На объект ГРУ «Восток» в Урус-Мартане приехала комиссия из Москвы и Федеральной группировки. Возглавлял комиссию пожилой, но видавший виды генерал-майор ГРУ, в комиссию входили представители ГРУ, ФСК, антитеррористического центра из Грозного и представители администрации Президента России.

Алексей Бармотин не успевал различным офицерам, оккупировавшим штаб, предоставлять отчеты о проделанной работе, писать объяснительные по тем или иным случаям деятельности отряда. По очереди вызвали к себе офицеров, прапорщиков и солдат, как из «Снежного барса», так и из «Тамани».

Майор Миронов, написал с десяток объяснительных записок, объясняющих действия отряда от выхода из Марьинских лагерей и до ухода на задние к Аргунскому ущелью. Особенно интересовали проверяющих офицеров из ФСК переговоры с Президентом Ичкерии и пропажа полковника Вересова и капитана Нарышкина.

– Ты пойми, подполковник, – убеждал Бармотина моложавый полковник из ФСК в натовском камуфляже, – не могу я поверить, что ты не был посвящен в ход переговоров! Не мог Вересов самостоятельно решать эти вопросы!

Алексей почесал нос, закрыл глаза и уже в четвертый раз повторил:

– Меня в свои планы полковник Вересов не посвящал. О том, что планируются какие-то переговоры и ведется какая-то игра на самом высоком уровне, я знал. Но специфика разведки такова, что чем больше людей посвящены в подробности операции, тем больше шансов на ее провал. Николай Николаевич – настоящий разведчик старой школы и сказать что-либо лишнее мне он просто не мог. Он звонил часто в Ханкалу, ездил зачем-то в Москву, но меня он не посвящал в подробности этих дел. От меня требовалось лишь физическое обеспечение его переговоров в случае необходимости. В тот раз его деятельность обеспечивала группа во главе с майором Мироновым, которая не дождалась его в условном месте и вернулась на объект. К сожалению, в положенное время Николай Николаевич на связь не вышел, о чем я сразу сообщил в Ханкалу его заместителю подполковнику Крестову.

– Да, Крестов уже арестован и дает сейчас показания! – с досадой, закуривая, сказал моложавый полковник, сплевывая в носовой платок, видимо, попавшую в рот табачинку, – понимаешь, подполковник, у вас здесь какая-то казачья вольница. Что хотим, то и воротим: хотим – ведем переговоры с их командирами, хотим – выходим в какие-то непонятные рейды.

– Почему непонятные рейды? Все согласовывалось с Николаем Николаевичем!

– Так, понятно! – резко перебил Бармотина полковник и хлопнул левой рукой по столу, – на покойника теперь можно все валить!

– Почему покойника? – обиделся Бармотин, – трупы их кто-нибудь видел? А если не видел, то, значит, в нашей системе принято считать их живыми!

– Для них же лучше, чтобы они погибли, потому что в таком случае им можно вменить государственную измену, да и вам заодно! – жестко сказал полковник, стряхивая пепел на чистый пол кабинета, – и потом, этот казачий отряд «Тамань» откуда у вас взялся? Что это еще за, – он достал из нагрудного кармана бумажку и прочитал, – подполковник морской пехоты Кузьма Гусаченко? Что это за люди?

– Из нашего руководства нам поступила команда, что для пополнения к нам идет отряд «Тамань». Вы знаете, какие мы понесли потери в Грозном и практически лишились возможности выполнять свое назначение. Была команда сверху обеспечить прибытие отряда.

Полковник глубоко затянулся и выпустил струю дума вверх. Его лицо слегка сморщилось, но ничего не выражало.

– А почему их не перебросили вертолетами и никаких проблем. А то эти непонятные действия отряда на левом берегу Терека, потом на этом объекте «Флорида», потом с этим, – он опять обратился к бумажке, – с этим Мовсаром Борзоевым? Как вы его выпустили? Ни черта не пойму, что там произошло?

– Почему не вертолетами? – задумался Бармотин, – они шли с техникой, конным составом, минометами, снаряжением. Вертолетами все это перебросить было нереально. В Наурском районе я знаю, что Кузьма Гусаченко взаимодействовал с вашим полковником из Северной Осетии-Алании Гиоевым. Он, кстати, прилетал и к нам сюда для совместной работы с полковником Вересовым. По Борзоеву все проще простого. Мы зажали его отряд, но внезапно нам поступила команда вашего генерала Воробьева, руководившего операцией – выпустить его. И мы выпустили, хотя держали крепко. Операция была общая с привлечением ваших сил, сил Северной Осетии-Алании, десантников от Министерства Обороны.

Полковник хмыкнул.

– Так за все свои промахи вы еще ответственными нас сделаете? Воробьев свое получил – он снят с должности, а от вас не видно никого, кто бы по полной форме ответил за те промахи!

Тут уж Бармотин не выдержал.

– Нам дали команду пропустить, и никто иной, как руководитель операции от ФСК. Вы что же, посоветуете не выполнять его команды?

– А вот Воробьев нечего не говорит уже! – полковник сделал паузу и посмотрел Бармотину в глаза. – Он ответил за все по полной форме – пустил себе пулю в лоб!

– И за погибших десантников и людей из «Тамани»? – спросил Алексей, глядя в глаза полковнику.

– А правда, что вы с Борзоевым вместе служили? – полковник как-то сжался, не став отвечать на вопрос Бармотина, и посмотрел в глаза Алексею.

– Правда, в спецназе ГРУ в Афгане и в Витебской дивизии ВДВ, затем вместе были в Литве у телебашни.

Полковник опять затянулся сигаретой.

– Это где он так отличился и его потом по всем каналам западного телевидения показывали?

– Да, наверное, но все было совсем не так, как расписали и показали! – безразлично опустил руки Бармотин, – после этого он и уволился из рядов Вооруженных Сил. А зря отпустили, потеряли грамотного офицера, способного выполнить любую задачу, преданного стране и делу.

– Это не вашего ума дело! Борзоев враг, какого еще надо поискать и его руки по плечи в крови наших ребят! Делу он предан!

Полковник убрал со стола и выключил диктофон, на который он записывал весь разговор.

– Вы пока до особого решения остаетесь руководить своими людьми, но будете подчиняться подполковнику Ершову из антитеррористического центра. Все свои операции, людей, связников – передайте ему! Всю эту «Тамань» отправить назад на Кубань, когда вернется с задания Кузьма Гусаченко – он будет нами арестован по обвинению в государственной измене!

Бармотин вздохнул, продулся в губы и, сделав жесткое лицо, сказал:

– Если ваши указания будут письменно подтверждены моим командованием, то я с радостью выполню все ваши указания! Если такого подтверждения не будет, то – извините! Постольку поскольку я подчинялся до сих пор полковнику Вересову и подполковнику Крестову, а их, как я понимаю, нет, то указания мне должны поступить прямо из Москвы! Теперь по заданиям, выполняемым нами и нашей агентуре. Вы профессионал и прекрасно знаете, что сдавать агентуру – это последнее дело, и оно не может также быть выполнено без приказаний из Москвы или тех лиц, которые прибудут на замену Вересову и Крестову из нашего управления.

Бармотин улыбнулся и встал, давая понять, что разговор окончен.

Полковник потушил сигарету в пепельнице и, не пожимая руки Бармотину, направился к выходу, уже в дверях он остановился и, повернувшись к Бармотину, вздохнув, сказал:

– Алексей Николаевич, я думал вы разумный человек, и мы найдем с вами общий язык. Но вы уперлись и теперь придется разбираться и с вами. Неприятности я вам гарантирую!

Он захлопнул дверь и вышел из кабинета.

В других кабинетах сотрудниками ФСК шел допрос оставшихся на базе офицеров «Тамани» Миронова, Лихошерста, Плахова, Волкова, Сыркина, Варганова. Отдельно допрашивали особисты майора Конева.

В конце дня в кабинет Бармотина заглянул представитель ГРУ в комиссии весь седой полковник Абадзинов Вячеслав Николаевич.

– Здравствуй, Алексей Николаевич! Не хотел тревожить, но надо тебе передать привет лично от начальника нашего управления. Все вы делали и делаете правильно, но заноза разногласий между различными ведомствами мешает нашей работе, а зачастую и приводит к ее срыву.

Полковник сел на диван, а Бармотин на всякий случай включил в кармане прибор Нарышкина для подавления записи и прослушивания и сел рядом на стул и приготовился слушать.

– Операция «Ладога» под командованием Гусаченко продолжается, но первая задача – это поиски и освобождение полковника Вересова и капитана Нарышкина любыми средствами, о последующих задачах Гусаченко будет проинструктирован отдельно. О том, что они живы, наверху есть надежды. В помощь к Гусаченко будет направлена группа капитана Нефедова. Нефедов будет его первым помощником. Опыта у Гусаченко пока не хватает по нашей деятельности, а учиться приходится в бою, к сожалению. Здесь объект «Восток» вы с отрядом «Тамань» оставляете ФСКашникам или группе антитеррора. Пусть удовлетворяются и отвечают сами за Урус-Мартан. Вы перебазируетесь на объект «Север» со всей техникой! Это недалеко от станицы Наурской. Приказ на перебазирование получите шифртелеграммой и легенду перехода и базирования. Сейчас объект законсервирован, но так будет даже лучше. Начальник управления дал приказание вашу группу сохранить вместе с «Таманью». Ваше направление деятельности по-прежнему Аргунское ущелье и деятельность незаконных вооруженных формирований на востоке Чечни и на территории Ингушетии.

– Но это же будет далеко от Аргунского ущелья, аж в Наурском районе! – с пылом возразил Бармотин, видимо, сильно расстроившись, – и потом, мне сказали, что Кузьму хотят арестовать для разбирательства!

– Авось не арестуют, пока он в горах – он невредим, а там мы посмотрим, чтобы этого не произошло! Там у вас будет объект «Север», а он побольше вашего, и вам будет придано постоянно два вертолета для оперативности деятельности здесь. Да и меньше смотрят туда, там вы будете вне зоны их внимания, хотя это очень сложно сделать! – полковник устало потянулся и посмотрел в окно.

– А что этим говорить и писать в объяснительных записках? – спросил Алексей, не удивляясь приказаниям полковника, противоречащим деятельности комиссии.

– Пишите и говорите все, как есть! Ничего не знаем, выполняли приказания! Все! И чем меньше вы им расскажете, тем более вероятно, что наши операции не пострадают. Агентов не сдавать, ну, можно сдать тех, кого уже нет в живых. Кузьму максимально вытаскивайте!

– У меня сейчас проводится операция в Урус-Мартане, люди из «Тамани» внедрены в состав подпольной чеченской организации. Группа сборная, в основном наши чеченцы. Прослежены связи с заграницей, пути поставки оружия. Что с ними делать? Начали большую игру по внедрению в заграничные организации своего человека.

Полковник задумался, склонив голову немного набок, улыбнулся.

– Эту операцию надо обязательно продолжать. Для этого придется оставить здесь связников и резидента. Резидента мы пришлем – это замечательный человек, который возглавит вашу группу, и на ее основе мы сможем в дальнейшем иметь здесь свою резидентуру. Мы продумаем, как легализовать их нахождение здесь. Кого думаешь из своих можно оставить здесь? Но это должны быть местные люди, незапятнанные связями с нами.

– Я доложу до утра завтра. Мне надо посоветоваться с людьми, выяснить обстановку, – Бармотин виновато улыбнулся.

Ему после этого разговора стало гораздо легче. Своя система их не оставила в беде и это главное. А комиссия – пусть работает – это их дело бумажки писать и сведения собирать, а наше дело делать работу.

Полковник пожал руку Бармотину и вышел. Бармотин в кармане щелкнул выключателем глушилки и сказал, как бы вдогонку:

– Все будет сделано, товарищ полковник! Адреса и агентов передадим комиссии, группу «Тамань» выведем из Чечни, объяснительные напишем!

Али, Лечо и Салех через день переехали в большой дом Исмаила Алиханова, тайного сотрудника ГРУ, завербованного Алексеем Бармотиным, спасшим от ареста и суда его младшего сына Маирбека, участвовавшего в деятельности незаконных вооруженных формирований.

Исмаил потерял в Грозном в 1995 году при обороне города двух старших сыновей Сосланбека и Заурбека, причем Заурбека убили свои – бандиты из отряда Арби Бугаева, когда пятнадцатилетний парень, воспитанный отцом в уважении к людям и, особенно к старикам и женщинам, вступился за русскую женщину, к которой боевики ворвались в квартиру и на глазах пятилетнего сына ограбили и изнасиловали. Заурбек, случайно ставший свидетелем преступления, имел неосторожность заступиться за женщину, за что и поплатился жизнью. Для кого-то это была борьба за независимость Ичкерии, а для некоторых и, в первую очередь, для освобожденных уголовников, типа Арби и его ребят, была возможность всласть пограбить и поглумиться над бессильными перед ними людьми, а заодно приобрести побольше недвижимости, которая после победы станет золотой. Примерно в это же время при штурме железнодорожного вокзала погиб старший сын и любимец Исмаила Сосланбек. Трупы обоих сыновей привезли в Урус-Мартан на одном грузовике земляки, бывшие в это время в Грозном. Они же и рассказали Исмаилу о причинах гибели сыновей.

Сам Исмаил в 1980 году отвоевал полгода в Афганистане шофером, занимался с русскими друзьями перевозкой боеприпасов с территории Таджикистана в Кабул. Практически во время каждой поездки он терял друзей, занимавшихся этой трудной работой. Большинство ребят из их автоколонны были русскими и теперь, несмотря на всю массированную антирусскую пропаганду, к русским он не испытывал никакой вражды. Свои взгляды он пытался привить сыновьям, но, зараженные бациллами свободы, они старались не отставать от своих друзей и стремились внести свой вклад в чеченскую независимость. Несмотря на отрицательное отношение отца, они с народным ополчением, набранным бывшим уголовником Арби Бугаевым, уехали с друзьями защищать Грозный от ворвавшихся в их страну русских варваров и пьяниц.

Через несколько дней после их похорон последний младший сын Исмаила попытался подорвать российский БТР в Урус-Мартане, и был арестован солдатами Алексея Бармотина. У Исмаила состоялся очень трудный разговор с Бармотиным, приведший к тому, что, в конце концов, Маирбека отпустили. Но, расстроенные его поступком, Исмаил и его жена Зарима, с огромным трудом отправили последнего сына подальше от войны и соблазнов в Ростовскую область город Шахтинск к брату Исмаила Гелисхану.

Исмаил понравился Бармотину, они изредка встречались дома у Исмаила. Бывало и спорили. Разведчикам была нужна опора среди простого населения Чечни, Алексей был в курсе семейных дел Исмаила, искренне ему сочувствовал и как мог, помогал его семье в это трудное время. В конце концов, Измаил принял решение работать на разведку русских. Это было против его сознания, но он не мог простить гибели своего среднего сына. После это встречались с Алексеем по необходимости лишь на конспиративных квартирах. У Алихановых оставались две младшие дочки Алия и Зухра, и вся любовь родителей отдавалась теперь им.

Когда в дом Алихановых переехали Лечо, Али, и еще иностранец Салех, Зарима имела очень трудный разговор с Исмаилом. Исмаил не мог ей всего рассказать и единственное лишь попросил ее молчать и никому не рассказывать о новых жильцах. С огромным трудом Зарима согласилась не поднимать шума, но и смириться просто так с гибелью двух сыновей она не могла. По-своему, по-женски она винила во всем нынешние власти страны и, прежде всего, наводнивших страну иностранных наемников.

Салех практически не выходил из своей комнаты и из дома, а Али и Лечо уходили на ночь к себе домой и возвращались к Салеху после обеда. Как-то к ним зашел Владимир Каноков в военной форме и подолгу разговаривал с Салехом на различные темы. Внутренне он уже понимал, что Салех один из тех, кто определяет эту войну в Чечне, руководит ей, подливает масла в огонь борьбы против русских. И, случайно попав в круг близких Салеху людей, он старался узнать, как можно больше.

Однажды Салех написал ему записку и попросил отвезти в Ачхой-Мартан, когда Владимир поедет, передать ее его знакомому Бадри Алазания – владельцу магазина подержанных вещей на улице Толстого, дом номер пять.

Весь вечер Каноков, Алексей Бармотин и специалист ГРУ капитан Березкин – знаток арабского языка, прилетевший ради этого из Ханкалы, расшифровывали записку, узнавали через органы ФСБ о личности Бадри Алазания и каково было их изумление, когда они узнали, что в записке написаны просто стихи малоизвестного арабского поэта Ибн-Мискавейха из произведения «Рисала фл-л-лазати ва-л-'алами» (буквальный перевод с арабского: «Трактат об удовольствиях и страданиях») – самым высшим наслаждением Мискавейх называет «познание Великого Аллаха, который есть Абсолютное Добро». А когда выяснилось, что на улице Льва Толстого в Ачхой-Мартане нет никакого магазина и, тем более, продавца подержанных вещей по имени Бадри Алазания. И что человек не проживает и не проживал, а указанный Салехом дом в Ачхой-Мартане на улице Льва Толстого давно разрушен.

Алексей тяжело выдохнул, почесал затылок и сказал:

– Проверяют тебя, сволочи! Ну да, этого и следовало ожидать! У них будут проверки и еще какие. Володя, когда ты сказал, что едешь в Ачхой-Мартан?

Володя наморщил лоб и, подумав, сказал:

– Так я ему и сказал, что езжу в Грозный и Ханкалу и что в Ачхой-Мартан лишь, когда есть необходимость раз или два раза в неделю.

– Съездить будет необходимо! – наморщил лоб и нос Алексей, – а вдруг к тебе там кто-нибудь подойдет и покажет истинную явку. Но сделать это надо будет не слишком спеша, через неделю и лишь потом идти к Салеху с докладом, если ничего не будет. Мы отсюда с «Восточного» объекта уходим, через пять дней и оставляем наше сооружение представителям антитеррористического центра, но ты будешь работать с нашим человеком, который будет передавать тебе мои указания или указания нашего руководства здесь. Пока это будет хозяин дома Салеха Исмаил – надежный, проверенный человек, а жить будешь при комендатуре и возить одного майора из тыла, который в некотором роде в курсе наших дел. Потом мы тебе в случае перспективы этого направления дадим выход на нашего резидента здесь, указания которого ты и будешь выполнять. Знатная игра получается у нас! – Алексей хлопнул Володю по плечу и тот сморщил нос.

Алексей рассмеялся, а Володя в знак согласия кивнул головой.

Вопрос перевода сил на «Северный объект» для Бармотина был головной болью: во-первых, потому, что всегда сложно бросать обжитый и обустроенный твоими руками уголок, во-вторых, потому, что он столкнулся с сильнейшим сопротивлением майора Миронова. Миронов ни за что не хотел расставаться со своей техникой и доверенным ему табуном лошадей взвода разведки. Они уже несколько раз поспорили по этим вопросам и последнюю точку Алексей решил поставить в своем кабинете.

– Да пойми ты, Алексей, я в наших БТРах, МТЛБухах, на твоем танке собирал все своими руками. Из руин поднял. Хлам был, а сейчас вся техника на ходу, исправна и готова к употреблению и если ты приведешь мне хоть один аргумент, почему именно теперь я все должен бросить или отдать непонятному дяде, я попытаюсь тебя понять, но я очень боюсь, что все мои труды и труды моих механиков пойдут не простому российскому солдату, а попадут к бородатому дяде с зеленой повязкой на лбу и арабскими письменами на ней! – Миронов внимательно и ожидающе посмотрел на Бармотина.

Бармотин смутился, в принципе, он был согласен с Мироновым, но приказ есть приказ.

– У меня аргумент один – это приказ нашего руководства! – не веря самому себе, пробормотал он, опустив глаза.

– Ты это, Алексей, рассказывай кому другому, а я не в первый год в армии и не первый год замужем! – побагровел майор Миронов. – Суворов мне сказал, что по сводкам проходило, что у Шали наши отбили БТР-90, который еще в наши войска не поступал, а на заводе было изготовлено всего два опытных экземпляра. Скажи мне, как он попал к духам? Вот благодаря таким же благожелателям, как те, что отдали тебе такой приказ! Отдать свое оружие непонятно кому – это последнее дело на войне!

Алексей сам был согласен с Мироновым, тем более, что знал о захвате БТР-90, знал о новых снайперских винтовках, изготовлявшихся в Белоруссии для Российской армии и обнаруженных у убитых в Грозном боевиков. Он подул в кулак и, глядя Миронову в глаза, спросил:

– А ты, Сергей, что предлагаешь? Не выполнить приказ? – Бармотин развел руками.

Миронов, казалось, ждал этого вопроса, и поэтому нагнулся поближе к Алексею и написал на бумаге, которую подвинул ближе к Алексею.

На бумаге корявыми буквами было написано: «Включи глушилку!»

Алексей нащупал в кармане маленькую коробочку, подаренную Нарышкиным, и щелкнул тумблером.

– Говори, что ты хочешь предложить?

– Да так, ничего особенного! – прошептал Миронов, – тут у моего однокашника по училищу автобат в Урус-Мартане, а при автобате куча поломанной и списанной техники, есть и БТРы, и танки и МТЛБК. Я у него разживался деталями до этого. Я уверен, что если я попрошу, он мне не откажет по спекулятивной цене загнать свои поломанные коробочки.

Алексей задумался на минуту, подперев подбородок левой рукой, правой рукой зачем-то потер в ухе.

– А коли известно станет, нас с тобой под трибунал отдадут?

– Да ничего не станет известно! – перегнулся через стол Миронов, – мы из их дерьма сделаем конфетки! Подкрасим, подварим, зашпаклюем, намалюем наши знаки «Тамань» и военно-морские флаги для пущей убедительности, отмаркируем нашими номерами, а на наших все замалюем – все будет тип топ! Заводиться будут, ездить по двору!

– Тип топ! – передразнил Алексей Миронова и, видимо, приняв решение, приказал, – ты это, Сергей Викторович, все ночью проверни, чтобы никто не знал и не видел, пригонишь ту технику, подготовишь, как обещал. А сделаешь все, грузи наше имущество, не бросать же его здесь, да своих людей, которых вообще приказано вывести на Кубань. Не любит руководство за что-то вас, казаков. А я с Коневым переговорю, чтобы он препятствий тебе не чинил, а в чем-то и прикрыл. Пока не прибыли к нам принимать технику – все надо подготовить. Оставишь мне здесь своего зама сдавать все их механикам. А я тебе все проездные сделаю, своих людей дам для сопровождения до «Северного объекта».

– С техникой понятно! – заулыбался Миронов, – теперь с табуном надо разобраться!

– А что с ним разбираться? – посуровел опять Бармотин, – по-моему, коней надо оставлять здесь! Миронов задумался, а потом ответил:

– Ты не казак, Алексей, тебе сложно понять, что такое конь для казака! Мы коней брали на Кубани и должны туда же вернуть. Меня казаки не простят, ежели я их брошу. И как-то надо хотя бы пять коней перебросить Кузьме Степановичу. Кони в горах им ой как пригодятся!

Миронов потер стол своей черной от въевшегося масла рукой и посмотрел жалобно в глаза Бармотина.

– Есть у нас пара больных коняг, со сбитыми спинами, их и оставим здесь для количества, типа, хоть что-то оставили, – проговорил он, глядя на изменившееся мученическое лицо Алексея.

Алексей с большим бы удовольствием сейчас в рейд самый опасный в тыл врага ушел, чем заниматься этой административной работой. Миронов видел это и тяжело вздохнул.

– В горы надо ишаков, они лучше по горным тропам! – задумавшись, сказал Алексей.

– Ишаков двуногих там уже полно, а казакам нужны кони! – твердо ответил Миронов, усмехнувшись.

Алексей тоскливо посмотрел в окно о чем-то подумал и в конце концов согласился с доводами Миронова.

– Пять коней с Алешечкиным, вроде как, я его с утра видел, здесь у табуна околачивается, если выздоровел он, то с его людьми мы переправим сегодня в горы вертолетом, но если Кузьма Степанович подтвердит необходимость этого. На остальных коней выделяй людей, пойдут послезавтра в ночь с твоей колонной на север. Но это при условии, что ты найдешь достойную замену своей технике, проведешь все по документам.

Миронов почесал висок, усмехнулся в свои запорожские усы, отращенные им за период похода, и согласился.

– Нехай буде, як вы казалы! Разрешите идти, товарищу подполковник? – он встал и сделал серьезное лицо, хотя было видно, что ему хочется улыбаться.

Алексей выключил в кармане глушилку и сказал уже вслед Миронову:

– Ты технику и коней готовь к передаче, чтобы замечаний не было. И чтоб вашего духу в Чечне не было! Отправляйтесь в свои станицы в деревянные шашки, папахи, нагайки, лампасы играть!

– Все будет готово в лучшем виде! – от дверей ответил Миронов и подмигнул Бармотину, а сам вышел с серьезным лицом.

На душе его было весело, он добился от Алексея всего, что хотел и теперь необходимо в кратчайшие сроки реализовать задуманное.

Алексей хотел выйти из кабинета, как увидел топтавшегося в дверях бывшего начальника объекта «Флорида», а ныне командира четвертого взвода «Тамани» старшину 1 статьи Боровкова Николая. Взволнованное лицо передавало ту гамму чувств, которую испытывал старшина.

Бармотин остановился в дверях, посмотрел на часы, а потом кивнул головой в сторону кабинета, мол, ладно, заходи и опять прошел в кабинет. Вернулся в кабинет, а за ним, опустив голову, прошел Боровков.

– Мы тут это, подумали, посовещались, товарищ подполковник, – по северному с ударением на «о» начал Боровков, немного растягивая свою речь, – у меня во взводе местные ребята и девчата с Терека и Сунжи, ну, в общем, из Чечни. «Тамань» завтра-послезавтра уходит, – почесал он затылок и продолжил, видимо, не решаясь сказать основную проблему.

– И что из этого? – поторопил Боровкова Алексей.

– Да мы это, военной присяги российской не принимали, только казачью, а я уже в принципе отслужил, – почесал Боровков затылок, – за нас с вас никто не спросит, если что. Мы только числимся в списках «Тамани», но мы все местные и можем еще принести пользу. Нас на Кубани никто не ждет. Мои ребята и девчата понимают по-чеченски, знают обычаи местных. Мы можем пригодиться там, – он кивнул головой куда-то наверх, – Кузьме Степановичу в горах. А так для охраны объекта у вас люди есть, а если «Тамань» выводить из Чечни, то нам выводиться некуда. Здесь наше место, пока война идет.

Боровков сказав, замолчал и выжидающе смотрел на Бармотина, а Алексей думал и чему-то глупо заулыбался, глядя в окно. Наконец, он посмотрел на ожидающего его реакции Боровкова и тихо сказал:

– Ты, Николай, думаешь, что я тоже не хочу к Кузьме Степановичу? Мое место рядом с ним, но видишь, как все происходит? – он протер левой рукой губы, и взгляд его стал серьезным, – зачем детей в горы тащить? Пользы особой от них там нет, а проблем полно, кормить надо, а это новые дополнительные поставки сухпаев и продуктов в горы.

– Так мы это, что здесь, что там продукты расходуем, а если коней повезут и еще людей из Москвы, то можно и продукты для нас забросить, – затараторил Боровков, понимая, что Алексея надо уговорить.

Алексей тяжело вздохнул, Боровков, видимо, уже знал об их разговоре с Мироновым и это было плохо. Действительно, бросить бы все и уйти в горы к Кузьме, а не заниматься здесь политесами с этим антитеррористическим центром и его начальниками.

– Ты это, иди пока к своим людям, поговори с ними, и готовьтесь завтра с Мироновым на плоскость выходить. Я обещаю, что сегодня свяжусь с Кузьмой Степановичем и изложу вашу просьбу. Вы его люди – пусть он и решает. По мне погнал бы я вас всех и чем скорее, тем лучше! – Бармотин вздохнул, понимая, что сейчас Кузьма пробирается где-то в горах к Ассовскому ущелью и думает прежде всего об освобождении Осиповича, Нарышкина и Вересова и ему совсем сейчас не до этой «молодой гвардии».

Он встал, хлопнул по плечу Боровкова, пытающегося заглянуть ему в глаза, и подтолкнул к дверям.

– Иди, иди, Николай, помогайте Миронову, а в горы я вас, если будет решение, и с плоскости отправлю вертолетами, если понадобится. А нам и там работы хватит, сам видишь, что творится. Чем больше их уничтожаем, тем больше их становится. Были бы идейные бойцы, а то со всего мира уголовщину и беспредельщиков собрали, а наши с ними падеграсы танцевать хотят, договариваться! – Алексей вытолкнул Боровкова за дверь и тяжело вздохнул, выглянув за дверь.

Закрывая дверь за Боровковым, он увидел, что за дверью стоят в коридоре Суворов, Волков и Петров, далее стояли у лестницы Ковтун, Люлька и еще несколько старшин. Они вопросительными и вопрошающими взглядами смотрели на Бармотина.

– Так, все! Прием закончен, кто понадобится – вызову лично! Всем помогать майору Миронову и готовить людей, технику, имущество к переходу! – скомандовал Алексей и со злостью захлопнул дверь и подумал: «Хорошо Кузьме там, а я вынужден тут с его людьми заниматься. И каждому, блин, разъяснить надо!» Он тяжело выдохнул воздух.

Отряд Кузьмы уже шестой час пробивался по ущелью небольшой горной речки в сторону Ассовского ущелья. Светало. Над головами отряда с двух сторон громоздились громады горных хребтов, кое-где узенькую тропинку перекрывали скатившиеся ранее сверху валуны. Ручей шумел, пробиваясь вниз, и своим журчанием заглушал все звуки. Начинало светать, и скоро надо будет вставать на небольшой привал. Особо расслабляться было, конечно, некогда, но людям тоже надо дать немного отдохнуть.

Впереди отряда бежал Есаул и, останавливаясь через каждые метров тридцать, подняв вверх голову, он обнюхивал окрестности и слегка слезившимися глазами осматривал вершины гор. За ним с двух сторон ручья пробивались сквозь девственный кустарник Мирошенко и Николаев. Когда Есаул останавливался, они останавливались также и внимательно осматривали склоны хребтов. Мирошенко делал предупреждающий знак рукой Кузьме и весь маленький отряд останавливался, тревожно оглядывая окрестные горы. Автоматы Беслана и Димы Николаева смотрели в ту сторону, куда направлял свою морду Есаул. Маныла и Саша Эриндженов замыкали отряд, также тревожно осматривая вздымающиеся вверх горы. Василиса Новгородцева в снайперский прицел с прибором ночного видения оглядывала окрестности гор.

Конечно, правильнее было бы идти по хребту, но это вызвало у Кузьмы ряд сомнений. Во-первых, в горах на вершинах хребтов наверняка пасутся стада овец и есть пастухи с собаками, во-вторых, в воздухе периодически барражируют самолеты федеральной группировки, и никто не гарантирует, что летчику не придет в голову выстрелить из НУРСов по небольшой группе вооруженных людей, бредущих по хребту и там, где своих по определению быть не может.

Кузьма вытер пот с лица и маленьким фонариком осветил карту. Вот и развалины брошенного селения Кехи со старинными чеченскими родовыми башнями. С одной стороны, там могут быть боевики, которые используют бывшие развалины для госпиталей, лагерей отдыха и накопления сил для новых боев. С другой стороны, если там никого нет, то можно и отдохнуть пару часов.

Узкая теснина ущелья начинала понемногу расширяться. Кузьма по рации вызвал Мирошенко:

– «Руслан-2!» Я «Руслан!» – тихо прошуршало в эфире.

Мирошенко остановился на месте и поднял вверх руку, показывая, что он слышит. Использование связи Кузьма резко ограничил, тем более, рядом с возможной базой боевиков. Умный Есаул тоже остановился и замер на месте, ожидая команду.

– Впереди пустой овин. Осмотрите все на предмет наличия маслинов. Ищем пионерлагерь.

В переводе на нормальный язык это означало, что Мирошенко и Николаеву следует осмотреть бывшее селение на предмет наличия боевиков и подготовить место для стоянки и отдыха.

Мирошенко опять поднял руку в знак того, что понял. Отряд остановился. Кузьма кивнул головой Вороненко и Василисе Новгородцевой и те продолжили движение вперед прикрывать Беслана и Николаева в случае столкновения с боевиками в селении.

Отряд остановился и Кузьма, Магомед Сайдулаев с Маугли-Никоновым внимательно осматривали склоны горы на случай возможного отступления наверх. Маугли показал рукой Кузьме едва видимую в зелени кустарника тропинку, ведущую среди огромных валунов наверх. Он внимательно посмотрел на Кузьму и тот кивнул ему в знак согласия. Очень внимательно осматривая склон, Маугли начал подъем по тропинке, аккуратно ставя на камни свои ноги. Ни один камень, на которые наступал Маугли, не скатился вниз. Через пару минут Маугли пропал в кустарнике, росшем по склонам хребта. Кузьма посмотрел назад и Саша Эриндженов поднял руку вверх в знак того, что все нормально, и они прикрывают тыл отряда.

Кузьма подумал, насколько у них все отработано – каждый знает свое место и свое действие. Видимо, Миша Осипович, действительно, хороший профессионал своего дела, если сумел за такой короткий срок из бывших солдат удачи и просто людей, волей судьбы попавших в «Тамань», сколотить хорошую команду профессиональных разведчиков, способных выполнять разнообразные задачи.

Река Голойхи, вдоль которой шел маленький отряд, шумела, билась о камни и стремилась вперед к более полноводной Ассе. Пристроившись за большими камнями в густом кустарнике, Кузьма отдыхал, ожидая докладов. Магомед присел рядом с ним и устало вытер вспотевший лоб.

– Как думаешь, Магомед, нормально пройдем Геши? Есть там боевики? – устало спросил Кузьма.

Ноги его ломило от хождения по камням вдоль реки и постоянных то подъемов, то спусков.

Магомед посмотрел на Кузьму и устало кивнул головой, опустив ствол висевшего на плече автомата вниз.

– Пройдем нормально, но где их искать, даже не представляю. Придется у местных спрашивать.

– А скажут?

– Тебе не скажут, а мне скажут, если по-человечески поговорить! – Магомед усмехнулся.

Автоматы и все оружие Кузьма приучил бойцов, чтобы были в постоянной готовности к немедленному применению. Разведка – это разведка, когда ты действуешь на территории врага, а встреча с ним возможна в любой момент. И Кузьма с удовольствием наблюдал, что его приказания в отношении оружия неукоснительно соблюдаются. Устало осматривая склоны горы, уходящей куда-то вверх, поросшие мелким кустарником, Кузьма про себя автоматически с волнением отмечал малейшие признаки присутствия человека. Вон в речке валяется весь помятый и размокший пакет из-под чипсов. Наверное, несет его откуда-то с верховьев, скорее всего, из Геши, название прочесть уже сложно, но рисунок частично остался. Вода медленно унесла пакет вниз по реке, который цеплялся за встречные камни и как бы нехотя плыл вниз.

«Значит, кто-то выше по течению ел чипсы и бросил пакет. Наверняка не наши» – подумал машинально Кузьма, зачерпнув рукой холодную воду и смочив вспотевшую шею.

По его примеру Магомед тоже смочил шею и протер холодной ледяной водой лицо и губы. Стало немного легче.

Из кустов, тихо ступая так, что не слышно шагов, появился улыбающийся Маугли-Никонов. Ни один камень не скатился вниз. Никонов ходил по склону, как пантера. Кузьма вопросительно посмотрел на него. Никонов поднял указательный палец вверх и, улыбаясь, показал Кузьме, а затем махнул рукой наверх. Кузьма, встревоженный его видом и непонятным докладом, достал маленький разлинованный блокнот и протянул его Никонову. Тот взял, подумал немного и, достав карандаш из кармана бушлата, написал: «Один пастух чеченец и стадо овец, две собаки и конь. Я был под ветром, они меня не почуяли».

Кузьма внимательно посмотрел на запись, затем в глаза Никонову и подчеркнул слово «один» и поставил рядом вопросительный знак.

Тот смутился, сверкнул своими рыжими глазами, подумал и написал: «Видел одного, но, возможно, есть еще. Но их пока не видно».

Кузьма посмотрел Никонову в глаза и тихо спросил:

– Вооружен?

Никонов, ни минуты не раздумывая, кивнул головой и написал:

– Охотничье ружье рядом с ним.

– Ты уверен, что не почуяли собаки?

Никонов подумал и, кивнув головой, заулыбался.

– Я же казак! – прочел Кузьма в блокноте.

Кузьма почесал ухо. Заходить в Геши расхотелось. Если есть пастух, то, возможно, рядом есть еще люди, которые могут следить за этим ущельем, а может, и целый отряд или лежка. Кузьма вынул из кармана рацию и передал Мирошенко:

– В овин не заходить. Рядом могут быть маслины. Пока наблюдать и внимательно изучать обстановку!

Рация булькнула один раз нажатием на тангенту и замолчала.

Через пять минут подошли ничего не понимающие Василиса и Вороненко.

– Вы остаетесь здесь на связи, а мы с Магомедом и Маугли поднимемся на горку, посмотрим, что там. Маугли говорит, что там стадо и есть пастух. Надо посмотреть. Может, что и удастся узнать о наших и заодно принять решение по пути.

Вороненко кивнул головой и устроился за камнем.

По едва видимой в свежей траве тропинке Кузьма стал подниматься за ушедшим первым Маугли. За ним, придерживая автомат левой рукой и аккуратно ступая по склону, пошел Магомед. Через несколько секунд они скрылись в густом кустарнике.

Кузьма шел и думал об Аленке и в тоже время он машинально поймал себя на том, что Василиса и Беслан Мирошенко симпатизируют друг другу. Он вздохнул и подумал, что они подходят друг другу.

Василиса посмотрела им вслед и устало сняла с плеча снайперское ружье. Объектив, аккуратно замотанный в камуфляжную тряпку, показывал, что он является основной частью ружья и его необходимо беречь. Пристроившись у камня и подняв винтовку вверх, Настя стала из-за камня осматривать в оптический прицел вершину горы, где скрылся маленький отряд.

Вороненко снял рюкзак и достал из кармашка рюкзака маленькую укрепляющую таблетку из сухпая.

– Будешь, Васька? Подкрепись, а то перекусон непонятно, когда будет.

Та ничего не ответила, и Вороненко засунул таблетку себе под язык и одну протянул ей. Приятная кислота немного связала язык и разлилась по рту.

До этого хотелось спать, но Вороненко почувствовал, что мускулы снова наливаются силой, болевшая голова прошла. Василиса тоже засунула таблетку под язык.

«Хорошие таблетки придумали ученые, – подумал он, – нам бы такие в Афгане, когда на караваны ходили. А то многие друзья тогда и пристрастились к поднимающим настроение наркотикам».

Теперь его мысли вернулись к друзьям, поднимающимся вверх. Как разведчик, Вороненко понимал, что село лучше обойти, но и уйти просто так, не узнав, что там, тоже нельзя.

Кузьма и Маугли по еле видной тропинке лезли наверх.

Поднявшись до небольшой горизонтальной тропинки, окаймляющей горку и уходящей куда-то за уступ, Маугли решительно пошел по ней. Кузьма обратил внимание, что тот напрягся и вытащил нож из ножен. Теперь слева была скала, а справа пошел высокий обрыв, ведший к реке. Кузьма тоже достал нож и прижался спиной к скале, нависавшей над тропинкой.

«Метров этак двадцать наверх еще будет» – подумал Кузьма.

Шедший впереди Маугли внезапно остановился и предупреждающе поднял вверх левую руку, а в правой было видно, как сверкнул на свету матовым отблеском нож.

Кузьма остановился и напрягся.

Встретиться с противником на такой узенькой тропинке – ничего хуже быть не может. И стрелять нельзя, если в селении есть боевики, то через несколько минут они будут здесь. И будут поливать маленький отряд и сверху, и снизу. Тропинка была столь узенькой, что два человека с трудом могли разойтись.

Кузьма вспомнил, как рассказывал Кравчук, что на таких тропинках, если встречались два каравана, а развернуться было невозможно и разойтись также, то тогда бросали жребий. Проигравший сбрасывал в пропасть своих ишаков и грузы.

Откуда-то сверху раздался далекий лай собаки. Маугли прислушался и бесшумно скользнул вперед, сделав жест рукой Кузьме. Кузьма и поднимавшийся за ним Магомед остались на месте, причем Кузьма дал команду Магомеду развернуться и прикрывать маленький отряд с тыла. Затем, тихо ступая по едва видимой тропе, Кузьма пошел вслед за Маугли. Маугли уже скрылся за небольшой скалой, и Кузьма пошел быстрее, чтобы прикрыть его в случае необходимости.

За скалой Маугли не было видно, и Кузьма обнаружил едва заметную тропку, поднимающуюся опять наверх. Наверху раздалось негромкое шуршание, и Кузьма, подняв голову, увидел, как Маугли ловко поднимается по тропинке наверх прямо над головой. Медленно, чтобы не упасть и не зашуметь, Кузьма, закинув автомат за спину, полез наверх, удерживаясь руками за камни и корни кустарника. Маугли слышно не было, и Кузьма на небольшой площадке замер, прислушиваясь к звукам. Сердце яростно билось в груди, так что казалось, что где-то негритянский вождь бьет в там-там, и его слышно во всей округе. Кузьма выдохнул воздух и оглянулся. Где-то там внизу было слышно, как билась о камни быстрая горная речка. Там его ребята выполняют его задание. Вдохнув поглубже, Кузьма полез наверх за Маугли. Склон стал закругляться, Кузьма практически уже ползком достиг вершины. Наверху зелени практически не было, склон был покрыт свежей весенней травой, и Кузьма увидел Маугли, залегшего за камнем и наблюдавшего за происходящим. Тихо Кузьма подполз к нему, Маугли повернулся, посмотрел на Кузьму и, улыбнувшись, рукой показал слегка вниз. Кузьма улегся поудобнее рядом и увидел поверхность большого горного луга, слегка наклоненного вниз, на котором паслось небольшое стадо овец, голов в тридцать. Вдалеке были видны вершины гор, за которыми открывался красивейший вид на далекие снеговые шапки. На небольшом камне спиной к ним сидел пастух в высокой папахе и накинутой на плечи черной бурке, у его ног лежали две мохнатые собаки размером с хорошего барашка. Тишина была настолько изумительная, что казалось, что даже слышно, как далекие овцы хрумкают траву. Немного дальше был привязан и также щипал траву тонконогий гнедой конь со спутанными уздечкой ногами.

Кузьма с опаской посмотрел на собак и показал пальцем Маугли, но Маугли рукой показал, что ветер дует не с их стороны, так что можно не опасаться и главное – это не шуметь и все будет нормально. Кузьма понял жесты своего напарника.

«Если здесь пастух, то, значит, рядом могут быть и другие люди» – подумал Кузьма, достал из рюкзака большой антибликовый зеленый бинокль и стал разглядывать окрестности.

Пастух сидел, курил и запах табака в этом свежем воздухе донесся до Кузьмы.

«Зачем портить этот свежий воздух?» – подумал Кузьма.

Внезапно пастух встал на ноги, немного прошел вперед, затем повернулся. Кузьма и Маугли спрятались за камнями, вдавились во влажную почву.

– Эй, зачем прячетесь? – внезапно раздался по-русски громкий и слегка хрипловатый голос пастуха, – выходите, если пришли с хорошими намерениями, а если нет, то лучше уходите. Я вас не видел!

Взбудораженные голосом собаки вскочили и стали, бегая вокруг хозяина, принюхиваться.

Кузьма немного подумал, почесал нос, положил автомат на траву и, решившись, встал на ноги и широко улыбнулся пастуху. Затем развел руки в стороны, показывая, что оружия в руках нет, почесал лоб и медленно направился навстречу пастуху. Собаки рванулись навстречу ему, но пастух что-то им скомандовал и они, завиляв хвостами, заняли позицию за его спиной.

«Кавказские овчарки – волкодавы» – подумал Кузьма.

Маугли остался лежать, видимо, решив, что надо на всякий случай прикрывать командира.

Пастух оказался стариком лет семидесяти. Широкие морщины пересекали его лицо и усы, как бы тонули в ложбинке между ними. Кузьма посмотрел на пастуха и подумал, что это, видимо, ровесник его отца. Несмотря на возраст, старик выглядел вполне бодро. Красная рубашка, выглядывала из-под серого, овечьей вязки свитера. Черные чистые брюки пастуха были аккуратно заправлены в высокие хромовые сапоги. Седые аккуратные усы подчеркивали загар вырубленного, как из камня, лица. Кузьма подошел на расстояние пяти шагов и вежливо поздоровался:

– Здравствуйте, уважаемый, извините, что так получилось!

Старик внимательно осмотрел Кузьму и громко спросил:

– Зачем прячешься? Задумал плохое? – а затем без всякого перерыва, глядя в глаза, спросил тихо, – военная разведка? Сам служил, понимаю!

Кузьма почесал щеку, не зная, что отвечать и покраснел.

– Садись рядом, поговорим! – внезапно сказал старик, показывая на камень, покрытый сверху овечьей шкурой, – я почувствовал вас, как только вы поднялись наверх. Надо всю жизнь прожить в горах, чтобы чувствовать человека на расстоянии. Интуиция что ли? Вас же не двое? Там есть еще с тобой твои?

Кузьма почесал щеку, пожал плечами и сел рядом со стариком, пока не зная, как правильно ответить. А когда не знаешь, что сказать, лучше послушать, что тебе скажут дальше. Кузьма снял свою черную вязаную шапочку с пропотевшей головы, и его светлые волосы разлетелись по ветру.

Успокоенные собаки по команде улеглись у ног старика.

– Они бы сейчас побежали к твоему другу, лежащему за тем камнем! – сказал старик, видимо, говоря о своих собаках, кивнув назад, – но он может их застрелить случайно, а мне они нужны пасти овец. Я вижу, что вы разведчики русской армии? – опять спросил он тихо.

Кузьма, вздохнув, ответил неопределенно:

– Да, вроде того!

– Судя по возрасту, – сказал старик, оглядев Кузьму и прикуривая «Беломорканал», – ты старший офицер – командир?

– Да, вроде того! – ответил опять Кузьма, злясь на себя, что не может сказать всего. А старик все же своим возрастом и поведением вызывал уважение. По законам разведки его, конечно, надо убить и, видимо, старик это тоже понимал, что успех операции, который положен на кон, не может решать одна жизнь. Но, в конце концов, не он пришел к ним, а они сами пришли к нему, могли бы пройти мимо.

Старик выдохнул струю дыма, чем напомнил Кузьме отца.

– Ты знаешь, майор или подполковник? Хотя, кто подполковника отправит в разведку? Но для капитана ты уже стар, скорее всего, майор, – стал рассуждать старик, – значит, с тобой группа минимум человек десять. Майору меньше не дадут. Остальные, видимо, там внизу у реки, наблюдают за моим аулом. Меня не бойся, ты мой гость и я не буду задавать тебе провокационных вопросов, на которые ты не захочешь отвечать, – старик глубоко затянулся и, выдохнув дым, продолжил. – Но я здесь пока один и мне очень хочется поговорить с человеком, пришедшим снизу, с той войны, которую я до конца так и не понимаю. Мы живем в ауле с моей старухой Зухрой, наши дети ушли вниз, но здесь наша родовая башня и родовые башни нашего тейпа, здесь могилы моих предков, и я остался здесь. Мне не нужны телевизоры, радио, – старик махнул рукой, отчего собаки вскочили сразу на ноги и призывно посмотрели на него, глухо заворчав.

Старик что-то им скомандовал по-чеченски, и они опять улеглись на траву, как бы исподлобья внимательно наблюдая за движениями Кузьмы.

– Мы живем в ауле Геши вдвоем и есть работница, и больше никого нет, – продолжил старик. – К ужину моя старуха или женщина – она русская и моя добровольная работница – поднимется сюда и принесет мне поесть. Два месяца назад у нас стоял отряд полевого командира Алахвердыева Исы. Нехорошие люди, много наемников, не наших, которых я не понимаю. Мне они не понравились. Стадо мое уменьшилось наполовину. С ними были ваши пленные двое простых солдат – они их расстреляли, когда уходили, те сбили себе ноги и не могли идти дальше. Я их похоронил, тебе отдам их документы, что остались. Так что о тебе мне рассказать некому, да и незачем – ты гость. И меня можешь не убивать! Я ничего никому о тебе и твоих людях не скажу. У нас здесь очень редко кто бывает, и мы рады любому гостю, кто выполняет наши законы. Двое моих сыновей давно живут внизу в Ачхой-Мартане с семьями, обе дочери замужем и уже есть внуки. А старший сын был альпинистом и погиб в горах еще при Советской власти. Внуков привозят к нам со старухой летом, скоро увижу. А дочка была замужем и ее мужа убили на этой войне. Как убили не знаю, но она тоже живет внизу со своими детьми в доме родителей своего мужа. Если бы были девочки, она бы вернулась к нам, но у нее двое мальчиков, и она живет у них.

Старик мечтательно посмотрел в сторону снеговых гор.

– Красиво у нас здесь и как только люди живут внизу в грязи и копоти? – он посмотрел внимательно в глаза Кузьмы, – а где могилы твоих предков, майор?

– Моих? – выдохнул свежий горный воздух Кузьма и, махнув на запад, – внизу на Кубани остались и еще на Амуре есть, да и дядья – браты прадеда – где-то сгинули после революции в Югославии.

– Казак, я так и подумал! – сказал, усмехнувшись, старик, как бы раздумывая, – по лицу и глазам сразу видно, что ты не из России, а наш – с Кавказа. Мои предки воевали давно здесь с твоими. И в моих жилах, видимо, есть казачья кровь, а в твоих, видимо, есть наша горская. Объясни мне, майор, зачем вам нужна эта война? Разве мы плохо раньше жили? Хотя нас выселяли, потом разрешили вернуться, три казачьих района подарили нам в компенсацию за нарушение наших прав.

– Нас тоже выселяли! – хмуро сказал Кузьма, – мы тоже недавно вернулись из ссылки, куда отправили моего деда с семьей.

Старик задумался, почесал лоб и спросил:

– Сколько лет отцу? Воевал?

– Отцу? – задумался Кузьма, – уже восьмой десяток. Воевал, конечно, в казачьей дивизии.

– Я тоже воевал и мне тоже восьмой десяток. Восемьдесят два года уже. Был тогда курсантом Каспийского военно-морского училища. О море мечтал, о кораблях. Нас в 42-м бросили в Суарское ущелье – это в Осетии – старик аккуратно погасил окурок и положил в небольшую банку и закурил новую сигарету.

Кузьма подумал, что старик молодец, не мусорит, не загаживает свою природу, следит за порядком.

– Немцы тогда рвались в Закавказье. У нас за плечами была Военно-Грузинская дорога. Нас было чуть больше батальона, курсанты из Дзержинки, – он поправился, – училища имени Дзержинского, Фрунзе и наши каспийцы. Все комсомольцы с первого и второго курса. Против нас бросили румынскую горнострелковую дивизию и горный полк СС «Эдельвейс». Пять дней сражались ребята, но не пропустили врага. Там ущелье и так не пройти. С боков не обойти. Когда подошли наши гвардейские части, нас в живых оставалось человек двадцать. Слышал, там внизу такой поселок, Марьямдаг называется, в Северной Осетии? Саша Кузьмин заминировал подходы к ущелью и их подорванные танки перекрыли дорогу, – старик задумчиво посмотрел куда-то в сторону и махнул рукой.

Кузьма отрицательно покачал головой, что не слышал этого поселка, как, впрочем, и названия самого ущелья.

Старик вздохнул.

– А мы стояли там, как панфиловцы, о которых все знают, а о нас никто. Почему?

Кузьма устало пожал плечами. Он не мог ответить на вопрос старика.

– Это там, недалеко отсюда. Я в 72 году съездил туда, там теперь памятник погибшим курсантам. А в земле лежат мои друзья, – он рукой вытер глаз, видимо, заслезившийся. – А потом был госпиталь, меня тогда ранило сильно, до сих пор осколок гранаты в груди, да и в ногу тоже, – он вытянул вперед правую ногу, – теперь плохо хожу, только с палкой или верхом, – он кивнул на коня, пасшегося неподалеку, – спас меня мой друг и одноклассник Серега Рощин – но он там остался. Меня вынес, а сам! – старик махнул рукой. – Я его спасти не смог. Меня он спас, вытащил из конюшни, которую мы обороняли, а сам погиб. Ее танковым снарядом разнесло, ничего не осталось. Я на памятнике сам написал его фамилию, а то сказали, что он пропал без вести, в плен попал или, может, к немцам перебежал.

Неизвестно почему Кузьма почувствовал себя виноватым перед этим стариком. Ему стало очень неуютно, что он здесь, с группой вооруженных людей и в случае необходимости он должен вступить в бой и, возможно, перевернуть всю жизнь этих уже далеко немолодых людей, никому по сути не мешающих и доживающих свой век. И еще должен что-то говорить, оправдываться, а слова совсем не приходили на ум.

– Ты, парень, не переживай! Ты здесь не причем! – вздохнул старик, – а потом, когда немцев отбили от Кавказа, я из госпиталя снова направился в училище догонять друзей, отстал немного, а меня из училища по ранению отпустили домой временно на неделю, восстановиться, родственников проведать. А там как раз 23 февраля, попал я под это, будь оно проклято, выселение, несмотря на то, что служил во флоте и был по форме. Вот и получилось, что мои ребята в училище через пару месяцев получили погоны и кортики и пошли на флот служить и немца бить, а я уехал в обратную от фронта сторону в Северный Казахстан с родителями и сестрами. Слышал, город такой есть Петропавловск?

Кузьма кивнул головой и тяжело вздохнул, он внутренне понимал, что перед этим стариком с выцветшими от горного ветра глазами ему придется сейчас отвечать за все прегрешения Сталина и Берии.

– У нас тут кроме жены живет еще работница, одна русская по имени Тамара из Геленджика. Сложная история, но я тебе расскажу, если ты не сильно торопишься. Я думаю тебе это знать надо, может, чем и поможешь ей.

Кузьма посмотрел на часы и сказал, что надо бы сделать привал на минут сорок, перекусить и продолжать движение.

– Я не спрашиваю, сынок, куда вы идете? Это ваше дело военное, но если вы хотите, я зарежу барашка и угощу вас прекрасным шашлыком и у меня есть хорошее грузинское вино. Но займет это немногим больше часа.

Кузьма опять посмотрел на часы, вздохнул и согласился. Он достал рацию и тихо передал:

– «Руслан-2», «Руслан-3»! Я «Руслан»! Поднимайтесь от «Людмилы» на плато. Маугли вас встретит.

Он повернулся назад и увидел, как Никонов поднял из-за камня вверх руку в знак того, что все понял.

«Людмила» обозначала Василису Новгородцеву, которая находилась у подъема вверх на плато. По рации все подтвердили понятую команду и минут через пятнадцать вся группа была в сборе на плато.

Собаки старика встретили рычанием появившегося на плато Есаула, который тоже стразу ощетинился и стал жаться к ногам Мирошенко.

Магомед Сайдулаев подошел к старику, и они обнялись по чеченскому обычаю и обменялись несколькими фразами на чеченском языке. Мирошенко и Николаев тоже поздоровались со стариком по-чеченски.

Старик с интересом рассматривал Сашу Эриндженова и Манылу. На собак он прикрикнул, и они опять улеглись на землю, внимательно наблюдая за передвижениями Есаула, который старался не отходить от Беслана.

Старик, усмехнувшись, сказал Мирошенко:

– Не бойся, у меня они девушки, девушки лучше овец охраняют, а у вас джигит, не обидят они его, если он сам не обидит их. Ну да мне все равно, лишь бы им хорошо было.

– Отец, где лучше поставить караулы? – спросил Кузьма. – Откуда можно ждать появления нежданных гостей?

Старик немного подумал и ответил:

– С нашего ущелья – подъем здесь! – он указал в сторону, где пасся конь, – там небольшая дорога, мы там овец в аул гоняем, – он почесал щеку, – здесь, где вы поднялись, есть тропинка снизу, еще тропинка ведет их другого ущелья – там, – он указал направление. – Можно подняться там.

Кузьма расставил в караулы Николаева, Манылу и Эриндженова и приказал Мирошенко и Вороненко обойти плато по периметру и убедиться, что нет других подъемов. Одна из собак молча встала и пошла сопровождать Есаула, особенно не приближаясь, но и изредка порыкивая, а вторая сопровождала старика. Со стариком остались Магомед, Василиса Новгородцева и сам Кузьма. Они стали выкладывать из рюкзаков десантные сухпаи, консервы, хлеб.

– Как тебя звать? – спросил старик, рассматривая, что выкладывают разведчики.

Кузьма встал, немного смутился и представился, а затем представил Василису и Магомеда по заранее объявленным псевдонимам.

– Меня зовут Ширвани, Ширвани Гарсов! – представился старик, – старуху зовут Зухра, а работницу нашу Тамара.

– Лучше будет, если твоя жена и работница о нас ничего не будут знать! – как бы оправдываясь, попросил Кузьма и старик молча кивнул ему головой.

Старик направился к стаду, выбрал черную овцу и повел в сторону. Там он с помощью вернувшегося Мирошенко зарезал ее, снял шкуру, разделал и стал насаживать еще теплое мясо на шампуры.

Вороненко по указанию старика развел небольшой костер.

Минут через тридцать-сорок шашлык был уже готов и, сидя вокруг камня, все разведчики с большим удовольствием ели шашлык и закусывали пищей десантника из сухпаев.

– Моя работница Тамара из Геленджика имела домик у моря, каждый год принимала семью из Назрани, – старик немного задумался, – семью Абаевых. У них наладились отношения, и она их ждала каждый год. Они стали, как родные. Абаевы приглашали ее в гости к себе и в 89 году она приехала к ним в гости, – старик остановился, посмотрел на Кузьму, усмехнулся и продолжил, – а у нас в это время уже независимости брали, сколько можно было унести, сколько вы дали нам ее. Вот эти шакалы Абаевы продали ее в рабство местному участковому и заставили еще через нотариуса подписать дарственную на домик в Геленджике. Теперь эти Абаевы живут в ее домике в Геленджике. А она мается здесь в горах. Я купил ее у одних знакомых ингушей из Барсуков. Жалко стало женщину, копил на «Запорожец», а вот купил работницу в дом. Я бы давно ее отпустил, она уже год, как у меня, но война началась, и я боюсь, что она сама не доберется до дома. Может, возьмете ее с собой?

– Пока нет, Ширвани, извини! Мы должны выручить наших друзей, захваченных боевиками. Может, слышал о них? Три русских офицера, их должны вести в Грузию.

Старик немного подумал и ответил:

– Я хотя и живу один, но вести в горах бегут быстрее молнии. Знаю, что к Ассовскому ущелью идет группа чеченцев в Грузию, слышал, что отряд полевого командира – так теперь говорят – Мовсара Борзоева разгромил селение Миндальное и расстрелял стариков. Это у нас называется преступлением перед всем народом. Мучиться теперь душе этого Мовсара в аду. Каждый честный чеченец обязан его убить. И знаю, что недалеко от Рошни-Чу русские убили Президента Чечни Джохара, теперь ищут его тело. Так сказал Мансур из Вовнушек, а ему сказал другой пастух с самого Тхаба-Ерды.

Магомед Сайдулаев закрыл глаза и тихо прошептал:

– Кровавый шакал, как он мог это сделать? Своих стариков у него нет что ли?

– Откуда ты это знаешь? Кто-то приходит к тебе? – насторожился Кузьма.

– Вести сами приходят, за ними ходить никуда не надо! Здесь недалеко есть еще пастбище из соседнего селения. Их пастух Mансур вчера сказал. Он старше меня на десять лет. Еще при царе родился, а его дед воевал с русскими. Я ходил к нему за солью.

Солнце начало потихоньку склоняться вниз и показывать тенденцию скрыться за далекими горами. Кровавое небо светилось красными сполохами далеко на Востоке, и старик предложил Кузьме и его отряду переночевать у него на пастбище.

– Все равно по горам ходить в темноте – ноги переломаете. Да и те, кого вы ищите, тоже остановятся на ночлег. А женщинам в ауле – ты прав, лучше не видеть вас и ничего не знать о вас.

Кузьма подумал, согласился и молча кивнул головой.

Они вечером стояли со стариком на краю обрыва над ущельем, по которому неслась бурная Галайхи, а внизу на ее берегу стояли древние полуразрушенные башни аула Геши.

– Вон моя родовая башня! – сказал Ширвани, показывая рукой на одну из башен, стоявшую на склоне. – Мой прапрадед Хамзат Гарсов там три недели держал оборону и не пропускал назрановцев из Ассовского ущелья в набег на наши аулы. Убили его, но своих он спас!

Кузьма промолчал. Вид открывался, действительно, изумительный. Солнце уже заходило за горизонт и в его косых лучах отражались вершины гор, а за ними еще и еще, а дальше снеговые вершины, видимо, уже Грузии.

– Красиво у вас здесь! – сказал медленно Кузьма, наслаждаясь высотным разряженным чистым воздухом.

– Красиво, вот поэтому я отсюда и не уезжаю, – ответил Ширвани, – пойдем спать, а то завтра, небось, с первыми лучами солнца уйдешь искать своих друзей и врагов!

– Своих мне освободить надо! Своих нельзя бросать!

– Это ты верно сказал, даже своих мертвых бросать нельзя. Законы у нас такие. А вот у вас, видимо, не так. Вон в Грозном целый месяц собаки жрали останки ваших солдат. Но если вы казаки, то у вас обычаи, как и у нас. Вы же кавказцы.

Кузьма вздохнул и ничего не ответил.

Отряд, выносившей по Ассовскому ущелью Магомеда Идрисова, тоже встал на ночевку.

– Ты, Мовсар, не сердись на меня, но завтра мы должны быть или в Грузии или вступить в бой с русскими и уводить их дальше от основной группы! – говорил Борзоеву Махмуд Аддаев, сидя на небольшом коврике.

Борзоев согласно кивнул головой.

Внезапно к нему подошел Лом-Али и тихо сказал, что его срочно зовет Идрисов.

Носилки Идрисова стояли в стороне, и рядом с ним сидел боец Аддаева.

– Иди, сынок, погуляй пока, а я с ним поговорю! – проговорил тихо Борзоев.

Ему было видно, что бойцы разбились на две группы, в одной стороне сели на привал бойцы Аддаева, а в другой его бойцы. Его бойцов было гораздо меньше, чем бойцов Аддаева и он видел, что рядом с его бойцами немного в стороне сел Осипович. Вроде как, к своим жмется Микола.

Он освободил лицо Идрисова и увидел, что тот находится в сознании.

– Ты кто? – тихо с трудом спросил Идрисов немного свистящим голосом.

«Легкое пробито» – подумал Мовсар и, положив свою руку на руку Идрисова, сказал:

– Расскажи мне, Магомед, как тебя ранило?

Борзоеву было многое непонятно в том нападении на Президента и последующем отходе и его злило, что его отстранил практически от дела Хутиев, отправивший его с этой группой Аддаева.

– Ты кто? – тихо спросил Магомед.

– Я «Масар»! – ответил Борзоев, назвав свой позывной.

Глаза Идрисова лихорадочно заблестели, Борзоев видел, что он хотел что-то сказать ему. Идрисов с большим усилием приподнялся на правой руке и тихо и внятно прошептал:

– Президента пытался убрать я по приказанию командиров Шамиля и решения Шуры полевых командиров. Ко мне приходил гонец от Шамиля, который передал пароль и приказание убрать Джохара. Я это сделал, но плохо, не до конца. Не получилось. И от этого мне очень плохо, надо дело довести до конца. Я думаю, что мне осталось жить несколько минут, и я не боюсь, что ты меня убьешь. Выполни решение Шуры – убери Джохара, так надо для нашей Ичкерии, для всего нашего народа. Я верю тебе. Ты же тоже приговоренный и еще можешь спасти себя и свою душу!

Глаза Идрисова лихорадочно блестели, и он пытался найти в глазах Борзоева понимание.

– Зачем ты это мне сказал? И почему ты мне веришь? И почему я приговоренный? – тихо спросил Борзоев откинувшегося немного назад Идрисова.

– Мне терять нечего, но выполнить задание надо любыми средствами. Мне обратиться больше не к кому, а о тебе ходят легенды. И если ты действительно «Масар» – помни, что там идет охота и за твоей головой! И кто охотится я не знаю, но мне сказали, что дни твои тоже сочтены!

Голос Магомеда то затихал, то возрастал. Борзоев обтер губы, которые почему-то сразу стали сухими. Боковым зрением он увидел, как в кустах бесшумно скользнула тень. Кто-то их подслушивал, понял Мовсар, но вида не подал.

– Кому же нужна моя голова? – спросил он тихо Идрисова, наклонившись к самому уху.

– Кроме тебя больше здесь говорить было не с кем. Я знаю, что ты сможешь. Ты же с нашего тейпа Нихалой, а я из тейпа Чинохой! – голос Идрисова то прерывался, то возобновлялся, и было понятно, что каждое слово дается ему с огромным трудом. Кровавые пузыри на губах надувались и лопались.

Борзоев знал, что тейпы Нихалой, Чинахой и еще два тейпа, несмотря на разные названия, имеют общего предка и считаются родственниками. Внезапно он почувствовал, как рука Идрисова нашла его руку и сжала. Борзоев сжал ставшими сухими губы.

Внезапно голова Идрисова откинулась назад, а на губах показались кровавые пузыри, которые лопнули и на лице рассыпались едва заметными в темноте маленькими рябинками.

Мовсар посидел немного рядом с ним, подумал, закрыл рукой телу, бывшему Идрисовым, глаза и вернулся к своему костру. Он сел рядом с Осиповичем, достал из рюкзака, лежавшего у небольшого дерева, банку консервов и, разрезав широким ножом хлеб, протянул кусок Осиповичу.

– Ешь, Микола, тебе надо подкрепиться! А то идти еще далеко!

– О чем он тебе рассказал? – спросил внезапно подошедший откуда-то сзади Аддаев.

Мовсар вздохнул и, не поворачивая голову, нехотя ответил:

– Так, бредил немного, про дом рассказывал. Сказал, что мы с ним с одного тейпа. Говорил что-то про Шуру полевых командиров. Он умер, я закрыл ему глаза! – Борзоев посмотрел внимательно на Аддаева, но тот не отреагировал на его слова.

Уже темнело, и Осипович видел, что лицо Аддаева незаметно расплывалось в темноте.

– Это хорошо, что умер. Легче будет парням, – хмуро ответил Аддаев, – похороним прямо сейчас, а с утра понесем пустые носилки, сложим на них вещмешки и накроем одеялом. Легче будет!

Он посидел еще немного. Стемнело и бородатые лица высвечивались в свете костров какими-то темными смазанными масками.

Аддаев улыбнулся и в свете костра его улыбка высветилась мефистофелевской улыбкой, он посмотрел на Осиповича и сказал что-то по-чеченски.

Борзоев не ответил ему и промолчал. Но было видно, что Аддаев и не ждет от него ответа. Он встал и не спеша направился к своему костру.

Борзоев задумчиво выгребал из банки тушенку.

– Что он сказал? – спросил Осипович тихо у Борзоева.

– Сказал, что ты не нужен, и теперь тебя можно убить! – Борзоев посмотрел в лица своих людей, но они, не глядя на него, молча ели из банок.

Осипович поставил на землю хлеб и тушенку и в изумлении посмотрел на Борзоева.

– Что думаешь, Лом-Али? – спросил по-русски Борзоев.

Лом-Али поднял голову и, глядя своими черными глазами на Борзоева, ответил по-чеченски:

– Я не понимаю, что происходит, но следующим за русским можем оказаться мы сами. Ребята Аддаева держат все время нас под прицелами.

Борзоев задумался. Осипович вопросительно посмотрел на него. Солнце давно село и лишь отблески маленького, практически бездымного костра, разведенного из сухих веток, выхватывали из темноты лица сидевших вокруг. Борзоев усмехнулся немного и ответил по-русски, видимо, чтобы понял Осипович:

– Сейчас ложимся, вроде как, спать, а когда все затихнет, уходим отсюда! Мы свое задание выполнили и больше нам нечего здесь делать. Возвращаемся к Хутиеву!

Осипович попробовал пальцем остроту гвоздя в рукаве.

– Всем ложиться спать! – скомандовал громко Борзоев, – Лом-Али! Выставь караул с нашей стороны на той тропе, куда пойдем завтра! – и, притянув его за руку, что-то горячо зашептал на ухо.

Со стороны людей Аддаева раздались негромкие гортанные возгласы, видимо, тоже что-то обсуждали. Через пару минут все затихло. Осипович закрыл глаза, но в темноте почувствовал, как кто-то к нему подползает. Он достал из рукава гвоздь и приготовился к встрече нежданного гостя.

– Тихо, Микола – это я! – раздался шепот Борзоева.

Он подполз поближе и лег рядом с Осиповичем.

На ухо раздался негромкий шепот:

– Сейчас после ранения Джохара во время переговоров все, кто в них участвовали, становятся ненужной обузой. Джохар нужен теперь всем, как знамя, и лучше, если он мертвый. Я узнал, что Джохара пытались убить по решению Шуры полевых командиров – это Совет самых авторитетных командиров Ичкерии. Пытались убить, видимо, за попытки договориться с русскими. За свою и твою голову я сейчас не дам и гроша. Скорее всего, нас сегодня ночью постараются убрать!

– А как же Хутиев и все, кто были рядом с Джохаром? – также тихо спросил Осипович.

– Хутиев хитрый лис, он вывернется из любой ситуации. И не нам думать о его голове! А вот он о наших головах подумает!

– А как же Вересов?

– Не знаю. Если Джохар жив, то надежда есть! Если его все же убьют, то за голову Николая Николаевича я не дам и копейки!

Осипович почувствовал, что в темноте Борзоев улыбается.

– Я на всякий случай дал команду своим людям не спать. Ночью, видимо, нас будут убивать люди Аддаева. Ты с нами, Микола?

– А меня кто спросил с кем я? Я бы лучше ушел, но, видимо, ты меня так не отпустишь? – ответил вопросом на вопрос Осипович.

– Не отпущу, занимай позицию рядом со мной! Вот, возьми нож! Мы работаем только ножами и без шума, но у них есть преимущество, они будут бить первыми.

– У меня есть гвоздь! – улыбнулся Осипович и почувствовал, как Борзоев в темноте с удивлением посмотрел на него.

– Возьми еще нож – хуже не будет, мне сейчас дорог каждый человек! – Борзоев пожал руку Осиповичу и уполз, как змея, в темноту. Видимо, пополз инструктировать своих людей. Где-то в темноте прокричала какая-то хищная птица. Откуда-то сбоку раздался ответный крик.

Ночной бой начался через полчаса и был скоротечным. Его исход решили эффективные действия Осиповича и Борзоева. Резались на ножах, почти без криков, выстрелов и шума. Раздалось несколько выстрелов, но Осипович знал, что это стреляют не свои. В темноте раздавались удары и крики боли. Отдельные крики раздавались на русском и чеченском языках.

Последним Осипович убил Умара Бетиева, который его доставал еще на привале у озера. Сильный, ловкий противник долго не давался Осиповичу, но тот провел прием Кузьмы, обезоружил его и с силой воткнул свой гвоздь прямо в солнечное сплетение. Умар захрипел и сполз на землю. Осипович его аккуратно опустил за руку на землю и прошептал на ухо:

– Вот видишь, Умар, я запомнил тебя на всю оставшуюся жизнь!

Изо рта Умара стекала струйка крови, в отблесках затухающего костра его глаза медленно угасали, уходя как бы в вечность.

– Один, два, три, четыре, пять, восемь, девять, десять, Идрисов одиннадцатый! Лом-Али, никто не должен уйти, а то потом не оберешься кровников! – он посмотрел на прикрытого одеялом Идрисова, – все! – посчитал убитых Борзоев, включив фонарик, разглядывая убитых боевиков, лежащих в разных позах, – и меня радует, Микола, что не мы это начали, а лишь защищались. Не думал, что у них хватит смелости убить просто так всех нас. А ты молодец, я думал, что Умар тебя сделает, он специалист известный на ножах. Никто из наших против него не мог выстоять, а ты со своим гвоздем его сделал!

Осипович воткнул гвоздь в землю, очищая его от крови.

– Жить захочешь, не так раскорячишься и с голыми руками победишь!

Борзоев тоже очистил свой нож и пошел к лежащему на земле Аддаеву, который еще был жив. К нему подошел Лом-Али и отрапортовал:

– Из наших погибли Умар Герисханов, ранен в руку Аслан и тяжело ранен в грудь Муратов Мансур. Из них никто не ушел.

Здоровяк Мансур сидел на земле, притулясь к елке и подогнув под себя ноги. Рукой пытался остановить кровь, хлеставшую из груди. Вокруг суетился его друг Руслан и пытался наложить на рану марлевую накладку. Он что-то быстро говорил по-чеченски, а из глаз капали слезы. Осипович присел рядом и помог наложить повязку и перевязать.

Мансур посмотрел на Осиповича и, закатив глаза, привалился к дереву спиной. Лом-Али посмотрел на Мансура и с беспокойством бросил взгляд на Борзоева. Тот уловил его взгляд и опустил глаза. Где-то далеко в горах мазануло светом и раздались выстрелы. Где-то там далеко за горами шумели, посвистывая, вертолетные лопасти.

– Махмут, зачем вы на нас напали? Это приказал Хутиев нас убить? – спросил Борзоев.

Махмут посмотрел на Борзоева и сплюнул кровью на землю. Его черные глаза смотрели с ненавистью. Он дрался перед этим с самим Борзоевым и схватку проиграл. Сказать было нечего, и он отвернул голову.

– Ну, не хочешь говорить, как хочешь. Я не хотел тебя убивать! Я хотел посмотреть тебе в глаза и задать вопросы. Рана твоя не смертельная и все зависит от того скажешь ты правду или будешь врать! – прошептал Борзоев, вынул из кобуры Аддаева пистолет Макарова и ногой отодвинул валявшийся на земле автомат.

– Лом-Али! Всем рыть ямы и похоронить мертвых. Здесь ничего не должно напоминать о том, что произошло. Кровь присыпать землей!

Лом-Али, Осипович, Руслан стали рыть могилы, а Борзоев сел на землю рядом с Махмутом и при зажженном фонарике изучал карту.

– Мовсар, ты приговорен чеченским народом со своими людьми! – прошептал еле слышно Махмут, – мне сказали, что это ты с русскими виноват в покушении на президента. Это ты привел этих русских и предал дело нашей свободы. И каждый честный чеченец обязан тебя убить!

Борзоев привстал, отошел немного в сторону от него и внезапно повернулся и с силой метнул свой нож прямо в грудь. Нож с силой вошел прямо в тело Махмута. Махмут вскрикнул от неожиданности, улыбнулся в черную бороду, и его голова упала на грудь.

Лом-Али видел произошедшее и отвернулся в сторону.

До утра похоронили всех убитых и своих и Аддаевских.

У небольшого костра собрались все оставшиеся в живых. С перевязанной рукой молча сидел и о чем-то думал Аслан Нухаев. Впал в забытье раненый в грудь и тяжело дышавший Мансур, рядом с которым устроился Руслан.

Борзоев встал и сказал:

– Я буду говорить по-русски, чтобы меня понял дравшийся вместе с нами Микола! – начал Борзоев, – вы все знаете, что случилось и теперь, возможно, на всех нас захотят повесить покушение на Президента. Я долго думал! Вы все можете уйти и сделать свой выбор. Каждый отвечает за себя. Но у нас тяжело ранен Мансур, и нам надо донести до местных пастухов и попробовать спасти его. Я надеюсь, что он выживет! – Борзоев почесал бороду и продолжил, – я больше в этой войне участвовать не хочу и ухожу из Чечни и всем вам советую прекратить эту никому не нужную борьбу! Решайте!

Он посмотрел на своих людей, с которыми воевал с начала девяносто четвертого года и каждого их которых знал досконально.

Лом-Али опустил голову и еле слышно сказал:

– Я пойду с тобой, Мовсар! Мне идти некуда, братья погибли, дом разрушен.

Аслан Нухаев посмотрел на Борзоева и тихо сказал:

– Я уйду в отряд Мансура Ахмедова. Буду воевать с ним против русских оккупантов! – он посмотрел в лицо Осиповичу, но тот никак не отреагировал, и тогда он добавил по-чеченски, глядя Борзоеву прямо в глаза, – но, Мовсар, я хочу, чтобы ты знал, и чтобы знали все, кто здесь есть, что если наши с тобой дороги когда-нибудь пересекутся, то я опущу свой автомат вниз и уйду в другую сторону. Я знаю, что ни ты и ни мы не виноваты в том, что сказал Махмут. Закончится война – будем разбираться!

Все теперь смотрели на Руслана. Он, почувствовав взгляды, поднял голову и сказал:

– Мансур мой сосед и друг и я буду с ним, пока он жив. Если выздоровеет, мы с ним вернемся домой. После того, как нас хотели убить свои, я не хочу больше воевать. Я не понимаю эту войну и не хочу понимать. Мы не были трусами, но я не понимаю, почему и за что этой ночью мы должны были умереть!

Борзоев присел на корточки, тяжело вздохнул, опустил руки с закатанными рукавами вниз почти до земли.

– Сейчас, друзья, я вам скажу, из-за чего нас хотели убить! Аддаев подслушал или узнал через своих людей, что перед смертью Магомед Идрисов рассказал мне правду покушения на нашего Президента. Я ее знаю. Об этом не должен был знать никто, даже вы и все, кто были посвящены в тайну, должны были умереть. Меня приговорили наши бывшие друзья-соратники, с которыми мы честно сражались не потому, что мы плохие, предатели, а потому, что узнали то, что не должны были знать. Вы были со мной и тоже должны были умереть. Вам лучше не знать этой правды, поэтому если я умру, то правда о покушении на нашего первого Президента умрет вместе со мной!

Аслан Нухаев внимательно исподлобья посмотрел на Борзоева, но ничего не сказал.

– Значит, решено! – подытожил результаты совещания Борзоев, – мы несем Мансура до ближайшего аула или пастбища и потом наши пути расходятся.

Он достал карту и стал ее внимательно изучать.

– Здесь недалеко есть старинный аул Геши. На карте написано, что он заброшенный, но там могут быть люди, ушедшие в горы от войны, понесем Мансура туда. Возможно, что там остались старики и они выходят Мансура.

Все встали и стали готовиться к уходу. Аслан достал нож, срезал ветку орешника и подошел сзади к Мовсару.

– Мовсар, нам нельзя отпускать этого русского! – он кивнул в сторону Осиповича, – он должен умереть! Он и так слишком много знает!

– Аслан! Ты сам решил, что нам не по пути! Твоя дорога вниз по Ассе. Прощай, брат, остальное моя проблема!

Аслан ударил срезанной веткой орешника по ноге, попрощался с Лом-Али и Русланом и, закинув автомат за спину, легким шагом отправился вниз по реке Ассе.

Лом-Али веткой маскировал следы лагеря, еще раз осмотрел, чтобы ничего не осталось от костров. Присыпал землей и камнями остатки лагеря.

Осипович напрягся. Он не видел и не слышал, о чем Нухаев говорит с Борзоевым, но чувствовал, что разговор шел о нем.

Мовсар постоял, немного подумал, потом сказал, чтобы все слушали:

– Аслан предложил убить Миколу! Микола мой гость и я решу сам, что с ним делать!

Через пятнадцать минут с огромным трудом, подняв носилки со стонущим Мансуром, маленький отряд двинулся вверх по реке. Перед началом движения Осипович сменил Мансуру повязку, обработал его раны, и снова перевязал его.

Мансур посмотрел на него с благодарностью.

– Микола! Если я умру, то нож, который ты тогда выиграл у меня – твой. Руслан, ты слышишь? Отдай ему!

Руслан молча кивнул головой и взялся за ручки носилок, Осипович тихо пожал руку Мансуру и ничего не сказал.

Теперь вчетвером, спотыкаясь на больших камнях и еле передвигая ноги, они с огромным трудом несли носилки с раненым Мансуром по маленькой тропинке вдоль реки к небольшому селению Геши.

Осипович шел и думал о том, что произошло, и не понимал, что задумал Борзоев, но он знал, что каждый час, уводящий его в сторону от основных событий, уменьшает шансы освободить Вересова живым.

Он старался попасть в такт Борзоеву, шедшему впереди, с другой стороны носилки несли Лом-Али и Руслан.

Вечером после ужина дед Ширвани спускался вниз в аул с Магомедом, которого Кузьма отправил на всякий случай прикрыть их Беслана и Николаева. С ними напросилась сходить Василиса.

– Женщины вас видеть не должны! – инструктировал Кузьма Беслана.

Пока они ходили, Вороненко раскинул рацию и они провели сеанс связи. Нового ничего не узнали, а лишь сообщили на базу свое место с помощью реперных точек.

Когда они вернулись, разведчики развернули свои коврики, накрылись одеялами и спали. Кузьма разглядывал небо и лишь Есаул игриво гонялся с двумя кавказскими овчарками вокруг сбившегося в кучу стада овец.

– Вот я все Машке расскажу! – пригрозила Василиса, кладя аккуратно на свой коврик снайперскую винтовку.

Есаул виновато что-то пробурчал, но побежал догонять игривую кавказскую овчарку.

Ночью Кузьма проснулся от холода, потянулся и вылез из спального мешка. Небо было удивительно чистым, и Кузьма, лежа, удивленно разглядывал яркие звезды над головой. Над снеговыми горами висела удивительно близкая луна. Темные пятна были видны на ее поверхности и выглядели огромными кляксами. Казалось, что с той горы ее можно достать рукой. Он увидел, что не спит и Ширвани и сидит и задумчиво курит в своей неизменной папахе, накинув на плечи бурку. Кузьма встал и направился к Ширвани. Тот подвинулся, и Кузьма сел рядом с ним на небольшую скамеечку. Они сидели и молчали минут пятнадцать, разглядывая звездное небо.

Наконец, Ширвани нарушил молчание:

– За эти звезды я жизнь отдам! Я здесь родился, здесь и умру!

– Красиво и очень не хочется в этой красоте умирать или убивать. Знаешь, как мне все это снилось там, в Казахстане? Мы не верили, что удастся увидеть все это еще хотя бы один раз.

Старик посмотрел на Кузьму и тихо сказал:

– В ту ночь в Суарском ущелье было такое же небо. А три сотни морских курсантов, одетых в морскую форму и сапоги, стояли, построенные, у аула Марьмдаг. Мы знали, что мы все умрем, надежды выжить не было никакой, мы знали какие силы идут против нас, – потом внезапно, видимо, передумав рассказывать, спросил Кузьму, – что же вы со страной сделали? – в его глазах блестели слезы, и он махнул рукой.

Где-то далеко пророкотал со свистом лопастей вертолет и раздались взрывы. Ширвани испуганно посмотрел в ту сторону, далеко что-то полыхало. Где-то раздались взрывы крупнокалиберных снарядов.

– 152 миллиметра! – внезапно сказал Ширвани и поднес палец к губам, – страшно, что все это на нашей земле! Но я уже привык, так каждую ночь. Десять лет назад к нам приезжали альпинисты, туристы, гости. Я одевал наш национальный костюм, бурку и они фотографировали меня на фоне наших башен. Ты видел наши национальные костюмы?

Кузьма вздохнул и ответил:

– Видел фотографии деда в казачьей форме.

– Да, у вас похожая форма, те же черкески, бешметы, газыри, папахи – красиво!

Они сидели и разговаривали до утра. А утром, едва на дальних вершинах мазануло солнце, казаки по-быстрому встали, перекусили и отправились в походном порядке дальше.

Ширвани показал тропинку, по которой можно было обойти аул. Есаул никак не мог расстаться со своими подружками. Они то догоняли его, то игриво пытались убежать. Он виноватыми глазами смотрел на Мирошенко, но тот разводил лишь руками.

– Что поделаешь, брат? Мы в разведке, но мы обязательно вернемся!

И, услышав напутственные слова хозяина, Есаул умчался вперед выполнять свои прямые обязанности.

– Ты Тамару не забудь! – напутствовал Ширвани Кузьму, – надо как-то ей помочь!

Кузьма вздохнул и ответил:

– Если жив буду, не забуду. А нет, так за ней придет кто-нибудь из моих ребят. Ты их видел!

Ширвани остался, опустив руки, стоять над обрывом, а рядом с ним повизгивали две кавказские овчарки, высматривая убежавшего уже далеко вперед Есаула.

Отряд спустился опять к ручью и тихо в походном порядке продвигался в намеченном направлении. До Ассы осталось четыре километра.

Беслан, как всегда, двигался впереди, его спину прикрывал верный друг Вовка Николаев. За ними, подняв вверх свою снайперскую винтовку на одной руке, тихо передвигалась, как барс, Василиса Новгородцева.

Внезапно Беслан увидел, как крутанулся на месте Есаул, посмотрел на него и взвизгнул, как-то не напряженно, а вроде, радостно.

Беслан сделал знак рукой и остановился, вжавшись в большой камень, нависший над бурной рекой. Николаев растворился в кустах и по рации три раза нажал на тангенту.

«Тревога! – понял Кузьма и подумал, – неужели напоролись на боевиков?»

Они сразу ушли с тропинки вверх и замаскировались за камнями и кустами Вороненко, а Магомед влево, Кузьма и Василиса вправо, Маныла и Саша Эриндженов заняли позицию сзади слева и справа от ручья и прикрыли маленький отряд с тыла. Были заранее обговорены действия на случай прямого столкновения с боевиками.

«Если идут боевики от Ассы, надо пропустить их и выполнять свою задачу дальше, – подумал Кузьма, – в бой вступать нельзя здесь ни при каких обстоятельствах. Если с ними наши, то преследовать и ждать удобного момента!»

Он показал рукой Магомеду и Вороненко, чтобы они как следует замаскировались. Магомед показал рукой, что все нормально.

Кузьма приложил палец ко рту – режим тишины.

Когда раздался резкий крик птицы, Кузьма понял, что Беслан видит боевиков. Все притаились и затихли.

Четыре раза Беслан нажал тангенту и потом нажал и сбросил, обозначая как бы полнажатия.

«Четверо боевиков и, видимо, с ними раненый» – понял Кузьма.

Четверо – это ничего! С четверыми можно справиться.

– С ними «Касатка»! – внезапно раздался в эфире голос Беслана.

Кузьма обрадовался, значит – все! С боевиками идет Осипович. Беслан назвал старый позывной командира разведроты.

Из-за поворота ручья показались четверо человек, несшие на носилках пятого, здорового парня с перебинтованной грудью. Весил он килограмм сто с лишним, и они еле несли его. Ноги заплетались. Кузьма сразу узнал слегка заросшего бородой Борзоева, с другой стороны, периодически попадая ногой в воду, шел известный ему телохранитель Борзоева Лом-Али, с которым они соревновались на руках, а за Борзоевым шел, стараясь попасть в ногу, Миша Осипович. Вид его был очень усталый и небольшая светлая бородка говорила о том, что ему у боевиков приходится не сладко.

Можно было, конечно, перестрелять всех боевиков, но Кузьма знал, что Борзоев боевой товарищ и друг Алексея Бармотина. И он принял решение решить вопрос по мирному.

Он поднялся из-за валуна и вышел на тропу прямо перед носилками. Четверка остановилась. Мовсар поднял руку, и носилки опустили на землю.

– Привет, Кузьма! – Мовсар протянул руку Кузьме в черной полуперчатке без пальцев.

Кузьма, не спеша, глядя в глаза, пожал руку.

– Привал! – скомандовал своим Мовсар, и они уселись на камни рядом с носилками.

Лежавший на носилках Мансур потянул руку к автомату, но ее перехватил Осипович.

– Дай, Мансур, сначала поговорить командирам!

Лом-Али и Руслан положили руки на ножи и стали внимательно осматривать оба берега и скалы, высившиеся с двух сторон. Зоркий взгляд Лом-Али уловил в зелени кустов блеск прицела Василисы и дуло автомата Николаева. Он подумал немного и опустил голову вниз. Смерти он не боялся, она столько раз ходила рядом с ним, что он устал бояться. Он боялся потерять честь, попасть в плен и это мучило его. Он опустил голову, рука автоматически опустилась на гранату в кармане разгрузки. Пальцы автоматически нашли кольцо. Он сидел и ждал.

Осипович присел так, чтобы контролировать действия Лом-Али, Руслана и Мансура. Он понимал, что сейчас все будет зависеть от разговора Кузьмы и Мовсара. Он не знал, чем закончится эта встреча и готовился к любому ее исходу. Тело его, привычное к опасностям, привычно расслабилось перед сильным напряжением, и он был готов выстрелить своим телом в любом направлении и прикрыть им своих.

Внезапно из кустов выскочил Есаул, подскочил к Осиповичу и стал лизать его в лицо.

«Значит, рядом Беслан, Каноков, Николаев и все мои!» – радостно шевельнулось на душе у Осиповича, и он погладил голову Есаула, который радостно завизжал. Лом-Али посмотрел на Есаула и отвернулся. Лицо его выражало покорность, но он знал, что постарается продать свою жизнь подороже. Он не понимал одного, почему их не перебили сразу на тропе.

– Поговорим? – спросил Мовсар Кузьму, посмотрев на Осиповича и прыгающего вокруг него Есаула.

Мовсар понимал, что здесь засада и если их не расстреляли сразу, то это только благодаря Кузьме.

– Поговорим! – выдохнул воздух Кузьма и присел на камень рядом с тропой.

Мовсар немного помолчал. Он совсем не был похож на того уверенного в себе Мовсара, с которым приходилось Кузьме встречаться раньше. Вид у него был немного растерянный, руки дрожали, а лицо заросло маленькой бородкой.

– Вот так, Кузьма, бывает на войне! Сегодня ты, а завтра я!

Кузьма вздохнул и начал:

– Наверное, завтра для нас с тобой, Мовсар, уже не будет! Надо все решить сегодня! В горах и по всей Чечне все говорят, что ты, Мовсар, зачем-то со своими людьми расстрелял стариков в Миндальном? Зачем?

Для Мовсара сказанное Кузьмой было это не меньшей новостью, чем появление Кузьмы на этой тропе, но он не сделал ни одного движения лицом, не показал, что удивлен.

– Каком Миндальном? – спокойно спросил Мовсар, нахмурившись, – я там никогда даже проездом не был!

– Которое в междуречье рядом с Тереком! Или у вас есть еще Миндальное?

– Нет, вроде нет, не слышал! – Мовсар выдохнул воздух, подтянулся и Кузьма увидел, как напряглось его лицо, и синяя жилка предательски забилась на виске, выдавая волнение Мовсара. – Они же нейтральные и я дал команду к ним не заходить, зачем беспокоить лишний раз людей, которые не хотят воевать. И потом, это весь мой отряд, ты сам видишь, что от него осталось! – он виновато кивнул в сторону сидевших и безразлично глядевших в воду боевиков.

– А вот по всей Чечне и даже здесь в горах говорят, что ты со своим отрядом дня два-три назад расстрелял стариков! Я тоже в это не верю, знаю, что ты российский офицер, поэтому и хотел услышать самого тебя. Потом, с тобой был наш человек постоянно рядом! – Кузьма кивнул головой в сторону Осиповича.

Мовсар сидел и молчал. Кузьма видел, как загуляли его желваки на лице, а правая рука сжала кинжал. Затем он закрыл глаза и стал что-то шептать и раскачиваться. Так продолжалось минут десять.

– Если российский офицер, то, значит, не может стрелять в гражданских людей? А как же ваша авиация, которая каждый день бомбит наши села? Как ваши спецназы, которые производят зачистку и потом увозят с собой людей, после чего их находят убитыми? – Мовсар сжал руки. – Два-три дня, как мы уходим в горы после покушения на Джохара и нам было совсем не до Миндального! Да что я? Ты своего Миколу спроси, он же все время был с нами!

Кузьма посмотрел на Осиповича и тот ему устало кивнул головой – мол, Мовсар говорит правду.

– Мовсар и его люди в Миндальном не были. Я отвечаю за свои слова! – произнес он тихо, но было слышно хорошо.

Лом-Али посмотрел презрительно на Осиповича, но ничего не сказал. Было видно, что сказанная Кузьмой новость и для него является большой неожиданностью.

Он что-то сказал по-чеченски Мовсару, тот предостерегающе поднял вверх руку и что-то ответил тоже по-чеченски.

– Ты знаешь, Кузьма! Я с того момента, как узнал тебя, увидел тебя, отношусь к тебе с большим уважением. Ты настоящий солдат и обманывать не станешь, но и ты должен верить мне! Лом-Али предложил умереть в бою, но я остановил его. Минуту назад я мог с ним согласиться, но сейчас не могу. Теперь, если правда все, что ты сказал, мне необходимо выжить и доказать свою непричастность к совершенному преступлению перед всем чеченским народом, перед своими и их родственниками! – Мовсар открыл глаза и его взгляд со стоящими в них слезинками смотрел на вершину напротив, – мы, чеченцы, очень закрытое общество! Мы не принимаем к себе чужих и живем по старинным адатам наших предков. Нет выше позора, чем обидеть ни за что ребенка, женщину или старика!

Мовсар обхватил двумя руками голову. Кузьма посмотрел на Осиповича, но тот лишь пожал плечами. Остальные чеченцы, видимо, слышавшие разговор, тоже сидели, пораженные словами Кузьмы и Мовсара, опустив вниз глаза.

– Теперь я приговорен к смерти, как и все мои люди! – тяжело проговорил Мовсар, – если я приду к вам, как хотел сделать вчера, то тяжесть моего проступка ляжет на всех русских и на ваш отряд. Все чеченцы будут мне мстить!

Есаул бегал вокруг носилок и нюхал, потом он подбежал к Руслану и лизнул его. Руслан даже не улыбнулся.

– Кто тебе рассказал это? – отрывисто спросил Мовсар.

– Старик-пастух в селении Геши.

Мовсар со злостью бросил камень в реку. Кузьма по рации приказал:

– Всем ко мне, оставить только передовое и заднее охранение!

Сверху и из-за камней стали подниматься и подходить разведчики. Мовсар сделал предупреждающий жест рукой для своих. Василиса сразу подошла к носилкам, положила аккуратно на камни снайперскую винтовку и также аккуратно стала разматывать бинты на груди у Мансура. Он попытался сопротивляться, но Осипович сказал ему и Лом-Али, что Василиса медсестра. Все разведчики подходили, обнимались и здоровались с Осиповичем. Большое впечатление на всех чеченцев произвел Маныла.

– Когда я выздоровею, мы с тобой будем обязательно бороться! – крикнул Мансур, немного кривясь от боли, увидев великана под стать ему.

– Здравствуйте! – сказал Маныла и по очереди пожал руки всем боевикам.

В охранении остались Саша Эриндженов и Вова Николаев. Есаул носился от одного к другому. Казалось, что он радуется, что не стреляют, а мирно беседуют. Вороненко подошел к Лом-Али и они тоже обнялись.

– Я рад, Лом-Али, что ты жив! И что мы не будем воевать больше с тобой!

– Я тоже, Дмитро, очень рад! – Лом-Али задумался, нахмурился немного и добавил, – но за свободу Ичкерии мы воевать все же будем! А значит, воевать придется и против тебя!

Павленко усмехнулся, но ничего не ответил.

Кузьма и Мовсар отошли от всех подальше и продолжили беседу.

– Кузьма, верь мне, что я никого не убивал! Это дело рук тех, кому стал мешать и сам Президент.

– Мовсар, расскажи, если можешь, это поподробнее! – попросил Кузьма, присаживаясь на камень, – я ничего не знаю, так как мы были в горах.

– Ваши люди с Миколой, которого я отпустил, как и обещал, приехали для обеспечения переговоров Президента. Это были полковник Вересов, Микола и ваш капитан-связист из Москвы. Президент с капитаном ушли на горку, где на капоте машины разместили радиостанцию. Мы же все остались внизу, и вдруг раздался сильный взрыв, как фугас. Мы все побежали к Президенту. Все вокруг было оцеплено лучшими людьми, и никто не мог проникнуть к нам, но сразу раздались автоматные выстрелы. Мне показалось, что первый взрыв был выстрелом из гранатомета, но кто-то сказал, что видел летевшую ракету. Вашего капитана-связиста убило сразу, оторвало голову. Президент был жив. Мы несколько дней выносили его и других раненых.

– А были и другие раненые?

– Были раненые и убитые. Потому, что сразу начался бой, и мы были вынуждены оставить часть людей для прикрытия нашего отхода. Нам надо было спасать Президента. Потом мы разделились, и одна группа ушла с Президентом Аргунским ущельем, а мне была дана команда уносить раненого Идрисова Магомеда с моими людьми и отрядом Аддаева Ассовским ущельем и притягивать к себе главные силы русских, отвлекать их от основного отряда. Раненый Идрисов рассказал мне, что это он по приказанию Шуры полевых командиров во главе с Шамилем – ну, тем, которого вы называете «Гинекологом», стрелял в Президента.

Кузьма кивнул головой в знак того, что понял о ком идет речь.

– Тогда мне Идрисов сказал, что я тоже приговоренный и мне лучше найти тот отряд и добить Президента, выполнив приказ Шуры полевых командиров. Я не понял, о чем он и почему я приговоренный. Теперь мне понятно, что те люди, которые спланировали нападение на Президента, спланировали и провели акцию по дискредитации, видимо, и меня с моими людьми. Я не удивляюсь теперь, что люди Аддаева напали на меня ночью и хотели всех нас перебить. Мертвые ничего не смогут никому рассказать. Возможно, теперь и смерть Президента повесят на меня! – Мовсар задумался и переломил веточку, которую он поднял с земли.

Кузьма посмотрел в глаза Мовсару.

– На носилках у тебя этот Идрисов? А где отряд сейчас Аддаева?

– Идрисов тогда умер сам! Раненый – это мой человек Мансур. А с Аддаевым и его людьми у меня ночью произошла схватка не на жизнь, а на смерть. Они хотели перебить меня и наших людей, сейчас они уже все закопаны, твой Микола сражался на нашей стороне. Это все, что осталось у меня! – он кивнул головой в сторону своих людей.

Закончив, Мовсар опустил голову.

– Мы свое задание выполнили! – задумчиво сказал Кузьма, щурясь слегка от яркого солнца, вышедшего из-за горы, отчего его белесые брови сошлись у переносицы, а лицо приняло детское выражение, – мы должны были освободить, – он немного замешкался и сказал Мовсару, глядя на Осиповича, – Миколу и Вересова. Как я понял, Вересов идет с другой группой по Аргунскому ущелью в Шатили. Значит, свое задание мы уже выполнили. Вересова, наверное, будут освобождать другие группы?

– Узнаю жесткую хватку нашей конторы! Своих не сдаем! – усмехнувшись, сказал Борзоев.

– Ладно, Мовсар, меня сейчас больше интересует, как прикрыть тебя, а заодно и всех нас от праведного гнева твоих соплеменников. Какие твои планы?

Мовсар подумал и спокойно сказал, тоже щурясь:

– Донесем Мансура и самое лучшее для меня было бы, конечно, прыгнуть со скалы вниз.

– А твоих людей все это касается?

– Я думаю, что касается! – почесав небольшую светлую бородку, ответил Мовсар, – это бесчестие моего отряда в глазах всего нашего народа и всего моего тейпа!

– А оправдаться можно?

– Можно умереть! Тот, кто оправдывается – тот по нашим законам всегда виноват! Или найти истинного виновника расстрела стариков и отдать его на суд народа, доказав его вину.

– Во, Мовсар, наверное, это правильно! Умереть всегда успеем, а я о чем говорю! Есть ради чего жить. Ради своего имени, ради того, чтобы твои дети не стеснялись носить твою фамилию, чтобы твои люди не стеснялись говорить и вспоминать, что воевали с тобой рядом. И я обещаю, что я тебе помогу в этом!

Мовсар молча пожал руку Кузьме. Они подошли к своим людям. Мовсар поздоровался с Магомедом, Мирошенко и Вороненко и с удовольствием, и с улыбкой пожал руку улыбающемуся Маныле, похлопал его по плечу. Маугли отошел в сторону и молча смотрел своими зелеными глазами с затаенной злобой на всех чеченцев.

– Он тоже казак? – спросил Борзоев, пожимая руку Маныле, обернувшись к Кузьме, и тоже заулыбался.

Кузьма улыбнулся, а Маныло сам ответил важно по-русски:

– Козак я, тоже козак! – и, улыбаясь, покачал головой.

Все вокруг засмеялись.

Мовсар хотел пожать руку сидевшему на камне Маугли, но тот вскочил и спрятал руку за спину.

– Не трогай его! Он казак из надтеречных станиц, чеченцы убили его семью и сам он был в плену и ему отрезали язык!

Мовсар понимающе кивнул, покачал головой и направился к своим людям.

– Среди наших тоже много мрази примазалось! – услышал Кузьма его слова.

Подойдя к носилкам, он сказал сидевшим у носилок чеченцам по-чеченски. Магомед, стоявший рядом с Кузьмой, перевел ему.

– Братья, нас сильно подставили! По всей Чечне стало известно, что отряд Мовсара Борзоева ворвался в поселок Миндальный и расстрелял стариков за то, что они держат нейтралитет. Мы объявлены везде врагами нашего народа. У нас есть один выход – это умереть или найти негодяев, которые сделали это под нашим именем и отомстить им!

Лом-Али встал, помрачнел, подумал немного, видимо, пережевывая сказанное, и потом, видимо, решившись, подошел к Мовсару, положил ему руку на плечо и тихо сказал:

– Я с тобой, Мовсар, до конца!

– Я тоже! – тихо сказал перевязанный Василисой Мансур.

Руслан, слегка привстав, молча кивнул головой в знак того, что согласен с ними.

– У нас, Кузьма, есть одна проблема! В нашем отряде был Аслан Нухаев, и он ушел вниз по Ассовскому ущелью, не захотел идти с нами, хочет продолжать участвовать в сопротивлении. А мы ему сказали, что больше воевать не хотим. Если он встретит какой-либо чеченский отряд, то он невольно может навести его на нас, так как он знает, куда мы пошли.

Кузьма задумался.

– Это плохо, Мовсар, если тебя будут искать, то придут, наверняка, в Геши и тогда плохо будет семье старика Ширвани, если у него найдут твоего Мансура! Придется, наверное, вас всех брать с собой!

– Нет, Кузьма, всю жизнь под твоей юбкой не просидишь! Нам надо решать свои проблемы и искать того, кто нас так подставил. И жалеть я в этом не буду никого. Какие у тебя отношения со стариком Ширвани? Может, он что-либо посоветует? Нам сейчас не нужны встречи ни со своими, ни тем более с вашими. Мы сейчас, получается, враги для всех!

Кузьма улыбнулся, слегка ударил его рукой по плечу и прошептал на ухо:

– Кроме меня и Алексея!

Вороненко развернул радиостанцию и доложил Кузьме об установлении связи. Кузьма передал Николаю Николаевичу сообщение о встрече с Осиповичем и его освобождении, ничего не упомянув о Борзоеве, о том, что необходимо к Аргунскому ущелью выдвигать все резервные группы во главе с Семеновым.

– Если мы пропустим их, то жизнь Николая Николаевича будет в реальной опасности. Сообщи Бармотину, может, он окажет содействие.

Переход назад к Геши занял почти весь день. Но больше всего Кузьму пугала встреча Мовсара с пастухом стариком Ширвани Гарсовым.

Ширвани нашли на его пастбище. Он также сидел на скамье и, как всегда, смотрел на далекие снеговые горы. Увидев идущего впереди всех Кузьму, он встал и всех по очереди обнял – и русских и чеченцев. Каждому чеченцу он что-то сказал доброе по-чеченски. Но больше всех радовались кавказские овчарки возращению Есаула. Они носились вместе с ним вокруг стада овец и весело лаяли, периодически запрыгивая друг на друга лапами.

– Пожалуй, Есаул оставит в Чечне самый весомый след из всех нас! – рассмеялся Кузьма.

Пока остальные разведчики хлопотали с ужином, Кузьма, Мовсар и Ширвани отошли в сторону. Кузьма ничего не стал скрывать от Ширвани и рассказал ему все подробно, в том числе и о Борзоеве и его проблемах. Ширвани долго молчал, потом закурил папиросу и долго смотрел вдаль. Потом посмотрел на Борзоева и тихо сказал:

– Ты сейчас, парень, в положении, когда тебе не позавидуешь! Если ты сделал то, что о тебе говорят по всей Чечне, то это очень большой грех. И как его можно смыть – ты знаешь и знает любой вайнвах. Раньше, совершив такое преступление, уходили в горы, становились абреками и воевали со всеми, пока люди не убивали его, как бешеную собаку. Ты должен или умереть, или уйти от своего народа навсегда и забыть, что ты чеченец, но и в этом случае весь гнев прольется на твоих родичей. У нас, если ты знаешь, за действия каждого человека отвечает его род – тейп. Если ты этого не делал, то ты должен доказать всем, что этого не делал и найти того, кто это сделал. Но как это сделать, если тебе никто даже слова не захочет сказать, а каждый с оружием в руках будет в тебя стрелять? Пойти с русскими – это еще сильнее унизить себя в глазах всех чеченцев и, прежде всего, чеченцев одного с тобой тейпа, одной с тобой крови, одной семьи. Ведь мстить будут и им!

Мовсар сел на траву, сжал одну руку другой и задумался.

– Я сам не знаю, что мне делать, отец! – признался он.

Кузьма сидел и молчал, и чувствовал, что из уважения к нему чеченцы говорят между собой по-русски.

Наконец, Ширвани, немного подумав, выдал решение.

– Я оставлю тебя у себя, пока не выздоровеет твой раненый. Я дам тебе свое имя, имя моего старшего сына – он погиб здесь в горах! – Ширвани смахнул слезу, – он был альпинистом. Спас одного русского из Ленинграда, а сам разбился. Будешь пока Ахмет Гарсов, но прошу тебя помнить, что моя фамилия и ее честь и честь нашего тейпа Хамхой мне очень дороги. Мои предки ингуши, произошли из селения Вовнушки, там сейчас изумительный замковый комплекс. Пока поправится твой боец, вы поживете в одной моей пещере, здесь рядом в горах, там вас никто не найдет. Здесь она недалеко и о ней никто, кроме меня, не знает. Мы с тобой сходим за это время в Вовнушки и ты сможешь насладиться нашей стариной, проникнуться ее величием, навестим могилы наших предков, ведь ты теперь Гарсов и мой сын. Потом ты сможешь уйти, и моя фамилия будет для тебя броней, прикрытием. Но тебе надо будет изменить свой вид! – старик тяжело вздохнул, – тебе надо найти этого негодяя, который в маске под твоей фамилией расстрелял стариков и восстановить твое доброе имя и имя твоего тейпа и рода!

– Спасибо, отец! – взволнованный Мовсар пожал обе руки Ширвани и обнял правой рукой, – даю слово, что я не подведу вас и ваш тейп, который теперь стал моим!

– Я хорошо знаю поселок Миндальный, у меня в отряде есть ребята родом из него. Я думаю, что они смогут тебе помочь найти негодяев! – вмешался в разговор Кузьма, – я думаю и Алексей Бармотин, используя свои каналы, сможет по максимуму помочь тебе.

Мовсар молча кивнул головой.

Утром Мовсар и Кузьма попрощались, теперь у каждого из них была своя дорога. Люди Кузьмы и Мовсара дружески обнимались на прощание. Кузьма оставил Мовсару свою рацию для связи и дал позывной «Сварог».

– Выйдешь на связь вот на этой частоте, – Кузьма протянул бумажку Мовсару – когда сможете идти.

Мовсар посмотрел на бумажку, достал из кармана зажигалку и сжег ее, затем кивнул головой, но ничего не ответил. Он думал о чем-то своем и лицо его выражало решимость человека, принявшего ответственное решение. Лом-Али и Руслан молчали и готовы были согласиться с любым решением.

Мансур на прощание пожал руку Манылы и пожелал удачи, пообещав обязательно встретиться.

Ширвани повел Мовсара и его людей в свою пещеру. Осипович и Беслан помогли донести носилки, а потом быстрым шагом побежали догонять своих.

– Неплохой, вроде как, человек этот, Мовсар, но запутался, по-моему, страшно! – говорил Беслан Осиповичу, – надо помочь человеку найти свою дорогу в жизни.

– Я с ним помотался последнее время, посмотрел на него! – ответил Осипович. – Гонору много, вояка хороший, настоящий офицер спецназа, а подишь ты! И его достали, и, причем, кто? Свои. Не могу понять, почему и зачем? Сложно их понять!

– Мешал, значит, кому-то! Здесь это нормальное явление! Тех, кто мешает, не убивают, а опозорят! – прошептал Осиповичу Беслан, – иначе, зачем так провоцировать и доставать?

– Сейчас после покушения на Джохара, – ответил, вздохнув, Осипович, – идет передел властных кресел и, самое главное, денег и жалеть никто никого не будет. Мовсар советский офицер и веры ему со стороны моджахедов не будет. Там знаешь, Беслан, какие деньги здесь замешаны, что у многих от них крыша едет? Недаром здесь крутятся арабы, афганцы, албанцы, татары, киргизы, казахи, америкосы и прочие.

К утру маленький отряд добрался до базы, здесь они и узнали о печальных результатах похода в Аргунское ущелье. Сначала даже не узнали, а почувствовали духом, что что-то не в порядке.

Николай Николаевич мерил шагами небольшое плато у лагеря ожидания. Он то останавливался, то снова, опустив голову, ходил по небольшому участку, ниже которого был обрыв, а с другой стороны возвышалась скала. Вокруг стояли бойцы отряда и угрюмо молчали, думая о чем-то своем.

Настя, увидев Мишу Осиповича, бросилась к нему на грудь и зашлась бабьими слезами.

Кузьма еще издалека увидел, что в лагере ожидания что-то не так. Ни суетливости, ни радостных криков при виде возвращающихся с задания бойцов и даже присутствие Миши Осиповича не внесло привычной радости и удовлетворения. Бросившийся вперед с радостным лаем Есаул внезапно сник и, поджав хвост, скрылся где-то в траве. Чувствовалось, что в период отсутствия Кузьмы что-то случилось серьезное. Даже Маныла, с лица которого не сходила обычная улыбка, посерьезнел и о чем-то шепотом расспрашивал Сашу Эриндженова.

Николай Николаевич каким-то вялым движением пожал руки возвращающимся. А потом обнимались с вернувшимися. Кузьма по пути успел предупредить, чтобы о встрече с Борзоевым и его отрядом никто ничего не говорил и все молчали.

Наконец, когда закончились лобызания и обнимания, характерные для всякой встречи военных из похода, Кузьма отвел в сторону Николая Николаевича и тихо спросил:

– Ну, что расскажешь хорошего, начальник штаба?

Николай Николаевич смахнул слезу, развернул карту на колене и начал рассказывать.

– Небольшой отряд под командованием Кравчука за день выдвинулся до горы Кюрелам. Гора почти голая, зеленка лишь внизу в ущельях реки Гешичу. На горе сделали привал и приняли решение, что сам Кравчук в сопровождении отделения Александра Белова, а это Семенов, Грошевой, Видованов, Женечко должны были пройти вдоль ущелья Вагичу, которое выходит через теснину к Аргунскому ущелью и к границе Грузии. Это самый далекий и трудный маршрут и Кравчук его выбрал себе. Семенов остался прикрывать с отделением Алексея Белова, это оставшиеся Шестов, Берестов, Настя, Хорошихин, Короткевич, отец Михаил. Они остались поддерживать тыл ушедшему отряду. Когда подошли группы Меношина и Мышастина, то Семенов отправил группу Мышастина в составе Моисеева, Громова, Станиславского, Подопригоры вдоль хребта Кюрелам. Время было ночное – наше время разведчиков, люди опытные. К утру на связь не вышла группа Кравчука. Семенов забеспокоился и, оставив на месте сбора групп вернувшегося старшего лейтенанта Меношина, с отделением Алексея Белова, Настеной, Короткевичем, отцом Михаилом и Хорошихиным стали медленно спускаться в ущелье Вагичу. Места там дикие, не то что ночью – днем все ноги переломаешь. Укрыться сложно – камни обрывы. В пути рядом с тропой нашли умирающего раненого в грудь, в живот и в голову Васю Женечко, который полз вдоль реки. Он-то и рассказал, что в ущелье, видимо, ждали разведчиков. Выстрелить не дали, началась рукопашная схватка. Наши были сильнее, но их было больше. Единственному трижды тяжелораненому и умирающему Василию удалось спрятаться под камнем. Остальные казаки дорого продали свою жизнь. Саша Белов, чтобы не сдаваться в плен, подорвался на гранате РГД, когда увидел, что не уйти и зажали со всех сторон.

Кузьма вздрогнул при этих словах и сжал голову руками. Осипович сжал за спиной руки так, что пальцы хрустнули.

– Кравчук застрелился после четырех ранений, когда понял, что уйти было уже невозможно. На связь выйти не успели, настолько было внезапным нападение. Василий рассказывает, что останки всех ребят распяли на крестах, отрезали головы и насадили на колы.

Командир боевиков, по словам Женечко, назвал себя Кож-Ахмедом Исламходжиевым. Боевики прочесали все кусты, но Васю не нашли. Когда они ушли, он пополз к нам.

– Эх, Василий, эх Саша, эх Семен, эх Иннокентий, эх Паша Кравчук! – раскачивался, держась за голову, Кузьма.

Гибель каждого из его отряда он переживал, как гибель собственных детей. Восемнадцать человек уже погибло из ушедших с ним. Слезы лились у него из глаз. Вокруг собрались офицеры и старшины. На Леше Белове не было лица. Он почернел как-то.

Кузьма обнял его и прижал к груди, Леша разрыдался.

Кузьма гладил его по голове, а Леша что-то взахлеб пытался рассказывать Кузьме.

Но без слов все было понятно.

Осипович тихо сказал:

– Мы тела своих врагу не оставляем и наши должны быть похоронены на Кубани. И родные должны иметь возможность прийти к ним и помянуть. Кузьма, давай готовить операцию! Надо выручать наших! – сказал Миша о мертвых, как о живых, – вот кто теперь мой кровник в Чечне – Кож-Ахмед Исламхаджиев!

– Миша, у нас задание! Вересов прежде всего и эта дорога, по которой получают подкрепление, оружие, продовольствие! Мы не можем распыляться! Мы должны прорваться на Аргунскую дорогу и попытаться освободить Вересова и затем ударить по этой дороге.

Осипович минуту подумал и резко сказал:

– Тогда у нас такой план: идем по ущелью Вагичу, разбиваем Исламхаджиева и выходим по реке Мешехи кратчайшим путем к Аргунскому ущелью. Если ущелье будет занято, через гору Цузункорт выходим к Аргуну.

Кузьма почесал затылок и согласился.

– Готовим операцию! Всем командирам отделений и офицерам на совещание!

Когда собрались в пещере все старшины и офицеры, Кузьма снял берет и предложил почтить минутой молчания память погибших товарищей.

При свете костра загорелые, смуглые, обветренные лица смотрелись напряженными. Чувствовалась сильная злоба и стремление отомстить в лицах.

– Садитесь, кто на что может, товарищи офицеры! – спокойно предложил Кузьма.

Семенов подвесил карту предполагаемого района действий. Офицеры и старшины расселись на камни и ящики из-под оружия и патронов.

Кузьма с минуту разглядывал карту.

– Вот здесь была перехвачена группа Кравчука! – показал ему карандашом Носов.

Кузьма повел головой и, обращаясь к Осиповичу, тихо сказал:

– Миша, спешить нельзя! Судя по всему, они обосновали хороший укрепрайон в Аргунском ущелье.

Николай Николаевич прокашлялся и, взяв в руки тетрадку, зачитал:

– По данным разведуправления силы боевиков уделяют особое внимание Аргунскому ущелью. Тропа, превращенная силами пленных в гравийную дорогу, стала проходима даже для машин высокой проходимости. По дороге идут постоянно подкрепление из стран дальнего зарубежья и вооружение. Дорога охраняется, помимо счетверенных зенитных пулеметов практически на каждой возвышенности, но и еще с помощью «Игл». Каждое ущелье превращено в укрепрайон. Попытка группы Кравчука показала, что просто так туда не проникнуть. Мало того, мы переполошили их своей попыткой проникнуть и теперь на этом направлении будут выставлены усиленные отряды. Нас там ждут и ждут изрядные силы. В боковых ущельях в районе Аргунского зализывают раны и пополняются отряды боевиков с плоскости. Молодежь проходит обучение подрывному делу. Известны лагеря подготовки в ущелье Вагичу, Бастыхи, Маистихи. Основной командный пункт защиты Аргунского ущелья расположен в Итум-Кале, запасной командный пункт расположен в ущелье Гешичу, вот здесь, приблизительно здесь, где обозначены развалины аула Шунды. По хребтам Бастелам и Кюрелам не пройти. Все тропы заминированы и укреплены дотами и дзотами, вооруженными зенитными орудиями. В районе развалин аула Каратах у них что-то типа распределительного центра.

Все офицеры и старшины смотрели внимательно на Кузьму. От его решения зависело, что делать дальше.

Кузьма подошел к карте, посмотрел внимательно на обозначения, нанесенные Николаем Николаевичем, а потом, повернувшись к Семенову, тихо спросил:

– Что предложишь, Аркадий Николаевич?

Семенов подошел к карте, внимательно посмотрел и тихо сказал:

– Язык нужен. Без языка, понятное дело, соваться туда нельзя! Скорее всего, Исламхаджиев вышлет группу по следам Женечко, вот их и надо перехватить. Но все не нужны – нужен старший группы. И, как я понимаю, надо шумнуть в районе Итум-Кале, чтобы они начали выдвижение сил туда, затем, синхронно ударить по Шунды и Коротаху, а когда они туда бросят все силы – взять ущелье Вагичу, забрать наших и выйти через Цузункорт к грузинской границе и попробовать перехватить Вересова.

Лицо у Семенова было зло сосредоточенным.

Осипович тоже встал и подошел к карте.

– Языка беру я, и мы немедленно выдвигаемся к ущелью Вагичу с пятым и вторым отделениями.

Мирошенко и Белов встали.

– Новое первое отделение под руководством отца Михаила будет прикрывать нас в районе горы Кюрелам. Отец Михаил! Вы уж постарайтесь с вашими снайперами никого не пропустить за нами!

Отец Михаил кивнул черной бородой.

– Группы Мышастина и Меношина выдвигаются в сторону селения Коротаху вдоль рек ущелья Бастыхи. Меношин прикрывает выдвижение Мышастина. Следуете до обнаружения противника и укрепляетесь. По вашей команде к вам выдвигаются для прикрытия отделение Семенчука и минометное отделение Мерешко. Задача – вывести наш миномет на ударную позицию по Коротаху. Я попытаюсь договориться с Бармотиным, чтобы десантура шумнула у Итум-Кале, сымитировав высадку крупного десанта. Начало, – Кузьма посмотрел на часы, – двенадцать часов ночи! – В два часа ночи должен заработать наш миномет по Каратаху и уничтожены все пулеметные точки в районе Каратаху и ущелья реки Бастыхи. В три часа ночи, Миша, ты со своим отделением забираешь наших. Учти, тела будут, наверняка, заминированы!

– Возьмем Есаула! – тихо ответил Осипович.

– На отходе минируем все, что можно, послезавтра нашего духа и следов здесь не должно остаться. Наверняка, они начнут операцию по прочесыванию межгорья Ингушетии и Чечни. То есть вертолеты должны шумнуть в этом районе, имитируя наш отход, а мы должны выдвинуться в Вагичу, пока нас ищут здесь и выйти через гору Цузункорт к Аргунскому ущелью и нанести максимальный удар по всему, что увидим!

Семенов чесал затылок и разглядывал карту.

– Надо все предварительно согласовать с Бармотиным! – сказал на ухо Кузьме Николай Николаевич.

Отец Михаил перекрестился.

В общих чертах Бармотин утвердил предложение Кузьмы с условием взятия языков и уточнения расположения огневых точек боевиков. Пообещал, что договорится с руководством, чтобы десантники шумнули в ночь у Итум-Кале и имитировали высадку большого десанта.

Ночью ушли в соответствии с планом Кузьмы Осипович с отделениями Мирошенко, Алексея Белова и отца Михаила. В другую сторону направились группы Мышастина и Меношина. Одетые в черные греющие в холодную ночь костюмы, черные бронежилеты с короткими десантными автоматами, закрепленными на поясе и правой ноге специальными десантными ножами, обе группы растаяли в темноте.

Перед отходом все подошли и попрощались с телом Василия Женечко, лежавшим в углу пещеры.

В назначенную точку ночью дважды прилетели два вертолета и на них доставили продовольствие, вооружение и Алешечкина, Воронко, Погребца и первый взвод во главе с Волковым, доктора Плахова с фельдшером и второе минометное отделение во главе с Лихошерстом. Бармотин понимал, что такими слабыми силами, как были у Кузьмы, операцию не провернуть, решить задачу невозможно. Для диверсии хватает, для масштабной операции нет.

Под утро Бармотин сообщил, что командование утвердило операцию в районе Итум-Кале. Лично командующий армией разработал план взятия Итум-Кале. Предложено было назвать операцию «Возмездие».

– Да, Кузьма Степанович! Алексея Бармотина и всех наших перебазировали в Северный лагерь, недалеко от Ищерской. Многие наши из Северного передают, что рвутся к нам сюда почти все казаки. Хотели даже с конями! – взахлеб рассказывал новости Волков.

Кузьма сквозь силу улыбнулся и категорически заметил:

– Никого больше! Скоро здесь будет весьма жарко!

Насупившийся Семенов кивнул головой.

– Что, Аркадий, приуныл? – спросил Кузьма, не отходя далеко от радиста.

– Да, приболел! – разглаживая пятерней редкие волосы, ответил Семенов. – Что-то я, Кузьма Степанович, сдавать начал. Трясет внутри. Может, старость? – и посмотрел снизу-вверх на стоявшего Кузьму.

Кузьма, не ответив, отошел в сторону и пошел к рации, где, нагнувшись, вызывал центр матрос Журавский.

– Кузьма Степанович! Горячего чайку с галетами! – подал Кузьме кружку чая повар старшина 2 статьи Попов.

Кузьма взял горячую кружку, понюхал чай и с радостью отглотнул горячий напиток. Почему-то сразу вспомнился корабль.

– «Скиф»! На связь! У аппарата «Кентавр»! – раздался знакомый голос Алексея, искаженный слегка каким-то двойным повторением аппаратуры ЗАС. – Переговоры секретные. Начало переговоров в 00 часов десять минут!

Журавский протянул Кузьме микротелефонную гарнитуру, а вокруг радиостанции сразу собрались с кружками чая Семенов и Носов.

Тишина стояла такая, что, казалось, таракан пробежит – услышат.

Где-то кто-то из казаков громко заговорил, но его сразу оборвали.