Теперь уже ХЗ какой по счету день

Всё шло по накатанной. Отработанная столетиями система подготовки работала на отлично. Все понемногу вливались в военный быт. Кто-то быстрее, кто-то медленнее, но всё равно вливались – других вариантов не было. Все уже более-менее научились клеймить одежду, подшиваться, гладить, стирать, чистить обувь и края подошвы, чистить зубы, стричь ногти (а не просто их отгрызать), бриться, стричься, поддерживать порядок в роте и блеск бляхи на ремне, у всех появились нитки и иголки, которые были приколоты к отвороту военной кепки.

В общем, теперь у всех всё было в наличии и приемлемом виде, как вдруг на утреннем осмотре формы одежды у Андрея Ширяева была обнаружена в кепке иголка с ниткой зелёного цвета в довесок к уже двум имеющимся (чёрного и белого цвета):

– Матрос Ширяев, что это за хуйня?

– Иголка и нитка зелёного цвета.

– Блядь, я не слепой. На хуя она тебе?

– Ну как же? Форма-то у нас зелёная, не буду же я её шить при необходимости белыми или чёрными нитками.

– А вот это аргумент. Карасня! С сегодняшнего дня всем иметь по три иголки с нитками чёрного, белого и зелёного цвета! На следующем построении лично проверю! Можете все дружно объявить благодарность матросу Ширяеву.

О да, мы все были ему безмерно благодарны…

Свою лепту в нашу подготовку и воспитание однажды на построении внёс мичман Бувакин – замком роты:

– Так, караси, слушайте меня внимательно. Скоро вам придёт зарплата. Ни много ни мало – по 500 рублей. Что нужно сделать первым делом? Правильно! Первым делом ни в коем случае не надо ломиться в чепок и скупать там все лимонады и печенье! Понятно вам? НЕ НАДО! В первую очередь осмотрите, чего у вас не хватает из хозяйственно-бытовых средств, а то прожрёте все эти деньги за один раз, а потом весь следующий месяц будете мыться, стираться, бриться и чистить зубы уставным мылом «Звёздочка», которым вы драите палубу, ибо ни для чего другого оно не годится. Купите себе пену для бритья, туалетное мыло, шампунь, нитки-иголки – всё, чтобы ваша собственная жизнь стала немного комфортнее. Чтобы потом не бегали с зубной щёткой и не клянчили у товарищей зубную пасту, а имели свою и умели ею распоряжаться.

В целом, конечно, детский сад, ведь это простейшие вещи. Однако в тех условиях, когда у тебя появляются какие-либо деньги, первые мысли – это действительно пойти в чепок и купить чего-нибудь сладкого, а мысль о каких-то хозяйственно-бытовых нуждах отходит на другой план. В общем, благодаря мудрости старших ближе к концу КМБ все обзавелись минимально необходимым имуществом для выживания.

Пока шло наше обучение, старшие присматривались, кого можно взять себе на замену. Их старшие ушли, оставив вахты и боевые посты им, а они, в свою очередь, должны быть уверенными, что это дело можно доверить нам. Более того, других вариантов ни у них, ни у нас не было. Большинство из нашего призыва, у кого была подходящая специальность, оставались в ЭРР (эксплуатационно-ремонтная рота) – «щуры», остальных отправляли роту охраны – «собаки». «Щуры» – потому что света белого не видят, сидят под землёй на своих вахтах, а когда выползают на поверхность, то постоянно щурятся от дневного света. «Собаки» – потому что постоянно носятся строем во всей выкладке и без, хором отдавая себе счёт, чтобы держать темп: «РАЗ, РАЗ, РАЗ, ДВА, ТРИ», что звучит реально как пробегающая мимо свора лающих собак. И как между землёй и небом война, так же и эта война между «щурами» и «собаками» не прекращается. И в целом это неплохо, потому что в такой конкуренции легко поддерживать необходимый режим боевой готовности.

Наступил день, когда старшие начали нас вызывать к себе на беседу в качестве кандидатов на вакантные места. Меня вызвал старший матрос Андрей Шумило (Шум), которого позже прозвали Старший Мичман и в одном из эпизодов – Модельер. Старшим Мичманом он был за то, что один из первых из старшего призыва выучил все уставы и инструкции, сдал необходимые зачёты и теперь регулярно заступал дежурным по роте. Кроме того, ему приходилось вести ротную документацию и помогать по службе замам командира роты (мичманам), а те, в свою очередь, давали ему доступ к компу, на котором он периодически рубился в различные игры и поэтому был постоянно невыспавшийся, дико уставший и злой. Надо сказать, что мы с ним были одного года рождения и оба оказались здесь после окончания вуза.

Что касается погоняла Модельер, то тут такая история…

Андрей в какой-то момент службы задолбался застёгивать и расстёгивать пуговицы на своём кителе. Вообще, когда уже немного научился служить, то расстёгиваешь только верхнюю и нижнюю пуговицы, чтобы было удобнее отбить форму и при необходимости быстро одеться, но, видимо, этих двух пуговиц было достаточно для принятия им стратегического решения. Шум заменил все пуговицы на липучки. Это было действительно удобно, однако старший мичман Бувакин креатива не оценил. Точнее, оценил его по-своему:

– Шумило, блядь, это ещё что за хуйня? А ну-ка, повтори.

– Товарищ мичман, вот, модернизировал форму одежды.

– Слышь, ты, на хуй блядь, модельер, сейчас же приведи всё в исходный вид.

Те, кто наблюдал эту ситуацию, ржали что было сил. Андрею, конечно же, было невесело, поскольку его труды не оценили. На наш смех он отреагировал резко:

– А вы там хули ржёте? Что, жизнь весёлая? Я вам устрою! Вперёд, всем тянуть шконари до обеда! Если кого услышу, то будете тянуть и после обеда до самого отбоя!

«Тянуть шконарь» – довольно изощрённое наказание, означавшее бесконечно долго натягивать одеяло на койке, поправлять подушки, придавая им необходимую форму, сделать так, чтобы полоски на одеялах все были одного количества и в одну линию. Даже тапочки и тумбочки с табуретками – всё должно было стоять чётко. Мы ходили всей ротой от одной койки к другой, делая всё возможное, чтобы всё было красиво. Разговаривать при этом занятии запрещалось. Особенно запрещалось смеяться – за это дело можно было оказаться в спортуголке и тренировать выносливость всё оставшееся время в режиме «полтора» с блином в пятнадцать кило на вытянутых руках. Поэтому мы делали всё молча, изредка тихо переговариваясь. И когда, казалось бы, всё было идеально, приходил кто-нибудь из старших, натягивал нитку от одного края роты до другого, и если хоть что-то выбивалось из единой линии, то всё переделывалось. Такое бестолковое занятие могло вывести из себя любого. Я сначала полагал, что если мы сделаем всё идеально, то от нас отстанут, но это было никому не нужно. Нужно было, чтобы мы были чем-то заняты. Позже я понял, что заправлять уже заправленный шконарь, как и многие другие занятия, – это путь к постижению состояния дзен. С таким пониманием я уже не злился сам, а, наоборот, тихо ржал, приводя сослуживцев в полное недоумение. Они, наверное, предполагали, что у меня снесло кукуху. А возможно, так оно и было.

Как-то я поделился своим открытием про дзен-шконари с Димой Гончаровым. Он врубился в прикол и уже сам перестал психовать от этого занятия, а меня, в свою очередь, за такое открытие стал называть Сенсей. Дима призывался из Питера, и мы с ним сразу нашли общий язык на тему промальпа. Рассказывали друг другу, кто, где и на какой высоте висел на верёвках, какие работы выполняли и прочее бесконечное про экипировку.

На дневном переходе на камбуз я что-то раздухарился и обратился к Андрею как Шум. Дело в том, что его так обычно называли сослуживцы. Первое моё обращение прошло без ответа, тогда я по наивной глупости обратился повторно:

– Шум!

– Ещё раз…

– Что именно?

– Ещё раз так обратишься, и твоя «шестая».

«Шестой» называлась шестая по счёту «дючка». Дючка – очередное сленговое словцо, прибывшее на флот из тюремного жаргона, означает унитаз или напольное очко санузла. Интересный момент, что даже в организации пользования гальюном была своя иерархия. Первый писсуар и первая дючка предназначены строго для офицеров – зашёл, быстро, далеко не ходя, сделал свои дела и вышел. Последующие для старослужащих и последние для карасей. Шестая была самой крайней по счёту, и получалось, что именно на неё была основная нагрузка при использовании. В общем, перспектива драить сортир из-за того, что я слегка перепутал ранги, напрочь отбила желание обращаться к старшим по кличкам и вообще заставила поменьше болтать и побольше следить за словами.

Так вот, вызывает меня на разговор Андрей Шумило, пообщаться на тему вакантных должностей. Посмотрев документы, он сразу сказал, что лучше мне пообщаться со строевиками и проситься к ним. Кто такие строевики, мало кто знал и редко видел их в роте. Их недолюбливали, поскольку те всё время проводили в штабе, но и уважали за то, что они всегда были в курсе самых свежих новостей части. Уходили до подъёма и приходили после отбоя. Строевиков было двое – Сергей Соловьёв (Соловей) и Миша Захаров.

Серёга – старший матрос. Калининградский парень. Двадцать два года. Женат (женился в один из увольнительных). На тот момент имел высшее образование по специальности «системы автоматизации управления и принятия решений». Серёга был самым шаристым и образованным парнем во всей части. Он единственный из срочников, кто ходил в «увалы» раз в три недели, за что его очень не любили другие сослуживцы, завидовали, что не могут так же прошарить ситуацию.

Миша – матрос. Питерский парень. Двадцать два года. Холост. Звукорежиссёр. Вышки не имел и совсем не шарил ни в кадрах, ни в приказах, ни в бухгалтерии, пока не попал в строевую с Серёгой. Просто полгода назад в роту зашёл заместитель командира части и сказал: «Нужны два человека, умеющие работать на компьютере». С этого всё и началось.

В какой-то из выходных мне удалось пообщаться со строевиками и обсудить возможность службы в их отделе. Серёга посмотрел мои документы и сказал, что я им подхожу, но есть ещё два кандидата. Один из них – Фёдор Пшеничный, который аж с самого питерского распределителя был отобран на эту должность, но ещё не прибыл, так как заболел ветрянкой. А на второе место, получается, было два кандидата: Артём Горлач и я. С Артёмом как-то у нас отношения не заладились. Возможно, потому, что были похожи характерами. Оба упёртые как бараны, не желающие друг другу уступать. В общем, я подумал, что если нам с ним придётся вместе служить в строевой, то это будет крайне некомфортно. У нас уже начались словесные перепалки, и если бы дело дошло до драки, то это было бы зрелищно, потому как Артём был тоже в хорошей спортивной форме. Хотя, кто его знает, как бы оно вышло, один вон скотч какие чудеса творит на перевязанных руках заклятых врагов.

Соловей нам сказал пока максимально сосредоточиться на прохождении КМБ, учить уставы и прочее, а после присяги он решит, кого взять. Это стало началом соревнования. Пару раз Соловей забирал нас обоих в штаб, где мы получали какие-то простейшие тестовые задания типа набора текста или работы с таблицами. Я быстро во всё вник и сильно увеличил свои шансы на вакансию, Артёму же пришлось впоследствии продолжить службу в роте охраны. Этим он был вполне доволен и не жалел, что не остался в строевой. Раскачался ещё больше и был всегда в приподнятом настроении.

В чём была мотивация учить уставы, обязанности матроса, дневального, дежурного по роте и прочее – так это в том, что, кто быстрее выучил, от того быстрее отстали, и появляется возможность заступать в те самые наряды. Если тупишь и учить не хочешь, то всё равно выучишь, но несколько позднее и при совсем ином образовательном подходе – принимая активное участие в тяжёлых работах.

Примером такого бойца, который не мог ничего выучить, был Нартов Александр. На флот был призван сразу после школы из какого-то села в Краснодарском крае. Невысокого роста, худощавый, простой, как три копейки, и полностью деревенский парень. С самого первого дня появления в части он находился в состоянии такого лютого стресса, что его всего постоянно трясло. В связи с чем он не мог ни на чём сосредоточиться. Естественно, все над ним угорали как могли. Я уверен, что он наверняка знал правильные ответы, но то состояние, в котором он пребывал, не давало его сознанию их выдавать, а вместо этого выдавало что-то наподобие генератора случайных букв и чисел. Приходилось помогать ему, как и нашему «Алёше», создавая в шутку ещё более гнетущий эмоциональный фон. От которого он, конечно же, сначала напрягался ещё больше, но потом, поняв, что это прикол, понемногу успокаивался. А когда с ним случалась действительно серьёзная ситуация, за которую грозило наказание, он воспринимал её уже проще. Как говорится, клин клином вышибают.

Но одно дело – один раз взбодрить и совсем другое – на постоянной основе. Дело в том, что наши с Нартовым шконари были рядом и каждый день перед отбоем он меня донимал своими тревогами:

– Андрюх, слышь, я вот знаешь чего очкую? Никак не даётся мне вся эта военная наука. Ничего не могу запомнить. Мне это всё просто не интересно даже. Ты бы вот знал, как мы с батей работали на производстве подсолнечника. Какая там семечка! С какими я там женщинами работал и общался… Они меня все любили. А здесь что? Ни бати, ни женщин, ни семечки, в конце концов. Все орут, качают, я, наверное, этого не вынесу.

– Нартов, ты заебал ныть. Не выучишь уставы и конспекты, будешь постоянно занят самой грязной и тупой работой. Оно тебе надо?

– Слушай, я вот думаю, может, мне домой сбежать отсюда?

– Ты совсем, блядь, невменяемый, что ли? Куда ты собрался бежать? Ты хоть примерно представляешь, где находишься? Как ты собрался границы двух государств пересекать?

– Какие границы? Мы же в России.

– Бля, ну как так-то? География в школе, видимо, тоже была не интересна? Я тебе завтра на политической карте покажу, в какой жопе мира ты оказался. А сейчас давай спать, иначе тебя отпиздят и прокачают, и нас всех из-за тебя в придачу.

– Ладно, ладно. Не хочу, чтобы из-за меня кого-то качали, но я всё равно очкую очень.

– Дай поспать! Отбой уже был.

– Ладно, извини. Спасибо.

И так практически каждый вечер мы с ним беседовали перед сном. Однажды это заметил Вадим Чекалин (Чек), будучи дежурным по роте.

– Эй, карасня, хуль пиздите после отбоя? Не заебались, что ли? Сейчас вмиг исправим!

– Да Нартов тут очкует, не успокаивается.

– Нартов, хули ты очкуешь постоянно! После отбоя спать надо, а не ссать! Шконарь ещё проссышь насквозь. Давай я тебе одеяло и подушку поправлю. Во, вот так. А ну, спи давай, а то пизды получишь!

Приколов за время КМБ было великое множество, я если вспомню какие-либо ещё, то обязательно добавлю. Но вот общим приколом для всех был матрос Фёдор Пшеничный. Как я уже говорил, его отобрали ещё в Питере для службы в строевой части. Там же в распределительном пункте он подхватил ветрянку и отправился в госпиталь для инфицированных больных. В общем, не было его ровно три недели из целого месяца КМБ. Невысокого роста, костлявого телосложения, с остатками мелких кратеров по всему телу от перенесённой болезни. Как только он появился в роте, все, прямо так скажем, были крайне удивлены и заинтересованы тем, как он будет вообще служить. Ему нужно было как-то врубиться за оставшуюся неделю в весь наш быт, выучить все конспекты и вместе со всеми принять присягу. Оба призыва его назвали проёбщиком, и каждый норовил выдать в его адрес что-то типа:

– Пшеничный, сука, проёбщик! Во замутил! Это ж надо так соскочить с КМБ! Валялся себе в больничке, ни хера не делал, только жрал и срал. Давай, ебашь теперь, сука, за всех!

Поскольку я уже был определён в строевую часть, то мне как боевому товарищу необходимо было помочь Фёдору освоить всё настолько быстро, насколько это возможно. Фёдор оказался довольно талантливым учеником и схватывал всё на лету. Для него получился максимально сжатый курс, как он его вынес – непонятно. Спал он, естественно, меньше всех, потому как нужно было навёрстывать упущенное. Засыпал на ходу, но шёл к своей цели. Он же реально не был виноват в том, что инфекция выбрала именно его, но многие отказывались это принимать и называли проёбщиком. Вскоре Фёдор сделал так, что поводов называть его таким образом просто не было. Рубился со всеми наравне, и никто не замечал разницы в его подготовке ввиду отсутствия этой разницы.

А вот, собственно, как это всё происходило со слов самого Фёдора: «Была история в первый же, кажется, вечер. Меня ж тогда немытого две недели привезли в часть. В госпитале помывка тоже раз в неделю, но не для заразных. На меня тогда с ходу Шум (как дежурный по роте, которому я как новая головная боль) и Чек (настроение у него тогда было весёлое) насели:

– Эй, ты, блядь, откуда такой проёбщик взялся? Хули ты так долго? Ты мне уже не нравишься! А ну, пиздуй отмываться!

Отправили в душ, благо тогда немного горячей воды было – кто-то из старших поваров, кажется, должен был тоже мыться перед заступлением в наряд. И после душа запихиваюсь я обратно в комок, а Шум и говорит:

– Так, бля, куда напяливаешь, албанец, тебе щас подшиву надо. А ну, иголку в зубы, и хуярить!

– Чего? Подшиву? Какую? Куда?

Мне ж про подшиву откуда известно было? В госпитале КМБ никто не проводил, жизни не учил. Шум нахмурился, но тут его осенило, прям лампочка рядом загорелась.

– А я, блядь, знаю, у кого теперь башка из-за тебя болеть будет. Есть тут один умный, пусть теперь и ебётся.

И с этими словами открывает дверь в Ленинку, где карасня смотрела новости и готовилась к завтрашнему дню.

– Скорик, а ну, сюда! Это вот тот самый Пшеничный. С тебя – научить его подшиваться и вообще. Не успеет до вечернего построения – спрошу с тебя.

И вот сидим мы в переполненной бытовке, карасня шастает, кто подшивается, кто комок мятый отпаривает, кто ещё чем занят. Сидим мы с краю где-то, я неумело орудую иголкой под твоим руководством, руки трясутся (ещё бы: после двух недель валяния в госпитале такой движ, все чего-то орут, чего-то требуют, ни хера непонятно). А ты уже подшился давно и подготовился, у тебя всё схвачено. И ты на пару минут уходишь и возвращаешься с чепковым козинаком. И начинаешь его жевать, кого-то там угощаешь, кто достаточно наглый, чтоб попросить. И мне говоришь:

– Вот успеешь нормально подшиться, как Шум сказал, тоже козинаком угощу. Нет – без козинака останешься. Как тебе такая допмотивация?

Надо ли говорить, что я тогда без козинака остался и за мою подшиву нам обоим прилетело (не помню, каким именно образом). А потом, то ли в тот же вечер, то ли на следующий, уже при отбое был эпизод, когда из строевой вернулись Соловей с Мишаней, в тот раз прямо к отбою. Меня тогда на шконарь рядом с Серёгой определили, ещё и вниз, потому что Шум наверху предпочитал отдыхать, хоть и полагалось карасне наверху, а старшим – внизу. И вот Серёга узнаёт, что это того самого Пшеничного тут рядом закинули, и давай меня спрашивать про всякое, тестировать, задачки всякие задавать и т. д. А с другой стороны ходит по роте Чек (он дежурил тогда), и палит всё это дело, и на меня с другой стороны рычит:

– Пшеничный, бля, хуль не спишь?! Отбой для кого был?!

– Так меня старший матрос Соловей спрашивает.

– Меня ебёт?! А ну, уебался спать уже! А то весь призыв заебётся, будет тебе спасибо всю ночь говорить!

Ну, делаю вид, что сплю, меня Соловей тычет:

– Пшеничный, ну, хули ты замолчал?! Тебя ж спрашиваю, вот как ты такую-эдакую таблицу делать будешь?

Я молчу.

– Да, бля, отвечай, твоё ж место будущее сейчас определяется! Не тупи!

– Ну, вот можно вот так и с такой штукой, – шёпотом отвечаю я.

С другой стороны мигом вырастает Чек:

– Пшеничный, заебал! Хули глаза открыты?!

Серёга флегматично переворачивается:

– Чек, ну дай ты его поспрашивать, нам же потом с ним в строевой сидеть.

– Да мне жалко, что ли, хоть всю ночь его допрашивай! Только отбой был, всем карасям спать полагается! А хули он с открытыми глазами тут валяется, шконарь мнёт?

– Да, херня получается.

И оба наседают теперь:

– Да ты дальше отвечай, чего опять тупишь?!

– Глаза, бля, закрой, отбой был – спать полагается!

Не помню, сколько это продолжалось, вроде не очень долго. Видимо, мне удалось Серёгу ответами убедить, что я не рубанок, и на следующий день меня уже тоже выдернули в строевую поработать с документами».