Больно прозвучали слова прощального обращения Государя к армии: «В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска… Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой великомученик и Победоносец Георгий».
Вернувшись в Училище после Пасхи (2 апреля), мы нашли его в ужасном виде: царские портреты были вынуты из рам и эти огромные, зияющие пустотой пространства горько напоминали о падении Империи. Тут и там, особенно в картинных галереях и коридорах, попадались портреты и картины с дырами, продырявленными штыковыми ударами.
В столовой зале были видны разбитые стекла, а фасад самого Училища все еще носил следы февральского нападения. По приказу военно-морского министра Гучкова были введены так называемые ротные комитеты [55], ибо при Училище состояло 173 нижних чина команды Училища и музыкантов, а также большое количество дневальных, то есть в общем более 300 человек, уже распропагандированных и настроенных враждебно к офицерам и воспитанникам и притом вооруженных с головы до ног.
Эти ротные комитеты были просто фикцией, хотя ими и удалось несколько ослабить деятельность «комитета дневальных». Насколько помнится, дневальные одной из первых «резолюций» «вынесли решение об увеличении жалованья и обращении на “Вы”».
Воспитанникам пришлось, конечно, снять любимые вензеля своего Цесаревича, а вскоре пришла и другая грустная весть: командующий Балтийским флотом, «первый революционный адмирал» Максимов отдал приказ о снятии погон и замене их нарукавными нашивками [56].
Генерал-лейтенант Бригер, всегда ровный к своим подчиненным, не терявший ни воли, ни самообладания, был утвержден Временным правительством в должности начальника Училища, и на его долю выпала неблагодарная роль быть свидетелем его печального конца… «Внутренняя жизнь Училища, – пишет генерал Бригер, несмотря на захлестывания революционных волн, шла почти в прежнем порядке, что потребовало не мало усилий со стороны воспитательского состава. Но к чести гардемарин и кадет я должен сказать, что в большей части своего состава они сами шли навстречу начальства, так как отлично понимали, что дни Училища сочтены…»
Пролетела весна, подошли летние каникулы. На фоне разрухи и «углубления революции» грустно прошел в мае 1917 г. выпуск 147 старших гардемарин (2-й роты) в мичманы.
Старания сформировать хотя бы подобие обычного отряда судов Училища, даже для ограниченного района плавания, оказалось, по условиям военного революционного времени, абсолютно невозможным.
Тогда явилась смелая, но единственная возможная мысль распределить гардемарин и старших кадет (желающих) по судам Балтийского и Черноморского флотов. Большинство воспитанников этим обстоятельством воспользовалось и, таким образом, получило прекрасный опыт в боевых действиях флота.
Офицеры крейсера «Орел» со знаками различия, введенными при Временном правительстве, весна 1918 г.
Надо прибавить, что многие кадеты младшей и средней рот также выразили желание плавать, и таким образом почти что весь состав Училища все лето 1917 г. провел на разных судах флота. Всем без исключения воспитанникам, по рангу, выдавалось небольшое жалованье [57]. Многим из нас пришлось увидеть и пережить жуткую эпоху. Мы были свидетелями и зверских эксцессов над офицерами, и постепенного развала всего флота, Корниловского восстания и в связи с этим новые проявления насилий и анархии.
Не обошлось и без жертв. На подводной лодке «Львица» погиб кадет Омельянович, на Черном море было ранено двое. Около шести кадет получили Георгиевские кресты и медали. Погиб при постановке мин в Черном море кадет 5-й роты Хрущев, получивший посмертно Георгиевский крест.
Закончив кампанию (около 90 дней) и получив краткий отпуск, мы вернулись в революционный Петроград в сентябре, к началу занятий. Оставалось менее двух месяцев до большевицкого переворота. Гроза уже чувствовалась в воздухе…
Первая вспышка, подавление Корниловского восстания, еще более усилила разруху. Флот это особенно чувствовал. Адмирал Максимов в Балтийском море был заменен контр-адмиралом Д. Н. Вердеревским, но это не обошлось без инцидента. Максимов воспротивился этому под влиянием большевицкой команды «Петропавловска». Власти уже не было…
Июльское восстание большевиков в Петрограде, усиление эксцессов, прорыв германцами фронта и усиленная пропаганда «заграничных и домашних» интернационалистов методически добивали мощь России…
После сдачи Монзунда русские суда вышли из Рижского залива (7 октября), и Северный фронт был обречен на гибель: Балтийского флота фактически уже не существовало. Все, что в продолжение трехлетней войны было с таким трудом создано, было безвозвратно потеряно в какие-нибудь полгода.
Тяжелое положение России не могло не отразиться и на нашем Училище: всем казалось, что жуткая неизвестность постепенно покрывает нас своею зловещей тенью. Но занятия все же продолжались. К сентябрю произошли важные события в жизни Училища. Как выше было указано, с открытием Севастопольского морского кадетского корпуса, предполагали перевезти из Петрограда туда остальные кадетские роты. Но 1-я Севастопольская рота (она же 7-я) не успела окончить первый год своего обучения, как разразилась революция, по проекту же Временного правительства, Морское училище в Петрограде и Морской кадетский корпус в Севастополе подлежали уничтожению. На развалинах этих учебных заведений должны были быть воздвигнуты Отдельные гардемаринские классы, которые предполагалось перевести в строящееся здание Морского кадетского корпуса в Севастополе.
«Ко мне, – вспоминает адмирал Ворожейкин [58], – прибыл небезызвестный генерал-майор Кладо [59] (позже назначенный большевиками начальником Морской академии) и привез синий конверт, в котором лежало уже написанное прошение мое об отставке – мне надо было только его подписать. К удивлению Кладо, ему не удалось вручить мне того конверта: по прибытии в Корпус он встретил столь резкое и энергичное противодействие служащих Корпуса, что предпочел вернуться в Петроград».
Проект перевода Отдельных гардемаринских классов в Севастополь не был осуществлен; 1-я рота, из Севастополя, была переведена в сентябре 1917 г. в Петроград и зачислена в 6-ю (младшую роту) в числе 125 кадет, Севастопольский же корпус был закрыт. Впоследствии мы увидим, что та тлеющая искра окончательно не потухла…
Одновременно в связи с так называемой демократизацией флота младшая гардемаринская рота (3-я) переводилась в Отдельные гардемаринские классы и по примеру 1915 г. была отправлена под командованием кап. 1-го ранга М. А. Китицына на Дальний Восток, в плавание. Тяжело было гардемаринам снимать свои ленты с надписью «Морское Училище» и заменять их лентами Отдельных гардемаринских классов, ибо то, что казалось «мелочью» для обывателя, было большим психологическим ударом для воспитанников старого Училища, ясно понимавших, что сделано его было с целью унижения их школы [60]. Нельзя отрицать, что политическое настроение гардемарин в громадном большинстве не было на стороне революции.
«18–19-летние юноши, – вспоминает А. А. Рахманинов (гардемарин этого выпуска, 1920 г.), – преданные всей душой родному флоту и старому Морскому корпусу, были как один настроены ультрамонархически и “республику” не уважали. Скрепя сердце, прощались мы с Корпусом и уносили в душе его вековые традиции».
Но, прежде чем подойти к описанию «одиссеи» того выпуска, проследим последние месяцы существования.
Как было уже упомянуто, занятия по инерции продолжались. Но мы не могли не почувствовать, как правильно отметил генерал-лейтенант Бригер, что в следующем году в Училище мы не вернемся, что конец близок, что подходила развязка.
«В самом же Училище, – пишет гардемарин Б. Г. Фусс (выпуска 1918 г.), – шла борьба за дисциплину и порядок. Поведение всех сделалось безукоризненно, ни шалостей, ни ловчений в своей среде не допускалось. Носителями духа Училища являлась старшая рота». «Его авторитет, – вспоминает Г. Александров (кадет Морского училища), – был непререкаем, ее роль в восприятии молодежью духа и традиций Училища была огромна».
Подошел и конец октября. Изумленные гардемарины и кадеты увидели из окон своего здания пришедшие из Кронштадта крейсер «Аврору» и миноносцы. «Аврора», ошвартовавшаяся вначале у Франко-русского завода, вдруг переменила свое место и встала посреди Невы у Николаевского моста, миноносцы же ошвартовались у пристаней.
Глазам обывателей представилась необычная картина превращения Петрограда в военный порт. Среди петроградцев с ужасом передавалось, что корабли обстреляют город в момент выступления большевиков, которые становились все наглее и наглее.
Мы, конечно, уже слышали о Смольном и засевших там интернационалистах – большевиках. Все чаще и чаще упоминалось слово «восстание» и имена вожаков большевицкой партии: Ленина и Троцкого. Особенной жалости к судьбе Временного правительства у нас не было: отношение революционного правительства к офицерам, приказ № 1, арест Государя – все это не могло вызвать наших симпатий [61].
Во вторник вечером, 24 октября, часов в 9 мы (4-я рота), как всегда, собрались на вечернюю молитву. Началась перекличка: «Алафузов, Альбрандт, Апель, Алферов, Базилевский, Байков, Боголюбов, Войдато-Пацевич, барон Врангель, Гестеско, Гирс, Гусев, Дворжицкий…» Не успел наш ротный командир, капитан 2-го ранга А. Н. Подашевский, закончить перекличку, как раздался с Невы орудийный залп [62]. Задрожали стекла – мы все переглянулись. Мелькнула мысль: неужели началось?..
С тяжелым сердцем, все еще не понимая происходящего, мы легли спать.
Наутро занесенная преподавателями газета «Правда» возвещала: «От Военно-революционного комитета при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, к гражданам России:
Временное правительство низложено! Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов – Военно-революционному комитету, стоящему во главе петроградского пролетариата и гарнизона. Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства – это дело обеспечено. Да здравствуют революционные рабочие, солдаты и крестьяне!
Военно-революционный комитет при П. С. Р. и С. Д.
25 октября 1917 г., 10 часов утра».
В Училище все вдруг переменилось: большевики, облюбовав нашу залу, весь день и ночь в ней митинговали [63], кто там за эти дни не перебывал! «Здесь бывали, – вспоминает один большевицкий автор, – огромные многотысячные митинги, здесь выступал Владимир Ильич (Ленин) … С этой трибуны он впервые предложил переименовать партию большевиков в партию коммунистов».
В Училище пришла рота солдат со всем скарбом и разложилась в столовой зале. Заняв всю левую половину, они тут же варили и приготовляли свою пищу. «Дух, конечно, стоял в зале отчаянный, так как “товарищи”, не желая мерзнуть, окон не открывали», – вспоминает один гардемарин в своем дневнике.
Все мы были втиснуты на правую сторону зала, и чтобы не раздражать бесцельно эту «красу и гордость», молитву по распоряжению не пели и выходили из-за столов «по способности».
Пал Андреевский флаг и на нашем славном «Наварине», «товарищи» подняли красную тряпку. Из-за этого шла борьба: мы, кадеты, каждый день ухитрялись срывать красный флаг и поднимали Андреевский. Дневальные учредили между собою дежурство для охраны «революционной элементы», но и это не помогало… Флаг был всегда сорван.
Подходило 6 ноября, и мы с волнением и нетерпением ожидали ухода из залы «товарищей» и боялись, что, не дай бог, они останутся к Празднику. Тогда все погибло. Кадет Г. А. Усаров, ведший в эти дни, к счастью, уцелевший дневник, нам оставил описание обеда 6 ноября в Училище. Вот что он пишет:
«Наконец желанный момент настал: 4 ноября они покинули Корпус… 5 ноября (воскресенье) зал был чист и сиял, как и раньше… Идет первый снег. Улицы покрыло белым мягким ковром. Нева сизая, сизая и дивно красива в своих белых берегах. Вечером, одевши все новое, желающие пошли в церковь. В это время уже было отменено обязательное хождение в церковь. Церковь, уютная и нарядная, блистала под ярким светом люстры и множества свечей. Служило несколько священников и дьяконов. Много офицеров и посторонней штатской публики. Все дышало торжественностью, события внешнего мира были где-то далеко, далеко; здесь же все было тихо и мирно. Служба затянулась и кончилась только в 20 ч. 45 мин. (8 ч. 45 мин. вечера)…
Утром 6 ноября нас ждал первый сюрприз: к чаю поданы белые, как снег, сладкие булки. Если вспомнить то время, то, конечно, будет понятным наш искренний восторг перед белыми сладкими булками. Затем желающие отправились в церковь. Потом нас вызвали в роты. Там, построившись и после тщательного осмотра ротным командиром, пошли в столовый зал, где выстроился весь батальон. Батюшка, отец Дмитрий Удимов, отслужил молебен и сказал проповедь. Затем говорил начальник Училища генерал Бригер, после чего воспитанники, пройдя мимо начальника Училища, церемониальным маршем вернулись по ротам. В час дня пошли обедать. Столы были красиво убраны. Начальник Училища и все офицеры обедали вместе с нами. Было немного и не корпусных офицеров.
На первое был подан бульон и пирог с капустой. На второе – традиционный гусь с капустой. И наконец, на третье был чай со сладким яблочным пирогом. Все было очень вкусно, обильно, и мы все остались чрезвычайно довольны и удивлялись, как нашему начальству удалось, в переживаемое трудное время, достать все необходимое для обеда…
Вот как прошло и ушло в вечность последнее 6 ноября старого Корпуса!»
Когда прочтешь эти простые строки, как-то не верится, что спустя десять дней после захвата большевиками власти мы молились в своей церкви, у нас собрались гости и к обеду был подан традиционный гусь.
Объясняется все это лишь тем, что советская власть была сама не уверена в своей силе. Им и не снилось, что они удержатся более месяца! Да и всем нам тогда казалось, что все происшедшее лишь кошмарный сон, который вот-вот и кончится…
Наш знаменитый писатель И. А. Бунин записывает в своем дневнике: «1 января старого стиля (1918): “Кончился этот проклятый год. Но что дальше? Может, нечто еще более ужасное. Даже, наверное, так. А кругом нечто поразительное… Да полно Вам, батенька! Через две-три недели самому же совестно будет…”»
И действительно, вскоре всем «совестно стало».
Несмотря на антибольшевицкую газету Максима Горького «Новая Жизнь» и «Серая шинель», издание «Коллектива солдат Преображенского и Семеновского полков», комиссары забирали власть, хотя и медленно, но уверенно, в свои руки.
Учредительное собрание, о котором так много кричали, было в один прекрасный день разогнано матросом Железняком… Продукты в лавках давно уже исчезли; остановилось движение, начались ночные и даже дневные грабежи. Пошли убийства. Разнеслись слухи о наступлении немцев на Петроград – фактически фронта и армии уже не существовало.
7 февраля (то есть 20-го по новому стилю – большевики изменили календарь [64]) передовица большевицкой газеты «Власть Народа», говоря о германском наступлении, грозила: «Настал грозный час – гибнет Россия и Революция! Все на защиту Революции, так еще недавно лучезарно сиявшей миру». Вновь началась принудительная мобилизация красных. Наконец, донеслись до нас слухи о «похабном мире», потом [мы узнали о позиции] Троцкого «ни мира, ни войны» и в итоге – позорный Брест-Литовский мир 18 февраля (8 марта) 1918 г.
Лишь год после падения монархии продержалась революционная Россия, и ей пришлось с позором сложить оружие. Пришлось «сложить оружие» и нашему Училищу.
Надо добавить, что вскоре после захвата власти большевиками Совет народных комиссаров декретом от 29 января 1918 г. объявил демобилизацию Флота и одновременно приступил к организации «Красного Флота», но уже не под Андреевским флагом, а под революционным.
«Российский флот, как и Армия, – начинался этот неграмотный и циничный декрет, приведенный преступлениями царя и буржуазным режимом и тяжелой войной в состояние полной разрухи, а потому флот, существовавший на основах всеобщей воинской повинности Царских законов, объявляется распущенным и организуется социалистический, рабоче-крестьянский флот».
Все служащие флота, без различия чинов, были переименованы в «военные моряки» Красного флота.
По распоряжению военно-морского комиссара Троцкого, «осиное гнездо и рассадник контрреволюции» (то есть Морское училище) должно было быть распущенным к 24 февраля (9 марта) 1918 г. Поэтому сразу после Рождества занятия в Училище прекратились и шла подготовка к экзаменам, которые состоялись в начале марта.
Через четыре дня после Брест-Литовского договора все воспитанники получили соответствующие свидетельства и аттестаты, а старшая рота, как окончившая Морское училище, в числе 208 человек, в субботу, 24 февраля (9 марта), была произведена в офицеры [65].
Любопытный аттестат, написанный по старой орфографии и выданный нам, окончившим общие классы Морского училища 22 февраля (7 марта), приводим полностью:
АТТЕСТАТ
Дан сей аттестат от Морского училища, кадету 4-й роты такому-то, в том, что он в 1918 г. при отличном поведении окончил курс общих классов Морского училища и на основании результатов окончательных испытаний получил нижеследующую оценку познаний: (затем следует перечисление предметов).
Ввиду сего означенный кадет, как окончивший курс среднего учебного заведения, может пользоваться вообще служебными преимуществами, сопряженными с полученным им образованием, а при поступлении в военную службу – льготой первого разряда по образованию. В удостоверение чего и выдан ему сей аттестат, за надлежащею подписью с приложением печати [66].
(Печать старая Императорская с коронами).
Марта 7-го дня, 1918 г.
Начальник Морского училища А. Бригер
Инспектор Классов Б. Хлюстин
Таким образом, наше славное Училище, процветавшее более 216 лет под сенью Императорской России, выпустившее из своих стен 23 201 офицера во флот, превратило свое существование, пережившее ровно на год павшую монархию… [67]
Для нас же, 16–20-летних юношей, началась борьба за право, за честь и свою жизнь…
Каждый потянулся туда, куда мог: кто к морю, кто на Юг и на Северо-Запад – к Белому движению, а кто и по домам [68]. Многие не добрались, погибнув в пути, многие невольно застряли у красных, не сумев вырваться из железных тисков большевизма.