– Товарищ подполковник, я вам десятый раз повторяю, что гибель группы Кравчука висит на вашей совести! – жестким голосом выговаривал полковник Стрельцов, расхаживая взад и вперед по кабинету, прибывший из Москвы от самого начальника главного управления всей разведки в Чечне, – вы своими безграмотными действиями поставили под угрозу срыва мирные переговоры, ведущиеся под руководством самого Президента России и бездарно подставили и погубили людей. Об этом будет доложено командованию антитеррористического центра, которому ваши структуры теперь подчинены. Что вы можете по существу дела мне сейчас сказать?

Сказать, а не военное – доложить – резануло уши присутствующих офицеров. В кабинете на разборе находились четверо: полковник Стрельцов, Алексей Бармотин, Кузьма и Николай Николаевич Носов.

Говорить Кузьме было нечего, оправдываться в таких ситуациях он не имел желания, да и никогда не делал этого. Так уж повелось еще от отца – оправдывается виноватый, а Кузьма, хотя и чувствовал себя именно виноватым за гибель своих людей, оправдываться не имел никакого желания. Настроение после неудачного похода в Аргунское ущелье и потери близких людей было самым паршивым, поэтому на заданный вопрос и прозвучавшие обвинения он ответил коротко:

– Вину свою осознаю, поэтому прошу отстранить от руководства отрядом. Вот мой рапорт. Я осознаю степень своей вины и ответственности и ни на кого не намерен их перекладывать и, тем более, кого-либо подставлять! – Кузьма положил слегка скомканный листок, написанный каллиграфическим штурманским подчерком на стол, накрытый зеленым сукном, и пригладил его сверху своей мускулистой с небольшими белыми волосками рукой, – прошу только, товарищ полковник, разрешить продумать, как выручить моего бойца матроса Семенова, все еще находящегося в плену у боевиков. Это сегодня меня гложет больше всего.

При слове «матроса» полковник почему-то поморщился и как-то зло посмотрел на Кузьму. Носов и Бармотин опустили головы.

– И, – продолжил Кузьма, – мне лично необходимо доставить находящегося у нас в плену Кож-Ахмеда Исламхаджиева полевому командиру, работающему с нами, – сказал и, улыбнувшись, добавил, – с которым у нас об этом есть договоренность. Наверху об этом знают и утвердили. А затем через него, возможно, и решить вопрос обмена пленных чеченцев на нашего пленного матроса Семенова.

Бармотин дернул Кузьму за штаны и зло посмотрел на него. Кузьма понял, что сказал что-то не то и не так, что Бармотин недоволен и, видимо, планирует решать эти задачи без надоедливого полковника из другой структуры.

– Не понял! – вскипел, закуривая «Беломорканал», полковник, – что у вас за договоренности с этими Исламхаджиевым, полевым командиром, работающим сегодня на вас, а завтра на боевиков и прочими бандитами? Насчет вашей договоренности с каким-то центром я первый раз слышу! И у вас теперь есть только один центр, которому вы подчиняетесь – это антитеррористический центр ФСК! Потом, мне стало очень интересно, что это за непонятный план, что не согласован ни со мной, курирующим вашу группу, ни с моим руководством – обмен шестнадцати пленных бандитов на одного нашего, который, возможно, уже даже труп? Да и не будем мы из-за одного солдата, – он сделал упор на слове солдат, – мешать руководству проводить сложнейшие переговоры! Он же не профи, а просто солдат, который не представляет на фоне результатов переговоров особой цены!

Кузьма поморщился, на его скулах заходили желваки, что было показателем того, что слова полковника достали его до самого сердца.

– Я надеюсь, что пока не труп. Я почти уверен. Я бы сотню этих бандитов обменял на одного Семенова ничуть не задумываясь, если бы решать этот вопрос было доверено мне. И если для вас и вашего руководства жизнь Семенова не представляет особой ценности, то для меня, взявшего ответственность за его жизнь перед родителями и казачеством Кубани, все это далеко не так! – ответил Кузьма, взъерошившись и опустив вниз глаза.

Бармотин опять дернул Кузьму под столом за штаны и шепнул на ухо:

– Не заводись! Это вредит делу!

– Вот поэтому, слава Богу, вам, Гусаченко, ничего больше не доверяют и никогда не доверят в нашей разведке! – полковник мерил шагами кабинет, пускал куда-то вверх дым и о чем-то думал. Кабинет заволакивало дымом. Потом, наконец, видимо, найдя мысль, продолжил, – что у вас тут творится – мне совсем непонятно! – он развел руками и скорчил такое лицо, что Кузьме расхотелось что-либо ему объяснять, посмотрел на Бармотина, сидевшего рядом с Кузьмой, – вы, российские офицеры, ведете какие-то переговоры с бандитами, у которых руки по локоть в крови русских солдат! Вы договариваетесь с ними, выдаете им какие-то обещания, кстати, ничем не подкрепленные, вы ведете какие-то дела и переговоры без согласования с высшим руководством в Грозном и в Москве! Я не понимаю и не желаю этого понимать! – перешел он на низкий фальцет и воткнул с силой папиросу в пепельницу, а потом, достав новую папиросу, снова закурил, – меня направили сюда разобраться с вашими художествами и крупными для отряда спецназа ГРУ потерями профессионалов. Ваши действия сегодня соизмеримы с настоящей изменой. И могут квалифицироваться именно так. Это я вам, как чекист, говорю!

Не выдержав, встал Алексей Бармотин.

– Извините, товарищ полковник! Я же хочу вам напомнить, что нас учили в нашей бурсе, что разведка – это решение невозможных, не решаемых другими способами задач по нейтрализации руководства противника, его дезинформации и добыче необходимой информации всеми дозволенными и недозволенными средствами! И обвинять в этом нас, выполнявших указания своего руководства, утвержденные нашим начальником полковником Вересовым и согласованные с Москвой, по меньшей мере, по-моему, некорректно. Насчет потерь – мы сами осознаем и принимаем упрек в свой адрес. Для нас эти потери, действительно, значимые и большие. Мы не привыкли терять столько людей сразу и поэтому все ваши упреки принимаем. Насчет измены – так это, пожалуй, не к нам, а к тем, кто сдал боевикам наш центр в Урус-Мартане со всем оставленным по приказанию вашего центра вооружением! Мне бы очень хотелось разобраться с этим, но у меня сегодня задачи другие. Времени нет!

Кузьма с недоумением посмотрел на Бармотина, ибо ничего не знал о сдаче боевикам центра «Юг», а тот в ответ ему лишь слегка подмигнул, прищурив невидимый полковнику глаз.

– А нас учили в нашей бурсе, – полковник усмехнулся и выпустил верх клубок дыма, – что враг в любой обстановке остается врагом и его необходимо уничтожать! Самый хороший враг – это мертвый враг. И потери, действительно, у вас очень большие и отсюда наши претензии. Вот наши чекисты работают – любо дорого посмотреть. И есть результаты. А оставление вашего центра – это была техническая необходимость, не зависевшая от нашего центра.

– Я прошу прощения, товарищ полковник! Видимо, у нас с вами были разные бурсы. Вы к нам перешли из другого ведомства, называемого в простонародье конторой, а мы воспитывались немного по другим канонам и принципам. И наши учителя считают, что если из врага можно сделать друга, то это надо делать и максимально использовать его возможности и знания. Нам это выгодно, и мы должны ему помочь. Нам выгодно противопоставить их руководству и с его помощью решить многие наши проблемы внутри их руководства. Мы должны использовать каждый шанс, чтобы их ослабить.

Полковник подошел к столу, посмотрел на Бармотина и тихо сказал:

– Бармотин, проснитесь! Война закончилась, и мы победили! Теперь надо принимать капитуляцию и отдать под суд всех, развязавших эту бойню! Этот полевой командир, так и не названный вами, видимо, не последний человек в их руководстве и связи с ним могут повредить нашему ведомству и стране в целом. Вы что, действительно, не понимаете, что он и его люди, его действия против нас только дискредитируют вас и всех нас?

Для Кузьмы все проблемы улетели куда-то в сторону. Он уже смотрел в окно – там был яркий солнечный день. В небе не было ни тучки. А думал он об Аленке и начавшем уже проявлять свой нрав, не родившемся пока, Иване Кузьмиче. Он уже придумал имя будущему наследнику славной фамилии Гусаченок – Иван. Нейтральное, правильное чисто русское имя. «Иванушка» – подумал он и на душе стало легче. Слова в кабинете до него доносились уже через какую-то вату, не воспринимаемые мозгом. Он встряхнул головой и снова вернулся в кабинет.

– Наша задача не мести хвостами перед этими Хутиевыми, Басаевыми, Борзоевыми, Гелаевыми, Исламхаджиевыми и прочими, а жесткой рукой навести порядок в Чечне, чтобы больше никогда, обратите внимание, никогда они больше не поднимали головы! Это республика в составе России, в которую уже вложены и будут вкладываться в дальнейшем огромнейшие средства. У руководства страны есть определенные планы в отношении этой республики.

– Товарищ полковник, разрешите мне все же провести переговоры? – упрямо сказал Кузьма, не вставая, нахмурив брови, – раз уж у нас идут переговоры только об обмене матроса Семенова на захваченных мной боевиков, находящихся сейчас в нашем лагере, кроме Исламхаджиева, которого нам лучше все же передать им для дальнейшей борьбы внутри банд подполья, внесения к ним раскола. И кроме этого, – Кузьма хотел напомнить о своих людях, находящихся на оперативной работе внутри бандформирований – Канокове, Абубакаре, Али, Лечо.

Но Бармотин, поняв, что Кузьма опять в порыве гнева может ляпнуть лишнее, еще раз резко дернул его под столом за штанину, наступил ногой на ногу и прижал незаметно внешнюю часть руки к губам.

Кузьма на полуслове прервал свою речь и стал говорить о чем-то постороннем, о том, что отряд «Тамань» следует переформировать, дать небольшой отдых, разрешить его людям съездить домой на Кубань – раз идет перемирие и если в услугах отряда Центр больше не нуждаются, пройти усиленную специальную и горную подготовку, провести отработку специальных навыков, назначить более компетентных руководителей. Он попытался объяснить то, что отряд с марта не выходит из боев.

Николай Николаевич усиленно, все записывая в клетчатую тетрадку, прошитую нитками, молча кивал головой.

– Вам здесь понадобятся навыки только в несении караульной службы, а с этим, надеюсь, вы справитесь, больше ничего вам доверять нельзя! – резко сказал полковник, – более вас посылать в горы мы не планируем! Будете заниматься караульной службой по охране объекта «Север» и все! С такими огромными потерями вы, Гусаченко, растеряете весь отряд, и я предложить вам ничего другого просто не могу! Спецназовец сдался в плен! Да такого никогда в истории спецназа не было! У нас всегда наши сотрудники имеют на крайний случай altima ratio – последний довод! – полковник Стрельцов посмотрел внимательно на Кузьму.

– Отряд Кравчука попал в подготовленную засаду. Вырваться не было возможности, была возможность только погибнуть! Семенов был ранен, без сознания! – встав, запальчиво стал защищать своего подчиненного Кузьма, и рядом с первой папиросой воткнул вторую.

– И это не оправдывает его! В разведке у каждого разведчика должен быть, так называемый, последний довод altima ratio – ампула с ядом или последний патрон, если вы не знаете! И каждый разведчик при захвате обязан их использовать по прямому назначению!

Кузьма недоуменно посмотрел на Бармотина, тот лишь пожал плечами. По его лицу Кузьма понял, что лучше не спорить и не тянуть это никому не нужное совещание.

– Совещание закончено! – подытожил результаты полковник, – вам и вашему отряду, подполковник Гусаченко, оценка двойка с минусом за ваши неквалифицированные, непрофессиональные действия! Жду письменного доклада обо всем произошедшем за последнюю неделю, начиная с пропажи у боевиков полковника Вересова. Двойка вам! Так оценивает вашу деятельность руководство антитеррористического центра! Награждений для вас никаких не будет! Вот ваши наградные листы! – он взял стопку и порвал ее пополам и бросил на стол порванные бумаги, подписанные Кузьмой и Николаем Николаевичем.

Кузьма скрипнул зубами, а Николай Николаевич попросил разрешения остаться для беседы наедине, так сказать, как чекист с чекистом.

Бармотин и Кузьма с громким шумом отодвинули свои стулья и, громко стуча по деревянному полу своими ботинками-берцами, вышли из прокуренного кабинета.

– Кузя, давай ко мне – есть дело! – прошептал на ухо Бармотин, и они направились в его кабинет.

Прежде, чем начать разговор, Бармотин достал нарышкинскую коробочку и щелкнул тумблером.

– Теперь можем говорить! Хорошая коробочка! – сказал он, выдохнув воздух, – так хотелось врезать со всей пролетарской ненавистью по этому «квалифицированному» кумполу! Перевели к нам из ФСК на укрепление и наше, как они любят говорить, курирование! А у них принципы работы совсем другие, задачи по-другому ставятся и решаются. Принес к нам какую-то склочную систему. Пытается вербовать наших людей, кстати, и твоих вызывал. Я ему агентуру нашу не сдаю и тебе прямо сейчас говорю, что война этими перемириями не закончилась, все эти перемирия не более, чем блеф. Опухоль не рассосалась, а лишь усугубилась. И ее, хотим мы или нет, придется удалять. Иначе России не быть на Кавказе! Пока мы не создадим им противостоящие силы из местных – ничего не получится. А решать свои задачи и строить новую жизнь смогут только сами местные, ничего мы им из Москвы насадить силой не сможем. Слишком сильна у них система внутреннего противодействия внешнему врагу. Только местные смогут бороться с ними у себя дома. Мы для них здесь инородные предметы, против которых начинают бороться даже женщины и дети! – он покачал головой, потом тряхнул чубом.

– Да я и сам видел в Аргунском ущелье – силы-то к ним идут сейчас на подкрепленье! – перебил Кузьма Бармотина, – оружие доставляется. Какое перемирие? Какая победа? Потрепанные отряды и раненые отведены во все боковые ущелья Аргунского, Введенского и Ассовского ущелий. Идет огромная масса вооруженных наемников – пакистанцы, афганцы, боснийцы, албанцы, арабы всех мастей, негры и даже просто наемники со всей Европы, Азии, Африки и Америки. Они собирают всех подонков против нас. Каких только зверей мы там не видели? Похоже, против нас воюет сегодня весь «цивилизованный» мир. Неужели этого в центре понять не могут? Да, кстати, Алексей, наведи справки по нашему офицеру-танкисту, выпускнику ульяновского гвардейского танкового училища! Имя его Алексей Шмелев, попал к ним в плен в Грозном в конце 1994 года. Похоже, принял ислам и его второе имя Шамиль. Выходил с нами на связь из отряда «Фатх», который нас зажал там на хребте, откуда мы еле ушли. Причем, обрати внимание, Алексей, какая-то гадина из наших перебросила этот отряд, видимо, нашими же вертолетами нам на пересечку и помогла взять нас в клещи! Этот отряд принадлежал арабу Абу Баккару и состоял в основном из арабов, но среди них были и чеченцы, и русские. Меня они назвали теперь кровником отряда Абу Баккара. Будут искать. Кому-то из наших, возможно, было очень выгодно уничтожить наш отряд. У меня после длительных размышлений сложилось такое мнение! – Кузьма развалился на стуле, замолчал и посмотрел в глаза Бармотину.

– О, Боже, как мне надоело воевать не только с боевиками, но и с нашим предательством! Да где это видно, чтобы русский офицер продавал своих, за деньги? Воистину, в какие лихие времена мы живем? – лицо Бармотина стало внезапно жестким и непроницаемым, – я думаю, что тебя в горы при такой обстановке пускать пока, наверное, не стоит! Посиди здесь, отдохни немного! Мы немного набрали силы, к нам перебросили профессионалов из Таджикистана и с Дальнего Востока. У меня есть групп пять готовых к действиям в тылу врага. Авось, справимся без тебя, а ты заодно отдохнешь! – он испытывающее и с благодушной улыбкой посмотрел на Кузьму, – расслабься, пока Аленка здесь, и радуйся жизни. Отдохни! Мне поможешь по хозяйству, да и по общению со Стрельцовым – не бери в голову!

Кузьме даже стало немного не по себе от таких слов Алексея, лицо его сжалось, а желваки заходили.

– Ты знаешь, Алексей, я бы с большим удовольствием вернулся на Кубань и забыл бы эту Чечню, как кошмарный сон. Сто лет она мне не снилась! Я же, вроде как, в запасе? Ордена и звания мне не нужны. Но находясь там, общаясь с ними и с нашими людьми, попавшими под этот Молох, я понял одно, что если мы сегодня не остановим эту гадину, эту заразу здесь, то завтра она захлестнет нас, всю Россию и мою Кубань, в том числе, одной из первых. А там, можешь поверить мне на слово, уже стало горячо. И тот, кто не понимает этого – тот слепец или предатель нашего народа и нашего государства!

– Вот и казаки считают себя уже нашим народом, – рассмеялся Алексей, от чего Кузьма даже покраснел, – а то у вас там появились сейчас самостийники, которые другого не видят, как объединения с ненькой Украиной, и уже считают себя не совсем нашим народом. Считают, что мы русские – не славяне, а помесь финнов с татарами. А ты молодца – правильно понимаешь текущий момент! Не то, что эти из конторы – наводят тень на плетень и плетут такие кружева, что сразу не поймешь, надо сильно думать! Ну, да и мы не лыком шиты! Но, должен тебе заметить, – он улыбнулся, – что, учитывая обстановку, ты понимаешь правильно, как, впрочем, и наши яйцеголовые умники и руководители из стекляшки, – он улыбнулся, – которые все же, несмотря ни на что, нас поддерживают, позволяют решать задачи и понимают, что мы здесь не в игрушки играем. Наше с тобой руководство из Москвы приняло решение на проведение операции в период перемирия. Но об этом потом! Давай сначала о твоем последнем походе! Надо помозговать все как следует! Жаль Вересова – нет и известий от него, боюсь, что его, как свидетеля, зачистят!

Кузьма покраснел немного от похвалы и стал в красках и с эмоциями подробно рассказал Алексею о своем последнем рейде, о встрече с Борзоевым, о чудесном освобождении Осиповича, о старике-пастухе ингуше Гарсове.

Бармотин сопел и что-то записывал в свою тетрадку с кожаной обложкой, аккуратно ее закрыл, потом внезапно встал, достал из сейфа бутылку коньяка и два стакана, поджал слегка губы и сказал:

– Давай, Кузьма, по русскому обычаю помянем Мышастина и ребят Кравчука!

– Я же не пью, Алексей! – недоуменно, ответил Кузьма, – у нас казаков сухой закон в походе!

– А тебя никто пить и не заставляет, Кузя! Если думаешь, что я тебе еще налью – ты заблуждаешься! Тем более, – он посмотрел на часы, немного помолчал и внезапно сказал, – тебе с Осиповичем и Мирошенко снова в горы сегодня ночью, если, конечно, согласен!

Кузьма хотел что-то ответить, но, услышав последние слова, резко остановился и ничего не сказал.

В дверь постучали, и зашел Осипович, который хотел что-то сказать, но Бармотин его остановил жестом.

– Закрывай дверь, Миша, и садись к столу! Будем поминать ваших и наших хлопцев!

Алексей плеснул на самое дно граненых стаканов ярко-красную жидкость, которая в свете настольной лампы стала даже кровавой, достал из стола открытую банку белорусской тушенки и начавший затягиваться плесенью черный хлеб.

– Я все это держал для твоей встречи, Кузьма! Давай понемногу помянем наших ребят! Видите, как здесь все изменилось? Я понимаю, что у вас в отряде принципы, но это не пьянство, просто надо помянуть по нашему обычаю погибших ребят! – виновато сказал Алексей, нарезая хлеб.

Кузьма поднял свой стакан, опустил голову и тихо сказал:

– За ребят!

– За ребят! – глухо сказал Осипович.

– За ребят! – повторил Алексей.

Они выпили, не чокаясь, но закусывать никто не стал. Хороший коньяк непривычно обжег горло Кузьме и отдался своим специфическим запахом. Он на минуту затаил дыхание и вытер рот рукой.

– Русский солдат Соколов после первой не закусывает! – рассмеялся Бармотин, видимо, вспомнив фильм по рассказу Михаила Шолохова «Судьба человека».

Он потянулся, вытер рот и потом, как бы нехотя, заговорил:

– Слухайте теперь меня, братья-казаки, внимательно! Пока вы были там, я все же слетал в столицу на встречу с нашим руководством, – глаза Бармотина сузились, и он положил свою руку на руку Кузьмы, – есть у нас сегодня три проблемы, которые мы можем решить только там, в горах, а не просиживанием штанов здесь. Не буду вам читать политинформацию, но, судя по всем признакам, эту войну мы уже проиграли! Поверьте старому волку и моей интуиции. Проиграли не в военном плане, а в идеологическом! И нас сегодня уже сдают! Кто-то делает деньги на крови нас и наших солдат. И то, что мы прошли всю Чечню, заняли все города, поселки, станицы и аулы – еще ничего не значит! Дух чеченцев, как ты имел возможность убедиться, – Бармотин встал и нервно заходил по комнате, – дух сопротивления не сломлен, глаза пылают ненавистью к нам, как к захватчикам! Да-да! Именно так они нас и воспринимают! И против нас сегодня все: и весь цивилизованный мир и исламский мир, и сами чеченцы, и даже наши средства массовой информации и политики и теперь, ко всему прочему, появились у них союзники в нашем высшем руководстве. С устранением их Президента война не закончилась, а лишь видоизменилась, я бы сказал, обострилась. К власти пришли более жестокие руководители, которые с нами договариваться не собираются ни при каких условиях. Мы считаем, что мы вроде победили, раздаются награды, звучат бравурные марши, а они лишь сосредотачиваются для нанесения ответного удара и это ты мог видеть сам. Через Грузию, да что там Грузию, из России, прямо с заводов идет непрерывным потоком новое оружие, боеприпасы, продовольствие, подкрепления в живой силе. Они в горах, вы сами видели, готовятся к ответному удару. И поэтому наша задача, как объяснили мне там, – Бармотин показал большим пальцем правой руки наверх, – оставить здесь, прежде всего, свою агентуру, именно на случай такого развития ситуации. А для этого нам просто необходимо привлечь к нашим делам и реабилитировать в глазах чеченцев моего друга по предыдущей службе и нашего, надеюсь, будущего сотрудника Мовсара Борзоева, а, следовательно, Магомеда Гарсова. Оперативный псевдоним Борзоева по бывшим нашим делам в Афгане – «Кречет». Для всех – и наших и их – он мертв и это хорошо, если вместо него появился другой человек с чистой биографией и его знаниями и навыками. Есть решение использовать его возможности по максимуму, сделать командиром небольшого, но мобильного и хорошо вооруженного отряда на границе Ингушетии и Чечни. Прикрытие стариком Гарсовым, смена фамилии играет нам на руку. Необходим хороший разговор с ним, я бы полетел сам, но я здесь под колпаком у этого центра, поэтому я могу доверить лишь вам, моим друзьям, эту сложную и щепетильную миссию. Больше к Борзоеву идти некому – или я или вы. Это наш шанс решить многие проблемы в дальнейшем при резком ухудшении ситуации. А я буду прикрывать вас и ваших ребят здесь и делать эту весьма почетную и нужную стране и нашему делу работу, за которую, как ты слышал, никаких наград не дают! В лучшем случае похоронку отправят, наказания не в счет за хорошие дела! – Бармотин усмехнулся и продолжил, – поэтому ночью улетаете к Борзоеву, вернее, к Гарсову или «Альпинисту» – оперативный псевдоним утвержден в дальнейшем центром для общения с ним. Главное – это реабилитация его в глазах чеченцев! Придется, наверное, идти с ним в Миндальное, там будет решаться его вопрос. Его раненого человека отправляешь мне на лечение, он будет вам мешать, а сами, если договоришься с «Кречетом», а вы должны договориться, перебираетесь в Миндальное. Там, по-моему, клубок проблем «Альпиниста» и его людей, и его необходимо вам всем размотать! Я вам туда брошу вертолетом Исламхаджиева, пока у нас его конторские не забрали, и немного твоих людей по вашему указанию. Скажете мне конкретно кого! – он почесал начавший седеть висок, – а как решит сам «Альпинист» со стариками из Миндального свою проблему – его дело, но он парень умненький и законы гор знает хорошо, ибо впитал их с молоком матери. И ходили мы с ним не один раз за линию и защищали друг другу спины и поэтому я ему верю, как самому себе. А то, что там его предали, а это не прощается, и он будет с нами. Я уверен в этом! Этого вам объяснять не надо!

Осипович отрезал кусок хлеба, положил ножом себе сверху тушенку на хлеб и, наклонившись над столом, откусил большой кусок. Бармотин затих, ожидая, пока Осипович закончит трапезу, а Осипович, увидев, что на него внимательно смотрят, чуть не поперхнулся и, прожевав, улыбнулся.

Кузьма прокашлялся и приготовился слушать дальше.

Бармотин остановился и внимательно посмотрел на Кузьму.

– А ты, брат-казак, со мной согласен?

Кузьма вздрогнул от неожиданности обращения. У него давно такие мысли вертелись в голове и события последних недель лишь подтвердили это. Он опустил голову, посмотрел на свои сбитые руки и тихо ответил:

– Думаю, что ты прав!

Бармотин качнулся немного вперед на носках ботинок и продолжил дальше:

– Вторая проблема – у нас появились во время перемирия неопознанные самолеты с нашими опознавательными знаками и с включенной системой паролирования, бомбят в основном мирные чеченские селения, те, которые не примыкают к боевикам и не поддерживают нас! Откуда эти самолеты берутся, никто не знает, но геморрой доставляют очень большой! Прилетают со стороны России две сушки с нашими опознавательными знаками и бомбят по ночам именно мирные селения, откуда потом люди уходят массово к боевикам. Два-три дома в кирпичи с людьми, женщинами, стариками. Вся молодежь из селений, уже не слушая стариков, уходит мстить нам к немирным чехам. После этого там, естественно, сопли, слезы и куча правозащитников и корреспондентов снимают зверства русских оккупантов и крутят по всему миру – мол, смотрите, какие это звери! Наши пернатые в полном отказе, что они – это не они и не знают, кто вообще бомбит и откуда имеет наше опознавание! Конторские с ног сбились и ничего не могут установить! Все в полном отказе. Одного ВВСного полкана командира части шуганули со службы, а налеты продолжаются. А вот тут у нашего руководства с Москвы и появилась идея один самолетик сбить и посмотреть, а кто это там внутри находится? Что за НЛО к нам прилетело непонятно откуда? И кто это нам так все показатели в нули сбрасывает, не говоря о прочих проблемах? Прилетел намедни офицерик из Центра с новым экспериментальным ПЗРК – гуру в этом вопросе – вот и пойдет с тобой искать приключений. Зовут его Славик, оперативный псевдоним «Укроп» и все – больше о нем ничего!

– А если это все же свои бомбят? – с сомнением спросил Кузьма, – своих сбивать?

– Тем хуже для них, ежели они вместо помощи нам оказывают помощь чехам! – нахмурил белые брови Бармотин, – вот тогда мы выясним, кто им что приказывал и за какие деньги они выполняют эти полетные задания? Но главное, если удастся все же сбить самолет, необходимо достать этого пернатого живым и доставить сюда. Застрелиться он не должен и убить его нельзя! Именно для этого и именно вас с вашими людьми и посылаю! С одной стороны, для реабилитации, так сказать, а с другой стороны, ты уже показал себя зрелым командиром спецназа и разбираешься, что к чему. На мякине тебя не проведешь! Верю тебе, как себе и доверяю жизнь этого «Укропа» – важный он человек и нужный! Нельзя опозориться, как с Вересовым и с Нарышкиным!

Кузьма не привык, чтобы его хвалили и, поперхнувшись, тихо сказал:

– Ты смотри меня, Алексей, не перехвали! А то и так не знаю, как на Кубани в глаза смотреть буду родителям погибших ребят!

Бармотин повел головой и продолжил:

– Ну, а третья проблема у тебя своя! Но без Борзоева-Гарсова, видимо, ты ее решить не сможешь. Семенова все же выручать надо, и он тебе в этом лучший помощник и, потом, у него есть масса вопросов к Шамилю. Исламхаджиев здесь много интересного уже рассказал. А любые языки мы еще в бурсе развязывать научились. И если нам удастся вывести из строя с помощью Борзоева-Гарсова, вернее, «Альпиниста», некоторых ведущих командиров из их руководства, то можно думать и о победе. А пока этот Шамиль сидит у нас занозой в заднице с кучей неуправляемых арабов и ЦРУшников. И еще, чтобы ты знал: у этого Шамиля наша ГРУшная подготовка, – Бармотин поморщился, – наши спецы готовили его и его людей по нашим программам и наши подходы у него к решению многих задач. Пока не получается подойти к нему, слишком скользкий и слишком много знает о нас и нашей работе!

Кузьма с интересом посмотрел на Бармотина.

– То есть ты хочешь, чтобы мы пошли к нему?

Бармотин почесал пальцем свой длинный нос, хмыкнул и поднял глаза на Кузьму.

– Вот к нему я тебя не пошлю, но через Борзоева-Гарсова можно эти вопросы порешать! Они, вроде как, стали кровниками! – и затем, что-то вспомнив, продолжил совсем о другом, – между нами, я в нашу победу не верю, что тебе и объяснил! Сдадут нас, Кузьма, наши руководители, договорятся о разделе доходов и бабок с бандитами. Анализ обстановки сегодня говорит о том, что победить мы не можем, не имея надежной опоры в республике. У нас ее нет! Эти Завгаевы – все временные фигуры, не способные решить проблему. Война по Клаузевицу – это продолжение политики иными средствами. Наши политики обгадились по-крупному и собираются продолжать гадить по полному, причем, в свои же штаны! У нас не научились отделять политическую целесообразность от коммерческой выгоды, а научились путать! Страной правят сегодня, к нашему глубокому сожалению, деньги и денежные мешки, а не профессионалы и патриоты. Этих, которые сегодня в Москве у власти, не интересуют люди с их проблемами, их интересует, в первую очередь, выгода. В Чечне тоже до определенного времени старались максимально качать выгоду из ситуации. Выгода не получилась, начали воевать. Воевать, чтобы прикрыть махинации с военной техникой, коррупцией в ЗГВ, недовольством офицерского корпуса, предательством высшего руководства. Придется все же нам отсюда, друг мой, со временем уходить с позором, если мы не сумеем переломить отношение чеченцев в свою сторону. Победа вроде есть, и ее вроде нет. Вчера Урус-Мартан был наш, а сегодня уже он не наш – в него неожиданно, несмотря на наши предупреждения, вошли боевики Руслана. Вчера мы были на своей базе, а сегодня там боевики. Руслан и его люди правят сегодня там бал и все, кто были связаны с нами, сегодня под ударом, особенно, из числа наших чеченцев. И так по всей Чечне – одно берем, другое тут же сдаем. Как меня там надоумил твой Миронов все же не оставлять на базе исправную боевую технику, которую нам приказали оставить. Молодец я, что его послушался. А вот когда вернемся снова в Чечню. Вернее, когда вы вернетесь…

– А мы вернемся в Чечню? – с нетерпением перебил Бармотина Кузьма, – а ты что, больше не вернешься? Не собираешься?

– Вы обязательно вернетесь. А куда вы денетесь? А я уже не вернусь! – потянулся, заложив руки за голову Бармотин, посмотрел на озадаченных Кузьму и Осиповича, – все, конец, пойду на пасеку пчел разводить! Хватит, помотало, побило, здоровье и нервы ни к черту, да и надоело все это изрядно! Надо нервы лечить! Противно так работать иногда против своих. Но вы все же вернетесь сюда, когда будете иметь здесь нормальных союзников типа Борзоева-Гарсова и других. Но это будет нескоро! Думаю, что лет минимум через пять! И еще, что еще хотел я сказать, что надо будет с умом уходить отсюда. Оставить войска на линии Терека – там поддержка казаков, там наши люди, которых нам надо защищать. И это хороший рубеж для обороны от набегов и хороший плацдарм для следующего вхождения.

– Да, спасибо за ликбез! Но, надеюсь, что это только твои мрачные прогнозы, есть и другие! – сказал с большим сомнением Осипович, – но если ты прав, то я тоже больше сюда ни ногой! Буду на Кубани буряки да картоху выращивать!

– Других прогнозов для России нет и быть не может! – нахмурился Алексей. – Ладно, давайте теперь о подробностях первого задания! Группа человека три-четыре, самых надежных, самых грамотных, самых обученных, которым можно доверять – нам больше трупы не нужны! У Борзоева с ним вместе трое, один раненый, которого я заберу себе вертолетом на лечение. Ночью в горы высаживаетесь без шума и марш-бросок к старику Гарсову на его плато, наверняка, он там. Переночуете и в гости к Борзоеву. Ночью он вас может неправильно принять!

– Естественно, выберу лучших, хотя, у меня все хорошие! – не раздумывая, ответил Кузьма, – пойдут Шмель, Беслан и я!

– Возьми еще Павленко, он знает Борзоева и тот знает его. А мы пока подумаем, как потихоньку собирать отряд «Кречету» из местных, надежных чехов. Вот тебе, кстати, наша последняя карта, где нанесены выявленные силы противника в ваших предполагаемых районах деятельности, обозначены села, которые являются условно мирными, где надо ждать не наших, а неизвестно пока чьих пернатых! – он протянул Кузьме карту с нанесенными цветными фломастерами обозначениями, – карта совсекретная и в руки врага попасть не должна никаким порядком! Поэтому изучай и запоминай здесь. Сам понимаешь. За каждым обозначением живые люди стоят, наши люди!

Кузьма и Осипович с интересом минут пятнадцать изучали карту, о чем-то спорили, что-то отмечали у себя на карте. Потом Кузьма подвинул карту Бармотину.

– Все!

Бармотин, не споря, убрал свою карту в сейф.

– Итого, вас к «Альпинисту» идет четыре человека с тобой и Шмелем. А вот к Миндальному с Исламхаджиевым кого к вам отправить?

– Отделение Беса, естественно, с нашими снайперицами Настенной, Васькой и этим твоим «Укропом» из центра. Как думаешь, Миша?

Осипович, чем-то озадаченный, лишь кивнул головой.

– Ну, тогда все порешали! – подытожил Бармотин и побарабанил пальцами по столу, – значит, сегодня ночью вы вылетаете без шума и объявлений, – принял решение он, – остальной отряд я к тебе отправлю, когда ты будешь готов их принять, подготовишь площадку для посадки у Миндального. Они будут сопровождать Исламхаджиева – мало ли что! Этим же вертолетом мы заберем раненого от Борзоева-Гарсова и перебросим вас всех к Миндальному, чтобы вы по горам лишний раз не лазили и в лишние бои и ненужные встречи не вступали. Собирайте своих причастных и инструктируйте. У меня все! В час ночи вылет!

Кузьма посмотрел ему в глаза и понял, что Алексей хочет еще чего-нибудь сказать.

– Жаль, я сам не могу с вами! – Алексей глубоко вздохнул и спецназовским широким ножом выковырял в банке тушенки мясо и положил на хлеб, – мне здесь этого полковника ублажать придется и глаза ему замазывать, вас прикрывать.

– А если он хватится меня или нас? – спросил с сомнением Кузьма, посмотрев настороженно на Осиповича.

Бармотин усмехнулся.

– Скажу по честноку, что отправил вас в Моздок для решения проблем со снабжением. Прорвемся, не беспокойся, я здесь для того, чтобы прикрывать твои действия там! А со Шмелем у вас хороший тандем получился. Ладно, идите, други мои, инструктируйте ребят и к Аленке побыстрее попрощаться, она заждалась, небось! Завидую я тебе доброй завистью! – толкнул Кузьму Алексей, вставая и убирая бутылку в сейф. Щелкнули замки сейфа, скрыли в своих недрах бутылку и остатки хлеба, и банку так и не законченной тушенки.

– Да уж, не дашь с беременной женой побыть даже полную ночь! – проворчал, вставая, Кузьма.

– Иди-иди, ты свое дело сделал, раз жена уже беременная и ей мешать не надо! – толкнул Бармотин Кузьму за плечо, показывая, что разговор закончен.

Кузьма встал и хотел выйти, как Бармотин улыбнулся и спросил:

– Кстати, этот твой жиголо Есаул барбосят наплодил и опять в кусты, небось, с собой возьмете? Машка бедная каждый день ходила на вертолетную площадку, ждала своего благоверного, а он опять мотает в горы. Может, у него и там завелась благоверная?

Кузьма вспомнил собак старика Гарсова и усмехнулся.

– Да нет, он, по-моему, верен вашей Машке, – и, махнув рукой, с усмешкой сказал, – да я сам, вроде как, такой же – получается! Вон, Аленка в положении, а я опять в горы! – он потянулся, зевнул и вышел.

Бармотин посмотрел им в след и покачал головой.

На улице дул еще теплый, но уже слегка прохладный ветер с гор.

На скамейке перед штабом Кузьму и Осиповича ждали Николай Николаевич и Миронов.

– Кузьма Степанович, это, конечно, форменное безобразие со стороны антитеррористического центра отказать в наградах нашему отряду, но я буду настаивать в Ханкале! Так дело не пойдет! – возмутился, пожимая руку Кузьме, Николай Николаевич.

– Ты знаешь, Николай Николаевич, – вместо ответа сказал Кузьма – что я улетаю сегодня ночью в горы?

– Знаю, – усмехнулся Носов, – Бармотин предупредил, что мы должны здесь прикрывать тебя, – перешел на шепот Носов, – ребята уже готовятся! Каким бы был я чекистом, если бы не знал этого? Мы с Семеновым будем здесь за всех отдуваться. Сам видишь обстановку!

– Тогда пойдем, посмотрим, как они готовятся и заодно их и проинструктируем! – хлопнул по плечу Николая Николаевича Кузьма.

– Да я сам всех проинструктирую, вы поговорите! – сказал Кузьме Осипович, увидев подходившую к скамейке Аленку, и направился к казарме.

Кузьма, вздохнув, посмотрел ему вслед и встал навстречу Аленке.

– Мы, пожалуй, тоже пойдем! – сказал Николай Николаевич и, ударив по плечу Миронову направились вслед за Осиповичем.

Ночью Аленка растолкала Кузьму.

– К тебе пришел Алексей!

Кузьма привычно вскочил со старенькой военной скрипучей кровати на пружинах, протер глаза и выглянул в коридор.

Резко резанул глаза свет лампы, висевшей в коридоре без абажура и люстры. В полной полевой форме за дверью стоял улыбающийся Алексей.

– Одевайся, Кузьма, пора, пол первого! – виновато сказал Алексей, глядя на застывшую с неестественной улыбкой на лице, в мягких тапочках и ночной рубашке на деревянном полу, обхватившую себя руками, Аленку.

Она метнулась в спальной рубашке с вышитыми цветочками собирать вещи Кузьмы в специальный вещмешок.

Алексей опустил глаза и сказал тихо:

– Мы ждем тебя у вертолета! Осипович, Беслан и Павленко! Кстати, уточнил в центре про твоего «Шамиля» – Алексея Шмелева. Действительно, был у нас такой офицер из ЗГВ, но есть сведения, что зверствует он у чехов и на его совести много наших ребят. В 95-ом он огонь нашей же артбатареи по нашим десантникам организовал, осенью провел колонну боевиков в Аршты и вырезали там нашу комендатуру. Много про него рассказали, сам он из Самары, дома родители и жена с сыном пяти лет, тоже Алешей. Считается погибшим, но о его второй жизни в конторе знают!

– А Стрельцов? Как он отреагирует на нашу командировочку? – недоверчиво спросил Кузьма, почесав одну ногу другой.

– Улетел вечером в Ханкалу и это облегчает нашу задачу. Прилетит через три дня! – коротко ответил и усмехнулся Алексей и, махнув рукой, вышел из комнаты.

Он понимал, что последние минутки Аленка хочет побыть вместе с Кузьмой. Весь вид Аленки выражал нежелание его отпускать, но она не сказала не слова, и лишь вздыхая, помогла надеть специальное греющее белье, униформу боевиков, в которой было принято решение идти. Кузьма прищелкнул на липучках бронежилет, взял со шкафа черную шерстяную шапочку и короткий десантный автомат, в кобуре проверил наличие пистолета и патронов в запасном магазине, пристегнул ножи к ноге и гвозди в рукава.

Аленка стояла, ничего не спрашивая и не говоря, а потом, когда он вроде все собрал, прижалась к нему своим хрупким маленьким тельцем, и он, немного расслабившись, почувствовал тепло ее тела. Улетать не хотелось. Но… Наконец, подождав, пока она расцепит руки, Кузьма поцеловал ее в губы и вышел из комнаты, захватив с собой теплый бушлат. Повернувшись, он увидел, что она стоит такая маленькая, хрупкая, со слегка выпирающим животом. Он помахал ей рукой и увидел, как в свете фонаря на ее глазах сверкают слезы.

На улице было относительно прохладно, и руки в перчатках с обрезанными пальцами стали слегка подмерзать в кончиках. После теплой постели с Аленкой срываться и куда-то лететь в неизвестность, конечно, не хотелось. Но приказ есть приказ! Дело есть дело, а оно – прежде всего! Кузьма зевнул и пошел к вертолетной площадке.

– Я связался с нашим представителем в Ханкале и получил добро на некоторые действия в районе Ассовского ущелья и Миндального! – встретил Кузьму Бармотин и, почесав начавший уже седеть висок, добавил, – в Аргунское ущелье вам соваться все же категорически запрещено. Так что, как быть с Семеновым – ума не приложу! Хотя, «Кречету» никто ничего запретить пока не может. Смотри сам на месте и информируй меня о своих действиях! Все зависит от твоей работы с «Кречетом». Если он поможет – это большая для нас победа!

Его виноватая улыбка убедила Кузьму, он молча пожал руку Алексею.

Алексей убежал руководить погрузкой, а Кузьме пришлось отбивать атаки Настены и Василисы, желавших лететь с ними.

– Через день прилетите! – убеждал он девушек, понимая, что не только стремление бить врага руководит их стремлением лететь с ними, а желание быть поближе к любимым людям – Беслану и Осиповичу.

На вертолетной площадке творилась легкая суета. Разведчики Беслана сноровисто грузили какие-то мешки с вооружением и продовольствием. Маныла легко перебрасывал в грузовой отсек вертолета тяжелые ящики и мешки.

Николай Николаевич Носов выслушивал какие-то распоряжения Бармотина, что-то записывал в книжку и кивал головой.

Все работали сноровисто и быстро, что казалось, что кем-то распределены все обязанности. Ребятами Беслана распоряжался слегка хмурый и явно не выспавшийся Осипович.

Увидев Кузьму, он быстро подошел к нему.

– Кузьма Степанович, все готово к отлету! – Осипович развел руками, – кони накормлены, казаки сыты! – он виновато посмотрел на Василису и Настену, которые со слезами на глазах наблюдали за предотлетной суетой.

Кузьма молча пожал ему руку и направился к вертолету, где в свете прожектора изучал карту пилот. Бармотин стоял рядом и что-то горячо говорил, показывая на карте, а пилот разводил руками и улыбался. Увидев подходившего Кузьму, Бармотин спросил его:

– Ну, казак, показывай, где это плато, где живет этот ваш Гарсов и где пещеры Мовсара и его отряда?

Кузьма включил длинный и узкий фонарик, который всегда хранился в разгрузке, взял его в зубы и стал разглядывать авиационную карту.

– Плато вот, а в пещерах я не был. Там были только Шмель да Беслан! – он виновато почесал висок.

Вздохнув, Бармотин подозвал к себе Осиповича. Втроем они определили место высадки отряда подальше от плато Гарсова, чтобы не привлекать ничьего внимания.

Вертолет стал прокручивать двигатели, и в их шумах приходилось громко кричать друг другу.

– На карте не знаю где, я так могу показать, там тропа идет по склону, а здесь ее не видно! – прокричал, хитро улыбаясь, Бармотину Осипович.

– А как мы к вам вертолет будем туда посылать? У вас же там раненый!

– А мы сообщим куда, определимся на местности, выберем площадку, когда вертолет будет заходить, подсветим ему малек фонариками, как нас учили в бурсе.

– Ну-ну, давайте!

У края вертолетной площадки стопились почти все командиры отделений «Тамани», старшины и офицеры отряда и незнакомые офицеры из других отрядов. Кузьма знал, что лететь с ними хочет каждый из них. Даже Аветисов пришел со своей неразлучной гирей и всей командой культуристов и теперь смотрел на Кузьму масляными черными глазами, стоя вдалеке.

Командир экипажа майор Бездетный, получив последние указания от Бармотина, скомандовал:

– По коням, казаки! – и, озабоченно взглянув на часы, сказал, – скоро час и если выйдет Луна, то у нас могут быть проблемы с высадкой!

Отец Михаил перекрестил вертолет и завел молитву. Казаки сразу сняли береты и шапки с головы и закрестились. По очереди перекрещивал отец Михаил всех убывающих и что-то шептал каждому на ухо.

– Береги ребят! – услышал от него Кузьма.

В толпе провожающих впереди стояли Маныла, Саша Эриндженов, Николаев. Рядом с ними со всем выводком пришла провожать Есаула верная Машка и тихо поскуливала. Бармотин погладил ее по морде, и она лизнула его в руку.

В вертолете Кузьма и Осипович сели рядом с пилотской кабиной, а Мирошенко и Павленко улеглись прямо на мешках и ящиках. У ног Мирошенко улегся, положив голову на лапы, верный Есаул. Для Есаула, наверное, этот отлет тоже был не из легких. Провожать же его пришла вся собачья семья Машки с начавшими уже взрослеть щенками. Мохнатые комочки повизгивали, не понимая, куда собрался так внезапно только что появившийся отец. Перед посадкой, облизав всех по очереди, Есаул запрыгнул в вертолет и, повизгивая, улегся на пол. А вся мохнатая команда пугливо жалась в конце вертолетной площадки у ног Бармотина.

Беслан погладил по морде Есаула и тот, взвизгнув, поднял морду поверх лап и лизнул руку Беслана, а затем, видимо, что-то вспомнив, тихонько заскулил. Осипович скользнул взглядом по его грустным глазам и ему стало жалко пса.

Вертолет стал раскручивать лопасти на взлет и тихо оторвался от земли, затем слегка наклонился вперед и так с легким наклоном вперед и влево ушел в сторону.

Шум винтов затих вдали.

Кузьме показалось, что в иллюминатор он увидел стоявшую у столба освещения Аленку и от этого на душе стало как-то не по себе.

Осипович уныло смотрел на удаляющийся в темноте центр «Север».

– Нельзя нам садиться на плато у Гарсова! – прокричал он на ухо Кузьме, – к нему иногда заходят боевики, он говорил, и мы можем его выдать, подвести, скомпрометировать, а можем и сесть на пулеметы!

– А куда можно? – спросил невозмутимый Кузьма, разглядывая при свете фонарика подробную авиационную карту.

– А вот здесь можно сесть! – показал Осипович пальцем на карте, – вертолет зависнет метрах в десяти над землей, а мы по тросам десантируемся. Здесь никого нет. До Гарсова идти километров пять в гористой местности, для бешеной антилопы Гну ночью это не расстояние, если бы не горы.

В пассажирский полутемный салон заглянул майор Бездетный и, увидев Кузьму, с трудом протиснулся к нему. В руках у него была своя летная карта.

– Ну что, приняли решение, где десантируетесь? Покажи, куда хоть летим? По такой темноте я в горах сесть не смогу! – он с сомнением покачал головой, – видишь, пока все закрыто облаками – ни звезд, ни луны!

Кузьма с Осиповичем опять прильнули, на этот раз, к полетной карте. Кузьма включил свой фонарик и подсветил.

– Вот здесь река, вот село Кеши, вот это плато наверху, вот дорога из села наверх, где они гоняют коз и овец, – зашептал он.

Осипович показал своим пальцем с обломанными ногтями, где их надо высадить.

– Мы с командиром решили, что лучше всего здесь!

– Вас надо ждать на всякий случай? – спросил майор.

– Нет! По рации сообщим Алексею, когда и куда прилетать завтра или послезавтра. И подсветим тебе площадку. Там придется садиться!

– Подсветка. Вот это дело! А так лететь наобум Лазаря – хуже нет! – Летчик смотрел на карту и хмурился, – вы, ребята, хотя бы знаете, что на этом вертолете вообще нельзя осуществлять ночные полеты в горах? Что у нас есть, так называемый, потолок в полетах?

– Знаем, но если очень надо, Славик, то полетим ведь? И потом, такого виртуоза, как ты, мы не видели! – шепнул Кузьма на ухо летчику и слегка стукнул рукой его по плечу.

Майор тяжело вздохнул, свернул карту и тихо сказал:

– Если очень надо, то придется лететь! – он протиснулся в кабину летчиков, и дверца захлопнулась за ним, в салоне опять воцарились тишина и покой, и только небольшая тряска и свист лопастей винта над головой напоминали, что они летят на задание.

Кузьма смотрел вниз в иллюминатор, где в темноте и тумане не было видно практически ничего.

«А всего в двух шагах за туманами война» – некстати вспомнилась песня из какого-то военного кинофильма.

Мысли заскользили с быстротой курьерского поезда – «Брест», прощание с ребятами, знакомство с Осиповичем, последний бой в горах, где их зажали с двух сторон – все это слилось в одном большом то ли воспоминании, то ли сне. Лицо Аленки, лицо Василия Васильевича Муравьева, лицо командира Жженова, лицо отца и матери – понеслись в мыслях какой-то каруселью.

– Товарищ подполковник, подлетаем! – и Кузьма, с огромной неохотой открыв глаза, увидел, что его трясет за плечо высокий веснушчатый прапорщик в летном темно-синем комбинезоне и коричневой кожаной куртке.

Кузьма встряхнул головой и посмотрел в иллюминатор вниз. Внизу была темнота.

– Как вы находите место, где надо садиться в такой темноте?

– По интуиции майора Бездетного и на честном слове, а потом, у нас же есть хороший штурман! – улыбнувшись, прокричал прапорщик, показывая на приготовившегося к высадке Есаула, и начал открывать вбок входную дверь. Лежавшие рядом с ней Павленко и Беслан подвинулись, и дверь отъехала в сторону и застопорилась. Прапорщик деловито, схватившись за поручень, выглянул вниз. Его светлые волосы моментом растрепало встречным ветром. В салон вертолета ворвался холодный горный воздух и сильный шум и свист винтов.

Прапорщик выдвинул лебедку и проверил пристяжной гак, пристегнул к нему подвесную конструкцию ремней, затем так же проверил второй гак. Задувавший воздух, казалось, хотел выдуть его в открытую дверь. Но он уже пристегнулся специальным захватом.

Минут через десять загорелась лампочка над дверью. Чувствовалось, что шум винтов изменился.

– Висим! – прокричал прапорщик.

– Пошли, пошли, пошли! – прокричал Кузьма, – главное – охрана места высадки! Первые вперед!

Беслан и Осипович зацепились пристяжной системой за гаки и, направив автоматы вниз, синхронно исчезли в черном проеме двери.

Через пару минут гаки вернулись на свои места.

Кузьма представил, как их высадка в полной темноте выглядит со стороны – висящий в воздухе абсолютно темный, без единого огня вертолет и скользящие вниз и разбегающиеся в разные стороны тени, занимающие сразу круговую оборону.

– Чисто! – раздался в рации Кузьмы голос Осиповича и он, дав отмашку прапорщику, что все нормально и можно высаживаться остальным, стал крепить к гакам большую сеть, в которую были сложены ящики и мешки.

– Пошел вниз! – и оба гака ушли в темноту.

Прапорщик выглянул вниз.

– Нормально!

К пришедшим наверх гакам прикрепили к одному Есаула в подвесной системе, а к другому прицепился Кузьма. Холодный ветер ударил по лицу и потянул в сторону. Ноги едва коснулись земли, как он автоматически отстегнул подвесную систему и скользнул в сторону.

Внизу встретили дружеские руки Беслана и Осиповича, сразу отстегнувшие гак Есаула.

Последним спустился Павленко, а Беслан с Есаулом в это время уже обследовали место высадки.

С выгрузкой было закончено в течении трех минут. Вертолет, судя по шуму винтов, ушел куда-то в сторону и через мгновение шум его стих вдали. Наступила тишина, темнота как бы поглотила все вокруг, но постепенно даже в этой темноте Кузьма научился распознавать все, что было вокруг. Боеприпасы, снаряжение лежали в темной кучке на месте высадки. Разведчики заняли круговую оборону и теперь напряженно слушали тишину. Ни лишнего звука не раздавалось ниоткуда.

– Ждем здесь, пока не начнет светать! – улегся рядом с Осиповичем, без шума, как большая кошка, Кузьма, – надо бы найти укрытие для продовольствия, снаряжения и боезапаса, их необходимо замаскировать. Мы его оставим здесь и днем придем за ним вместе с ребятами Борзоева.

Осипович в ответ пожал руку Кузьме и тихо что-то сказал Беслану и Павленко.

Утром, когда чуть заполошило приближающимся светом близлежащие горы солнце, Кузьма определился с местом высадки на карте. Разведчики быстро перетаскали ящики и сумки в укромное место, найденное Бесланом, замаскировали их ветвями орешника и маленький отряд дружно замаршировал к плато Гарсова. Шли с предосторожностями, как положено идти разведке по чужой территории. Шествие возглавлял Мирошенко с Есаулом, за ними метров через десять шел Осипович, державший правую сторону. За ним метров через двадцать шел Кузьма, державший левую сторону. И с тыла прикрывал шествие Павленко. Им надо было спуститься к реке и далее подняться по уже известной тропинке на плато.

Когда поднялись, наконец, на плато, Мирошенко с Есаулом, как два ужа, заскользили в сторону черневшей в свете первых лучей солнца кошары. Кузьма напряженно вглядывался в темневшие в первых лучах солнца домик, загоны. Ничего не говорило о том, что есть какая-то опасность.

Но Беслана с Есаулом, несмотря на то, что они ползли против ветра, быстро обнаружили по запаху Есаула овчарки Гарсова и примчались навстречу, радостно виляя хвостами. Было видно, что они обе беременны, соски набухли. И они очень были довольны возвращению Есаула.

Есаул не выдержал, вскочил и бросился догонять овчарок, убегавших с лаем от него. Тут уже навстречу разведчикам вышел сам Гарсов.

– Исалам алейекум гостям хорошим! И думаю, что за люди появились? Много здесь по горам всяких сейчас бродит. Собаки вас давно издалека почуяли, когда вы понизу еще шли. Опять, значит, к нам? – радостно приветствовал он вставшего во весь рост Беслана, – никого здесь, кроме меня и моего сына, нет, – он улыбнулся, – можете все вставать и выходить! Мы вас примем гостеприимно! Пойдемте к костру перекусим. С дороги голодные, наверное? Кстати, слышал, что вас потрепали сильно у Цузункорта арабы? – он испытывающе посмотрел на подходившего Кузьму.

Беслан по чеченскому обычаю обнял Гарсова и тот коснулся его и что-то спросил по-чеченски на ухо.

Беслан также тихо ответил.

После него Кузьма с Осиповичем поздоровались с Гарсовым за руку, а Павленко с рацией остался охранять тропинку.

Кузьма посмотрел на Гарсова и тихо спросил:

– Горы рассказали? Быстро у вас все известно становится в горах!

– И горы и люди сказали. У нас же все становится быстро известным и ничего нельзя утаить!

– Значит, правильно говорят. Потрепали нас сильно арабы, а самое страшное, людей я потерял!

– Это плохо! Для офицера его бойцы должны быть, как для отца дети. Понимаю твою беду! – Гарсов положил свою руку на руку Кузьмы и заглянул ему в глаза.

От костра поднялась высокая фигура в лохматой папахе и бурке и двинулась, широко раскрыв руки, навстречу Кузьме.

Мовсар! Вот про какого сына говорил старик Ширвани!

Они радостно обнялись. В глазах Мовсара мелькнула слеза. Кузьма почувствовал, что от Мовсара пахнет давно немытым телом. Но это не отталкивало, а наоборот, он понял, в каких трудных условиях приходилось находиться Мовсару и его людям.

Кузьма был рад снова видеть Гарсова, побывать в этих красивейших местах, увидеть в горах еще раз незабываемый восход солнца, которое уже пробивалось с востока сквозь отходящие на запад тучи, а заодно встретить и решить все вопросы с Мовсаром, ради которого он, собственно, и прилетел.

Воздух гор немного пьянил.

Павленко по команду Кузьмы передал условный сигнал 322, что прибыли на место, высадка прошла успешно.

Из далекого центра «Север» пришел сигнал 332, что означало, вертолет уже вернулся на базу, и что им желалось счастливого выполнения задания.

У костра Мовсар и Ширвани Гарсов готовили шашлыки для всех прибывших. Лом-Али, который, видимо, пришел к Гарсову вместе с Мовсаром, о чем-то оживленно спорил с Бесланом Мирошенко.

Урус-Мартан занял рано утром отряд Руслана Гелаева, войдя в город со стороны гор сразу с нескольких направлений от Танги, Рошни-Чу, Мартан-Чу, Гехи, Гойты и Гойского. Одним из первых был захвачен городок «Юг», где до этих событий базировались отряды «Тамань и «Снежный Барс». Захвачен он был практически без боя со всей хранившейся там техникой и вооружением. Вошедший без боя на территорию городка отряд омоновцев подполковника Ржавцева разоружил немногочисленную охрану и позволил войти на территорию городка отряду чеченцев. И лишь находившийся в помещении штаба старший лейтенант ФСК Болдырев отстреливался до последнего патрона, пока разозленные его стрельбой из Макарова чеченцы, пришедшие вслед за Ржавцевым получать технику и вооружение, не разнесли комнату, где он укрывался, из гранатомета. И с оторванной взрывом правой рукой он умудрился в последнем усилии все же пустить себе пулю в рот. Бородатые и пахнувшие потом, мочой, немытыми телами, весенней грязью и кострами, как московские БОМЖи, бородатые чеченцы без сожаления и со смехом помочились на его уже остывавшее тело.

Еще в районе военного городка раздавались то одиночные выстрелы автоматов и пулеметов, то длинные очереди и взрывы гранат. Одиночные группы солдат и офицеров пробивались на выход из захваченного поселка в сторону Алхан-Юрта.

В самом Урус-Мартане было относительно тихо. Люди попрятались в своих домах и лишь через щели в окнах наблюдали за происходящим. Все, в том числе и боевики, понимали, что через пару часов подойдут войска из Ханкалы и других населенных пунктов, усиленные бронетехникой и вот тогда следует ожидать настоящего боя за Урус-Мартан, который может превратить процветающий более или менее мирный поселок в груду развалин, а его жителей лишить не только жилья, но и жизней. Особенно, если русские примут решение применить боевые вертолеты.

Сумрачный дождливый день не прибавлял никому радости от произошедшего. Низкие серые разорванные облака проносились над домами, а непрекращающийся легкий дождь разбрасывал большие лужи по улицам поселка, развозя до черной липкой грязи немощеные и не асфальтированные улицы. Потоки воды устремлялись к ручью с названием Мартан, давшего и название поселку. Отдельные отряды боевиков уже выдвигались на окраины поселка по специальному плану, занимая и укрепляя подходы к нему с севера, откуда ожидался подход российской бронетехники и войск.

Володя Каноков пробился вместе с группой солдат-шоферов на выход из города к блокпосту. Там уже собирались силы мотострелковой бригады, отступавшей от Урус-Мартана в сторону Алхан-Юрта. Но вместо наступления толстый и потный майор-финансист с «Макаровым» в руках, оказавшийся старшим из вышедших из поселка офицеров, призывал мощным наскоком отбить поселок. Солдаты начали по его приказу рыть окопы, устанавливались на наиболее опасных направлениях огневые средства, БМП и танки.

Самое странное было то, что в городе стреляли солдатам и офицерам в спины свои же в российской форме. Нет, конечно, помня предупреждение Ненашева, что в город проникли боевики русского происхождения, принявшие ислам, Володя этого ожидал, но слишком все нереально было, как в кино. Обороны никто толком не держал, все бежали из поселка, кто как сумеет. Кто не успел скрыться, тех брали в плен, расстреливали, резали головы. На выходе из поселка Володя попрощался с солдатами, которых практически вывел из города, с которыми прорывался и, объяснив им кое-как, что в городе осталась любимая девушка, обходя оживленные улицы и скопления боевиков, пробрался к дому, где скрывался Салех Каноков и где уже находились пришедшие еще раньше Али и Лечо. В доме Исмаила Алиханова царила неуверенность от нереальности происходящего, так как пятнадцатью минутами ранее перед самым домом бородатые боевики со смехом расстреляли двух захваченных в плен молоденьких русских солдат, практически вчерашних мальчишек.

Али и Лечо видели это через приоткрытые занавески и все это не добавляло энтузиазма и уверенности в победе. Все осторожно по очереди выглядывали в окно, выходящее на улицу, через плотно прикрытие занавески. В городе то там, то здесь раздавались автоматные выстрелы. Вошедшие в город боевики расправлялись с не успевшими уйти солдатами Урус-Мартановского гарнизона и даже со своими чеченцами, замеченными в связях с русскими.

Володю впустил встревоженный Исмаил Алиханов. В женской комнате раздавались всхлипывания Заримы, которая близко к сердцу воспринимала расстрел русских солдат. Володя тихо пожал руку Исмаила, ушедшего сразу успокаивать жену, и прошел в комнату Салеха.

Салех довольный ходил по комнате и потирал руки, остальные приникли к окнам и с волнением аккуратно, чтобы не получить пулю, выглядывали наружу. Салех обнял Володю и радостно сообщил:

– Наконец дождались, брат! Скоро соберем сход граждан и объявим о создании независимой Ичкерии, обратимся ко всему исламскому миру об оказании нам помощи, поднимем вопрос в ООН о признании исламского государства на территории Северного Кавказа. Отсюда зерна свободы упадут на земли ближайших кавказских республик. Мы здесь создадим исламский эмират Кавказ от Дона до Волги. И пример Чечни будет хорошим примером для дагестанцев, ингушей, черкесов и других народностей. Там Россию уже не любят и обязательно поддержат нас! Главное нам начать здесь и придать легитимность нашим действиям. Ради разгрома России США поддержат нас и помогут нам в наших трудах и подвижничестве по развалу России. К нам сюда придут голубые каски из США, Европы, да чего там США, прежде всего из арабских эмиратов, Иордании, Пакистана, всех исламских стран, кому не безразличен ислам и, прежде всего, от всех правоверных народов. А пока мы получим помощь и гуманитарную и оружием. Они нас вооружат, а потом мы будем им резать их глупые головы в самих США, Англии, Германии и Франции. Но это будет потом. Пока мы должны создать исламский эмират на базе Чечни и расширить его от Астрахани до Ростова. В его состав войдут исламские республики Татарстан, Башкортостан и многие другие. Там уже наши люди готовятся к Великой битве ислама за Россию. Мы присутствуем при историческом моменте! – он посмотрел на своих слушателей Володю, Лечо и Али.

На улице опять раздавались выстрелы, кто-то пробежал быстро мимо окон. Вдалеке раздались вскрики.

Внезапно в дверь громко постучали. Салех достал какой-то квадратный черный пистолет и направился к выходу. Исмаил уже стоял там и молча смотрел на Салеха.

Раздался новый стук, на этот раз это был условный стук, и Исмаил открыл дверь. За ней стояли в полевой форме, так называемый, Бадри Алазания, его телохранитель Хамид, неизвестный чеченец с роскошной русой бородой и зелеными, пронизывающими насквозь, глазами, и в камуфляжной форме невзрачный человек с очень невыразительным и незапоминающимся недовольным лицом.

Чеченец, окинув быстрым взглядом всех присутствующих, спросил что-то по-чеченски Али, тот быстро ответил, затем, увидев в форме Владимира Конокова, с недоумением посмотрел на Салеха, и тот спокойно по-русски объяснил, что Володя его родственник из Черкессии и служил в комендатуре Урус-Мартана шофером. Бадри Алазания в знак поддержки кивал головой.

– Ладно, разберемся позже, пока все выйдите, нам необходимо решить ряд вопросов с Салехом! – попросил он приказным тоном, которого невозможно было ослушаться. – Алекс – это Салех! – представил он Салеха невзрачному и незапоминающейся внешностью человеку.

– Алекс! – представился тот Салеху, не называя фамилии и по восточному обычаю обнялся с ним.

В комнате, где жил Салех, остались, так называемый, Бадри Алазания, которого почему-то Салех назвал Ханпашой, пришедший с ними чеченец с русой бородой, которого Салех представил Володе, как Алекса Могилевского, а Володю, как своего родственника, работающего под прикрытием у русских.

Алекс широко улыбался и говорил с сильным американским акцентом, сильно выделяя букву Р.

Лечо, Володя, Али и Исмаил по приказу Салеха перешли в другую комнату, а место у комнаты, где шло совещание, занял Хамид с автоматом за плечом и большим ножом на поясе. Он усмехнулся, увидев брошенный Володей взгляд, и взглядом с улыбкой показал на свой нож.

«Ну-ну! – подумал Володя, отведя взгляд, – еще неизвестно кто кого, если один на один. И нож тебе не поможет».

Совещание длилось около часа. За это время в дом Исмаила прибегали несколько чеченцев, полевых командиров по виду, мрачные и с недовольными лицами, они о чем-то докладывали Салеху и всем присутствовавшим в комнате, где проходило совещание, и так же быстро исчезали, видимо, получив указания.

По гортанным возгласам, доносившимся до Володи, он понимал, что у боевиков что-то пошло не так, как им хотелось бы. Но многие из совещавшихся говорили на русском языке, видимо, чтобы лучше понимал Салех.

Дядя Ахмед и другие Урус-Мартановские старики потребовали боевиков немедленно покинуть Урус-Мартан. Идут сложные переговоры, русских в городе почти не осталось, а Руслан, приведший сюда боевиков, настаивает на том, что столицей независимой Ичкерии должен стать именно Урус-Мартан. У них там получилась большая ссора и, возможно, что будет бой.

– Молодежь и жители Урус-Мартана поддерживают своих стариков и, скорее всего, будет сильный бой! – переводил сидевший рядом Лечо, – если Руслан не уведет своих из Урус-Мартана, то чеченцы будут стрелять в чеченцев. На улицах сильнейшее противостояние!

Чувствовалось, что Салех во время переговоров очень нервничал и в конце концов сказал, что хочет встретиться и с Русланом, и с Ахмедом Шариповым.

Через пару минут после переговоров Ханпаши по рации из коридора присутствовавшие на совещании стали выходить на улицу. Салех заглянул в комнату, где находились Володя, Али и Лечо.

– Лечо! Давай, поедешь со мной, остальные ждут меня здесь! – скомандовал он, вынимая пистолет из-под подушки. – Володя! Ты не нервничай, все нормально, здесь ты под моей охраной. Вас будут охранять на всякий случай!

От дома отъехали сразу несколько машин.

Через час вернулся обозленный Салех с Ханпашой и сразу уединились в комнате Исмаила. Пришедший Лечо рассказал, что боевики приняли решение уйти из поселка.

Вошедший Салех объявил, что Лечо, Али и Володя переезжают вместе с ним в Шали. Ханпаша принес Володе переодеться в форму боевиков, а его форму афганку забрал и выкинул в ведро. Володя еле успел переложить бросательные гвозди. Автомат Володи забрал себе, улыбаясь, Хамид.

– Тебе он пока не нужен, солдат.

У входа в дом Исмаила стояла Нива, в которую уселись практически все. За руль сел Ханпаша, рядом с ним сел Салех, сзади набились Али, Лечо, Володя и Хамид с двумя автоматами.

Машина тронулась с места в сторону выезда в Рошни-Чу. По дороге они обгоняли выходивших из поселка боевиков. Боевики шли, весело улыбаясь, многие были в новой форме одежды. Сзади их догоняла колонна, в которой были видны БМП, БРДМы и много заправщиков. Видимо, боевики выгребли все горючее и оружие, которое оставалось в Урус-Мартане.

Володя, зажатый между Хамидом и Али, мрачнел при виде этого торжества победы боевиков. Где-то в городе раздавались одиночные выстрелы. На одной из улиц вооруженные боевики гнали перед собой пленных русских солдат. Володя успел заметить, как одного спотыкнувшегося светловолосого кудрявого парня сбили с ног ударом приклада в спину и просто пристрелили из пистолета. Раздался смех и выстрелы в небо. Шарахнувшиеся было в сторону пленные, остались позади. Их сбивали ударами в сторону охранники, пропуская вперед машины.

В одном из отрядов боевиков, которые обогнали уже при выезде из поселка, Володя увидел нескольких русских солдат с оружием, шедшего среди боевиков и улыбавшегося Ненашева.

Урус-Мартан остался позади, впереди была неизвестность.

– Я против отправки Мансура в ваш госпиталь, Кузьма! Ты сам знаешь наших фэсников, для которых законы не писаны и договоренности не договорены, даже если они подписаны. Если вы будете хранить тайну, то я с позволения отца, – Мовсар посмотрел в сторону Гарсова, – оставлю Мансура пока у него. Если вы не против, то с вашей помощью или без я решу вопрос в Миндальном. Уйти из республики я могу только смыв кровь и позор со своего имени. Потом, если ваше руководство мне предлагает работу, то я буду работать на систему, но не против своей республики. Пусть здесь все делается без меня, несмотря, что меня здесь так подставили. Мои люди тоже должны будут работать со мной – это одно из условий нашей договоренности! – Мовсар закончил, глядя на Кузьму.

Он расположились у костра. Уже светало и солнце осветило верхушки соседних гор. Где-то далеко были видны снежные вершины.

Кузьма потянулся, посмотрел на Осиповича и на сидевшего рядом с ним Павленко. Оба они ели шашлык, делая вид, что переговоры с Мовсаром их не касаются.

– Мансуру нужна квалифицированная медицинская помощь. Давай тогда так – пусть его хотя бы осмотрит наш врач, он прилетит сюда с вертолетом, осмотрит и окажет первую помощь. Мы перенесем Мансура в Кеши в дом уважаемого Ширвани и после этого полетим решать твой вопрос в Миндальный. Остальные вопросы пусть решает Центр! – проговорил Кузьма, глядя Мовсару в глаза.

Мовсар слегка покраснел, что стало видно при восходящем солнце и, посмотрев мимолетом на Лом-Али, ответил:

– Спасибо вам за участие в моей проблеме, но вопрос Миндального – это мой вопрос, и я его буду решать без вас! Спасибо Алексею и тебе за Исламхаджиева! Мне очень жаль, что его захват привел к таким потерям, и я скорблю вместе с вами. Все это, естественно, значительно упрощает решение моего вопроса. Но я пока не понимаю, как смогу быть на вашей стороне, если я знаю лично тех, кто давал команды на бомбежки вашими самолетами и вертолетами ваших же войск, кто перебрасывал бойцов чеченского сопротивления в нужные места, кто отдавал команды на пропуск чеченских отрядов из окружения, кто сдавал нам маршруты движения ваших колонн, кто продавал оружие нам со складов Министерства обороны, кто передавал нам точные домашние адреса ваших офицеров. Да я у вас не продержусь и одного дня, как меня зачистят ваши или наши! Я буду просто мешать всем. Нельзя столько знать и просто жить! – Мовсар посмотрел на Кузьму, скрестил руки за головой и потянулся.

Кузьма скрестил руки перед собой и тихо произнес, слегка прикрыв глаза:

– Мовсар, я не специалист в ваших делах, а, можно сказать, случайный человек. И тонкости разведки знаю не все, да если и честно, то после всего, что я здесь видел – и знать не хочу. Но я понимаю вопрос так, что для всех, и наших и ваших ты мертв! И это даже хорошо, что тебя уже нет. Есть сын Ширвани Гарсова Магомед Гарсов и его борьба – это его борьба, пусть даже за честное имя его знакомого и друга Мовсара Борзоева, которого он мог и имел право знать. А это твое прикрытие, которое тебе дал отец Ширвани, будет работать столько, сколько необходимо, чтобы люди и с той, и с другой стороны забыли этот кошмар. А остальные вопросы я думаю, что ты решишь с Алексеем при встрече. Он в курсе всех проблем более, чем я. Знаю, что для твоих людей готовятся тоже чистые биографии, ничем не связанные с Мовсаром Борзоевым. Ну а Миндальный – это, если ты считаешь, твоя боль, твоя проблема! Но мы готовы тебе помочь, если ты сам попросишь. Справишься сам – нет вопросов, тем более что у нас есть более важный вопрос – ночные бомбежки чеченских сел неизвестными самолетами.

– Ваша помощь в этом деле может только навредить. Сам понимаешь!

Кузьма внимательно посмотрел на этого уже немолодого человека, прошедшего огонь и воду, и медные трубы и в той жизни, и в этой и, видимо, в той, которая будет у него дальше. Он увидел энергичного человека, но вымотанного до нельзя. Морщинки в уголках глаз, седые волосы на висках – все говорило о той нелегкой жизни, которая выпала на его долю. Кузе стало жалко по-своему Мовсара, попавшего в безжалостные жернова этой войны.

– А я думал, друг, что мы еще с тобой доберемся до тех, кто виновен в развязывании этой войны! До тех, кто наживался на вашей и нашей крови! Ведь мы с тобой офицеры, офицеры спецназа, специально обученные нашей страной для борьбы в тылу врага, как никто приспособлены, чтобы бить по мозгам тех, у кого совесть поросла мхом, кто кровь людскую ценит только на зеленые рубли. Война закончится рано или поздно, но сколько вопросов останется и к нашим, и к вашим уродам! Кто, кроме нас, сможет их по-настоящему спросить за все? После расстрела в 93-ем Белого Дома я уволился из рядов, не хотел участвовать в поддержке оккупационного режима. Ведь мы знали тех, кто стрелял в спины нашим солдатам! И они, могу заверить тебя, были из тех, против кого нас учили воевать! Не смог служить тем, кто расстрелял из танков Парламент, Конституцию страны, тем, кто опустил весь наш народ! – внезапно сказал молчавший до этого Осипович, помешивая палочкой угольки практически потухшего костра.

Нависло зловещее молчание. Даже Ширвани Гарсов закурил и отвернулся. Кузьма заметил, как в уголках его глаз почему-то сверкнули слезы. Павленко, Беслан и Лом-Али встали и отошли от костра, вроде как, проверять подходы к плато. Видимо, решив по-своему, что это офицерское дело – решать слишком сложные для их понимания вопросы, а их дело солдатское – выполнять то, что им скажут. Хотя каждый из них был уверен в правоте слов и Мовсара, и Осиповича, но говорить об этом не хотелось. Они были людьми войны и другую жизнь не понимали и не представляли.

Кузьма понимал – то, что сказал Осипович, коснулось и обожгло в свое время огнем и его душу. Понимал, что нынешние события в Чечне далекий отголосок того расстрела безоружных людей в Останкино и защитников Белого дома. В свое время из ЧОПа, где работал Кузьма, набирали желающих пострелять в защитников Белого дома и многие согласились. Каждый из них тогда вернулся во Владивосток с пачками зеленых денег и гордо рассказывали, кто скольких застрелил и избил. Кузьма понимал, что так платить хорошо за правое дело никто не будет и все это в очередной раз воткнуло еще глубже занозу, торчащую из его уже обожженной души.

Старик Гарсов курил и почему-то злобно сплевывал в сторону слюну. Потом внезапно, помахав пальцем перед собой, как бы что-то раздумывая, внезапно спросил Осиповича:

– Ладно, парень, ты все хорошо и правильно сказал! Но почему ты служишь тогда этой власти, уничтожившей нашу страну? Почему сегодня ты воюешь в Чечне и убиваешь своих бывших соотечественников? Извини, у меня много таких почему ко всем вам, я молчал, но раз ты начал, то ответь мне, как ответил бы своему отцу, если бы он тебе задал этот вопрос.

Осипович немного помолчал, как бы собираясь с мыслями.

– Извини, отец, что я задел твою боль! Это и моя и Кузьмы боль, да и, наверное, и каждого честного, нормального человека. Отца у меня давно нет и спрашивать меня, вроде как, некому, поэтому каждый день приходится держать ответ перед своей совестью, перед своими пока не родившимися еще детьми и внуками. А уж они точно спросили бы меня, а что я делал и на чьей стороне и почему воевал? Я сам не могу ответить на все вопросы, которые ты задал мне и от этого мне становится плохо. Все здесь оказалось не так, как я себе представлял, когда ехал сюда! Здесь непонятно как проходит черта между честными и нечестными людьми. И те, и другие есть с разных сторон – и с вашей, и с нашей. И с какой стороны негодяев больше – сегодня сложно сказать! Но лично я здесь воюю, как я понимаю, с негодяями и с вашей, и с нашей стороны. И поэтому я Мовсара, вернее, Магомеда, хотел бы видеть скорее в своих друзьях, чем во врагах!

– Ладно, друзья, извини, отец! – внезапно сказал Мовсар, махнув обеими руками, – мировые проблемы мы не решим, поэтому будем решать вопросы по мере их поступления. Сейчас надо Мансура перенести к тебе. А потом мне надо выбираться в Миндальный. А дальше посмотрим.

Ширвани встал, взял посох и, подумав, как это делают обычно чеченские старики прежде, чем принять решение, сказал:

– Ты прав, сынок! Я возьму ребят, и мы отнесем Мансура вниз, а вы пока решите свои вопросы с Кузьмой, для которых, видимо, не должно быть чужих ушей, – и, позвав с собой Осиповича, Лом-Али, Беслана и Павленко, направился в сторону пещеры.

Кузьма, вставший было вроде их проводить, сел на свое место, увидев, что Мовсар, действительно, хочет решить какие-то вопросы.

– Садись, Кузьма! У нас с тобой разговор будет долгий! – мрачно произнес Мовсар.

Вдалеке стихли шаги ушедших.

– Как-то я пришел один к отцу Ширвани, извини, что называю его отцом, но он мне теперь ближе родного отца, которого я и не знал. Я часто на ночь приходил к нему. Мы с ним сидели, смотрели на горы и разговаривали о многих проблемах. К нам на плато поднялся отряд боевиков во главе с Амирханом Булатовым. Интересный такой отряд, отряд, принадлежавший самому Шамилю, видимо, направленный на зачистку тех, кто был причастен к делу Джохара или что-то знал об этом. Об этом я узнал по косвенным намекам, ответам и рассказам командира отряда.

– Может, ты что-то попутал, Мовсар? Недопонял? Возможно, не так понял? – переспросил, нахмурившись, Кузьма.

– Пожалуй, нет! – ответил, задумавшись, Мовсар, – расспрашивали именно о моем отряде, лично обо мне и отряде Махмута Аддаева. От него я узнал, что весь небольшой отряд Хушаева погиб, его уничтожила русская авиация.

– Как же так? – искренне удивился Кузьма, – наши же знали, что там Джохар и Вересов! Зачем им это надо? Для чего, если с Джохаром вели переговоры?

– Ваши могли ударить по наводке наших, которым Джохар был не нужен! Вот именно он вел переговоры, которые стоили многих миллионов зеленых. Кому-то было очень необходимо, чтобы Джохар погиб, а с ним вместе все, кто знали что-то о нем. Уверен, что это дело рук Шамиля. И теперь его проблемой стали мы, кто что-то знал о Джохаре и был рядом с ним. Но по всем данным мы все погибли. Нас должен был убить Аддаев. А вот что произошло, и кто остался в живых и пытается узнать этот Булатов. Это гончая собака и он будет рыть землю, пока не нароет и если ему удастся случайно найти живым Аслана Нухаева, который ушел от меня в отряд Мансура Ахмедова, то у нас у всех могут быть проблемы. Я его предупредил, но он человек со странностями и надо быть готовым, что он может что-то рассказать, сболтнуть.

– Может, поэтому твоего Мансура все же и отправим к нашим? – робко спросил Кузьма.

– Нет, здесь у отца Ширвани он в большей безопасности, чем будет у вас, как, впрочем, и я со своими людьми, если о нас узнают ваши. У нас говорят, что тайну лучше всего берегут мертвые свидетели.

Овцы мирно щипали траву. Где-то на склоне играли Есаул и обе кавказские овчарки. Кузьма потрогал лоб. Внутренне он понимал, что Мовсар прав, что на этой войне играют совсем по другим правилам, нежели в реальной жизни. И этих правил ни он, ни его друзья не знают, как и не знают кто с ними, а кто против. С полевым командиром Борзовым он считал, что сумеет договориться и не чувствовал ненависти ни к нему, ни к его людям и в то же время многие, носившие свою форму, ему давно стали чужими. Сложная война и сложная ситуация, в которой невозможно не запачкаться, даже если ты честно выполняешь свои обязанности.

Мовсар молча смотрел на Кузьму. Кузьма ему был симпатичен с первой встречи, гораздо ближе и понятнее многих своих сородичей, но встать на его сторону он не мог. Не мог пойти против своего народа, хотя среди этого народа было большинство, которые хотели его смерти.