие шли, опираясь на палки, некоторым помогали товарищи, ведя под руки.

Начальник колонны на прекрасном скакуне, ехавший всегда впереди и лишь изредка снисходивший доехать до хвоста колонны, бригадный генерал Алибек Хоерхоев и не скрывал о том, что пленных гонят строить дорогу из горной Чечни в Грузию. Что там уже работают многие русские пленные, взятые в плен в 95 году, но их осталось мало, так как там очень высокая смертность и теперь, когда Ичкерия добилась фактически независимости от России, эта дорога независимой Ичкерии для связи с миром, поэтому туда направляются все пленные и захваченные гражданские. Правительство вынуждено было за деньги выкупать русских рабов, как рабочую силу, в семьях, в отрядах боевиков и отправлять на так нужное строительство.

«Мы победили Россию, она капитулировала, но ее территории вокруг нас и это нас раздражает, а нам нужна нормальная дорога для общения с другим миром, другими исламскими странами. Вы, дети шакалов, разрушали наши дома, наши селения и теперь должны своим трудом искупить вину перед нашим народом! – любил Алибек говорить, построив перед движением всех пленных, – а потом вы будете восстанавливать наши дома, нашу многострадальную, разрушенную вашими руками, страну».

Он это говорил, обращаясь к шедшим в конце колонны пленным офицерам, с которыми любил беседовать, сидя на коне, свесив ноги на одну сторону и держа в одной руке автомат, другую положив на огромный нож на поясе. Пленные офицеры, старшим среди которых был выделяющийся капитан 2-го ранга Кузьма Гусаченко, шедший с перевязанной белой тряпицей головой, с запёкшейся кровью, молча слушали и понимали, что впереди их ничего хорошего не ждёт, несмотря на то, что Хоерхоев обещал всех освободить после окончания строительства дороги до Шатили и восстановления Ичкерии. Но что можно ожидать от чеченца, когда он что-то обещает? Обмануть гяуров, христианских свиней или шакалов, как чеченцы называли русских, у них считалось даже за некоторую доблесть. И все знали, что грош цена обещаниям, данным не только пленным, но и зафиксированным на бумаге, на государственном уровне межгосударственным договорам.

Кузьма, да и многие пленные уже знали, что подписан Хасавюртовский договор, по которому Россия должна до конца года вывести свои войска из Чечни, что теперь Россия предоставила Чечне политическую самостоятельность и обязалась не вмешиваться в дела Чечни. Чеченцы считали этот договор победой над Россией. В Чечне до очередных выборов правит бывший вице-президент Зелимхан Яндарбиев. Все пленные знали, что по этому же договору чеченцы и российские власти обязались обменять всех пленных на всех, в том числе, русские обязались выпустить из тюрем даже бандитов, совершивших уголовные преступления на территории России. Но где-то, как всегда, что-то не сработало. Да и не могло сработать при наплевательском отношении чеченцев к подобным договорам. И, в нарушение всех договоров, вместо обмена большинство пленных со всей Чечни направлялись на строительство «дороги жизни», как называли ее сами чеченцы. Пленных еще в Грозном собрали в большую колонну и погнали через посёлок Гикаловский и далее в Аргунское ущелье. В эту же колонну попал и Кузьма, куда его сдал, как вещь, полевой командир Найзула Исрапилов, которому он доверил свою судьбу в Грозном, чтобы спасти своих людей. Перед тем, как его сдать, ребята Найзулы сняли с бессознательного и связанного Кузьмы новые берцы, берет, куртку с подполковничьими погонами, дав взамен старые домашние войлочные тапочки с дырками меньше на три размера и зеленую порванную выцветшую куртку с американским флагом. Руки Кузьме держали постоянно связанными, так как лично Найзула предупредил Алибека об особой опасности Кузьмы.

– Что, подполковник, десантура? А драться умеешь? – спрашивал Кузьму, улыбаясь, Хоерхоев, глядя на порванную тельняшку, – ты у нас самый старший офицер в колонне и должен отвечать передо мной за порядок. Полковников и генералов ваши всех уже обменяли, а на остальных, тех, кто ниже – им наплевать. Даже о вас и не вспомнил никто.

Кузьма тяжело вздохнул и, улыбаясь, сказал:

– Развяжи руки, Алибек, и проверь с самыми твоими хорошими бойцами и можешь убедиться сам, что разговоры не стоят того, чтобы на них обращали внимания.

Алибек в ответ только ухмылялся.

Кузьма, да и все пленные знали, что Грозный был взят в кольцо российских войск и не представлял себе, как незаметно могла огромная колонна почти в пятьсот пленных беспрепятственно просочиться через позиции русских войск на Гиколовский, тем более, что гнали их даже днем, не встретив ни одного блокпоста, ни одного русского солдата, которых, видимо, заблаговременно убрали их командиры, скорее всего, для того, чтобы их личный состав не был поставлен чеченцами в строй колонны, да и не было лишнего шума.

После заявления генерала Пуликовского от том, что Грозный окружен так несколькими линиями, что мышь не может проскочить, все это было довольно странным.

– А мы купили за баксы для вас свободный проход! – улыбался Алибек на вопросы Кузьмы и других офицеров, – ваши начальники продажные люди. Не продается главный начальник – покупаем его зама, не продаётся зам – покупаем начальников на местах. Самые боевые ваши генералы – герои России – те, кто умели договариваться за баксы с нашими генералами. Им хорошо – выполнена задача, получи орден, звездочку на погоны! И нам хорошо – все ушли, все целы и можем снова воевать. Так было со взятием Бамута. Мы его сдали и ушли, а генералу дали звездочку героя. Им платят – они продают все: солдат, форму, вооружение, планы операций, разведданные. Ты, видимо, Гусаченко, не был таким, потому что если бы ты был таким, то сейчас бы не маршировал в этой колонне, одетый в женские тапочки и обноски. А вообще ты с какой дивизии Новороссийской, Ульяновской, Псковской? – проявлял Алибек осведомленность, – мы знаем всех командиров дивизий, их адреса, состав семей.

– С Тверского батальона охраны! – отвечал сквозь губы Кузьма, зная, что к морпехам у боевиков, как и к СОБРовцам, отношение очень негативное.

– Не слышал о такой, надо уточнить! – забеспокоился Алибек.

– А там не дивизия, а один батальон для охраны командного пункта! – чтобы успокоить Алибека соврал с улыбкой Кузьма, – а форма у нас, как у десантуры.

– И что ты, охранник, делал в Чечне?

– А тут объект есть в предгорье. Надо было его найти! – сказал Кузьма, вспомнив объект «Флорида».

– А я думал, что ты пленных или арестованных охранял.

– Нет, этим менты занимаются, а мы военные.

Алибек задумался и отъехал.

Со всей Чечни пленных собирали в Старых Атагах, откуда и начался их общий поход через Гикаловский в горы. Офицеров гнали отдельно и сзади колонны, поэтому они были постоянно свидетелями расправы над теми солдатами, которые не могли идти, падали. Офицеров было всего человек тридцать, остальных или разменяли уже или готовили к продаже за хорошие деньги. Было пять майоров сухопутных, танкистов и лётчиков, капитанов человек восемь, остальные старлеи, лейтенанты и прапорщики.

Впереди всегда ставили Кузьму со связанными руками. Рядом с Кузьмой всегда шли майор-вертолётчик Сергей Кузьмин из Волгограда, и майор-танкист Алексей Гордеев из Торжка. Они, как могли, поддерживали Кузьму.

Кузьма тоже, как мог, старался ободрить всех пленных. Но многие были на грани психологического срыва, особенно после того, как чеченцы показательно расстреляли восемь солдат, попытавшихся ночью сбежать.

Тех, кто не мог идти, чеченцы пристреливали, поэтому и среди солдат и офицеров существовала система взаимопомощи, многие старались вести ослабевших под руки, помогали им, как могли.

Всех офицеров потрясла смерть старшего лейтенанта, командира танкового взвода Мокрецова, который недалеко от Дачи Борзоя внезапно выскочил из колоны и, ни слова не говоря, проскочив мимо опешившего чеченского конвоира, головой вниз бросился со скалы в пропасть.

«Умереть никогда не поздно, – успокаивал Кузьма весь вечер офицеров, потрясённых гибелью товарища, – задача выжить и вернуться в Россию, домой к своим родителям, невестам, детям».

В каждом горном ауле, встречавшемся на дороге, чеченцы колонну встречали выстрелами и радостными криками. Бежавшие за колонной женщины, старики и дети, кричали оскорбления, швыряли в пленных камнями. Несколько раз камни попадали и в Кузьму, один раз в голову и разбили в кровь висок. Это было весьма больно и неприятно.

Приблизительно в это же время в составе пленных солдат появился непонятно откуда Беслан Мирошенко. Кузьма увидел на его голове выцветшую зелёную «мерседесовскую» шапочку Саши Эриндженова, мелькавшую среди идущих впереди солдат, а потом увидел под ней обернувшиеся к нему знакомые, почти родные, улыбающиеся карие глаза Беслана. На лице Беслана появилась улыбка и чёрный глаз подмигнул ему, когда он увидел командира. Кузьма внутренне заулыбался, хотя не мог понять, как и почему Беслан попал в плен. Но присутствие своего человека ободрило его.

На одной из стоянок Беслан незаметно для охраны подошёл к Кузьме.

Новые друзья Гусаченко по несчастью майоры Сергей и Алексей сразу по просьбе Кузьмы отодвинулись в сторону.

Беслан тихо, чтобы никто не слышал, сказал:

– Наш разведвзвод с Осиповичем идёт в горах параллельно вашей колонне. Мы долго вас разыскивали. Мы можем напасть на охрану и увести вас лично, Кузьма Степанович, но всех увести и вытащить мы не сможем. Для этого у нас просто не хватит сил и возможностей. Поднимется на поиски вся Чечня и нам будет не пробиться к своим с таким грузом, тем более что оружия на всех у нас не хватит. А если напасть, то побегут же все?

– Безусловно, побегут! Кто же хочет рубить камни и класть им дорогу? Чтобы вывести всех нужна войсковая операция силой хотя бы нескольких батальонов, что, скорее всего, невозможно в нынешней обстановке. А если увести только некоторых офицеров, их ненавидят больше солдат? – Кузьма посмотрел на своих друзей Сергея и Алексея.

– А за них вы ручаетесь, Кузьма Степанович, что не продадут и не сдадут? Помните Алексея Шмелева – танкового майора? Все это здесь же и было в Аргунском ущелье, когда погибли Кравчук и его друг прапорщик Мышастин.

Кузьма вздрогнул, вспомнив совсем недавние события.

– Да, он обещал меня предать казни, этот выродок и предатель! – как бы себе сказал Кузьма, – а ведь можно его здесь запросто встретить!

Он совсем забыл об этом Шмелёве и его обещании.

– Да Бог с ним! Давайте о деле! У меня времени нет! Как только будет возможность, я или Абубакар дадим знак, что делать и как.

– А как ты то попал в колонну?

– Да меня провел Абубакар, как пленного, – улыбнулся Беслан, – приводят, сдают и получают деньги, и он сдал! Он тоже идет с нашими параллельно вам, и очень переживает за вас. После строительства дороги вас всех, скорее всего, расстреляют или сделают рабами! Есть у нас такие сведения. Нашим вы не нужны, для них мир важнее. А мы своих в беде не бросаем, так вы учили нас – один за всех и все за одного! Осипович в Грозном выкрал Найзулу Исрапилова и прирезал его, как барана, за нарушение его слова. Но жаль, что вам это свободы не принесло.

– Собаке собачья смерть! – ответил почти равнодушно, лишь слегка зло сощурившись, Кузьма. – А где сейчас наша «Тамань»?

– Николай Николаевич вывел всех, включая бронетехнику! Хотя, какой-то дурак и предатель приказал все оставить независимой Чечне. Наши «таманские» ушли не по дорогам, как было обозначено в договорах, а через степи, где их встретили Гиоев и Науменко. В Краснодаре нам вручили почётное полковое знамя. Говорят, что, когда знамя вручали, назвали первым казачьим полком имени Богдана Хмельницкого, а потом всех распустили после того, как только сдали оружие. Обещали собрать через два месяца в Марьинских лагерях, откуда все начиналось, но, скорее всего, собирать не станут, ибо мы никому с нашей казачьей правдой жизни не нужны. Но это слухи, хотя я в них, если честно, верю. Осиповичу из Грозного звонил Науменко. Он же все рассказал и сказал, что вся наша операция по вашим розыскам теперь на совести и ответственности только лично Осиповича. Получится – хорошо, не получится – никого это интересовать не будет. Ни вы, ни мы никому уже не нужны! Нас просто использовали! Для многих руководителей, наверное, было бы лучше, если бы мы здесь сгинули. Осипович набрал добровольцев. Хотели идти все. Но он собрал тех, кого счел нужным.

– А Абубакар, ты говоришь, рядом здесь, тоже идёт с нашими?

– Нет, он идёт с одним чеченским отрядом, идущим в горы за вами, и будет рядом с вами. Но там наши чеченцы. Я скоро уйду отсюда к нашим. Им надо всё рассказать. Главное, что мы убедились, что вы в этой колонне и теперь мы можем спокойно выполнить свою задачу.

– А что, ещё есть колонны? – усмехнулся Кузьма.

– Да, каждый день идут к Итум-кале. То 100 человек, то 200, то, как у вас, больше.

– А Борзоева Мовсара не видно и не слышно? Что там?

– Нет пока, он же теперь Ахмед Гарсов, вроде как, и живет в Ингушетии на плато, пасет овец. Где он, что делает, мы пока точно не знаем после его похода в Миндальное с этим убийцей стариков. Но выходить после вашего освобождения придётся, скорее всего, через плато старика Гарсова на Ингушетию и далее в Северную Осетию, а там через Гиоева – он обещал нам коридор, если выйдем. Возможно, что там его и встретим! – улыбнулся Беслан.

Кузьма задумался. Вспомнил Гиоева.

– Наш разведвзвод здесь? Потом, Маныла, Саша Эриндженов? Остались или ушли? – спросил он.

– Эти все здесь! – усмехнулся Беслан. – Девчонок терских и парней мы отправили на Кубань, авось, приживутся. Только Настёна и Василиса пошли с нами. Да и кто захочет сейчас здесь оставаться? Вокруг Червлёной уже колы с головами тех, кто воевал в отряде Бакланова, – шмыгнул носом Беслан, – один Маугли ушёл со своими из отряда Бакланова в родную станицу. Что с ним – не знаем! Предали здесь нас и наших! Скорее всего, плохо там сейчас. Остальные все наши на Кубани. Кроме тех, кто здесь. Да и вас мы никогда не бросим! – Беслан усмехнулся.

Кузьма незаметно пожал Беслану руку.

– А как ты будешь уходить?

– Да как получится! Сымитирую что-нибудь, возьму пару их жизней, если получится, уж больно они мне не нравятся. Не воины, а охрана. Лютуют!

Кузьма почувствовал, как Беслан тихо вложил ему у руки боевой гвоздь.

На вопросительный взгляд Кузьмы он ответил:

– Пригодится! У вас же руки связаны, а там одна грань заточена, можно перерезать! – шепнул он и, как ни в чем не бывало, встал с земли, отряхнулся и направился к месту, где отдыхали солдаты.

– Продолжить движение! – прокричал громко Алибек, и конвоиры стали автоматами и нагайками поднимать уставших пленных. Беслан побежал в свой солдатский строй.

– Продолжаем движение! – кричали конвоиры, щедро раздавая удары нагайками налево и направо.

Встали в строй Алексей и Сергей рядом с Кузьмой. Они ни о чем его не расспрашивали, да и он раньше времени ничего не хотел говорить. Сказал, что бывший сослуживец, тоже пленный.