Следующий вопрос. Каков дух и сплоченность наших строевых частей? Тут же наткнемся на странное обстоятельство. Всякий флотский чин состоит в двух частях одновременно, в экипаже и на корабле. Которая же из них, собственно, его строевая часть? Если бы меня спросили 25 лет тому назад, я бы не колеблясь ответил «экипаж». В то время в экипаже был более или менее постоянный состав и требовалась строевая служба. Суда внутреннего плавания снаряжались лишь на несколько месяцев в году, а суда заграничного плавания отсутствовали по несколько лет со своим раз назначенным личным составом и были так малочисленны, что это их отсутствие почти не влияло на общий ход дел. Зато на берегу в экипаже сидело крепкое и бесспорно старшее начальство, которое положило свою печать на подчиненных. Экипажи обладали индивидуальностью и имели различные физиономии. Кто не помнит 1-й экипаж адмирала Крузенштерна [138] или 5-й экипаж адмирала Шеффнера [139]? Эти части могли до некоторой степени называться сплоченными. Но только до некоторой степени. Я имел случаи сравнить их с Лейб-Гвардии Семеновским полком. В предисловии я уже сказал, что намерен изложить вещи, как я их вижу, и больше ничего. Поэтому и нахожу возможным сообщить личные впечатления. Я перешел во флот из Лейб-Гвардии Семеновского полка и не мог не заметить огромной разницы в духе и дисциплине. Там забота о репутации полка стояла на первом плане, старательно оберегался престиж начальников, принимались все меры к упрочению личных отношений и к подъему корпоративного духа, дисциплина строго соблюдалась и по существу, и в мельчайших внешних проявлениях. Здесь же все это существовало в гораздо меньшей степени. Уже чувствовалось разорительное влияние другой параллельной, хотя и малозначащей части, а именно, корабля. В то время было в моде «морячить». Экипаж изображал часть строевую, но не морскую и не боевую. Чины же его желали быть моряками и показывали это просто-напросто тем, что относились пренебрежительно ко многим внешним признакам дисциплины и воинского порядка и не очень заботились о нравственной стороне своего экипажа. Конечно, и авторитет берегового начальства страдал от такого настроения. Зато корабли заграничного плавания были в почете. На них смотрели с благоговением, и командиры пользовались огромным престижем. На них и дух бывал хороший. Эти суда уходили обыкновенно на три, четыре, даже пять лет со своим постоянным составом и возвращались прекрасно сжившимися и сдружившимися с ярко выраженным корпоративным чувством. Это показывает, как легко достигается сплоченность в море, где люди поневоле все время вместе. Во флоте эта задача гораздо скорее выполнима, чем на сухом пути. Конечно, и эти суда были далеки от идеала боевого единства. Они были слабо вооружены. И миссия их бывала обыкновенно мирная. Естественно, военная сторона дела уступала морской; но они все-таки развивали лучшие качества нашего личного состава и оставили о себе самое отрадное воспоминание. Их воспитательного значения отрицать нельзя. И все потому, что они имели возможность самостоятельного существования в продолжение хоть сколько-нибудь продолжительного периода. Чего бы мы могли достичь, если бы мы систематически поддерживали существование корабля из поколения в поколение и обставили бы его всякими атрибутами самостоятельной жизни, если бы мы всеми мерами, давлением извне и подогреванием изнутри, содействовали его объединению? Мы бы давно имели людей, преданных своему кораблю до фанатизма, для которых мысль о спуске флага была бы бредом умалишенного.