«Россия к началу 1917 г., – писал Уинстон Черчилль, – была страной непобежденной и сильной как никогда».

Двойная колея (160 миль) к незамерзающему Мурманску (порт Романов) [46] была наконец закончена, и Россия впервые с начала войны вошла в прямой контакт со своими союзниками. Около 200 батальонов были прибавлены в военной мощи России, а в тылу были собраны колоссальные запасы снарядов. Все данные указывали на то, что в 1917 г. союзники увидят победу и Россия получит то вознаграждение, к которому она стремилась с такими невероятными усилиями… Еще лишь немного – и миру не пришлось бы переживать ужасы лишнего года войны. Но этого не произошло… Началась революция… Царь пал, а с ним пала и русская мощь…

Шумно и радостно возвращались мы в свое Училище вечером в воскресенье, 19 февраля 1917 г. Казалось, ничего не предвещало того величайшего потрясения, которое произойдет через каких-нибудь семь дней и повлияет не только на Россию, но и на весь мир…

Утром в пятницу, 24 февраля, проникли слухи в Училище, что накануне (23-го) в городе произошли беспорядки. Передавали, что на улицах появились люди, кричавшие: «Хлеба!» [47], красные флаги с революционными надписями: «Долой самодержавие, долой войну!».

Сначала не верили и не хотели верить этим слухам, потом начали прислушиваться. Из углов окон 5-й роты мы видели толпу на Николаевском мосту, но в темноте нельзя было разобрать, что там происходило. Толпа была огромная и зловещая. Поползли новые, еще более тревожные слухи. В субботу, 25 февраля, мы уже достоверно узнали, что со стороны толпы были отдельные случаи нападения на войска: на Невском были брошены ручные гранаты, а затем и петарды вслед Жандармскому взводу; в роту Лейб-Гвардии 3-го Стрелкового (запасного) полка были брошены бутылки и другие предметы; раздавалась стрельба из револьверов в разных местах, у часовни Гостиного Двора был обстрелян 9-й резервный запасный кавалерийский полк.

Несмотря на тревожное время, мы были отпущены в субботу в очередной отпуск. Но немного позже не успевшие уйти были неприятно поражены и взбудоражены приказом начальника Училища: «прекратить отпуск воспитанников». Тревожно прошла ночь с субботы на воскресенье. К вечеру 26-го (воскресенье) многие из воспитанников запоздали – трамвай плохо действовал, извозчики с улиц исчезли, движение через мосты было приостановлено. Всем, побывавшим в отпуску, было приказано составить рапорт о виденном в городе [48]. Легли мы спать с тяжелыми сердцем – волнения в городе мы объясняли исключительно «немецкими деньгами» – о революции даже и не мыслили.

В понедельник (27-го), как всегда, нормально начались занятия. Подошел обед; окончив его, мы разошлись по ротам. Часов около 9 вечера горнисты вдруг заиграли «Большой сбор». Все Училище было собрано в зале, но не в батальонном строю, а в две шеренги. Раздалась команда «Смирно!» – все замерло. Дежурный по Училищу быстро шел навстречу приближающемуся начальнику. Последний медленно вышел на середину зала и поздоровался. Прозвучал громко ответ, и затем наступила полная тишина. Все сразу почувствовали, что мы присутствуем перед чем-то зловещим.

«Гардемарины и кадеты! Нашему врагу, Германии, сегодня удалось одержать самую крупную победу за все время этой беспримерной, охватившей весь мир войны…» Адмирал остановился. Было видно, как тяжело ему говорить. Долетали только отдельные слова… «Их золото, руками врагов Престола и Отечества, предателями своей Родины, вызвало беспорядки на столичных заводах. Темный народ не ведает, что творит… Приостановлено производство снабжения, все это грозит фронту… Некоторые запасные полки изменили своему Императору… Но, по воле Божией, у России еще остались верные сыны, а у Государя верные слуги, и не пройдет трех дней, как порядок будет восстановлен и Великая Россия победит! Будьте верны своему Государю и служите Ему, как служили Ваши отцы и деды. Вы пришли сюда учиться на благо нашей Родины и нашего Государя. Пусть же изменяют бунтовщики, студенты, гимназисты вместе с подкупленными немцами врагами России – мы не должны обращать на это внимание. Но если они войдут в стены Училища, мы исполним свой долг и присягу до конца и с оружием в руках выйдем им навстречу. Оставьте и забудьте, в эти тяжелые дни для России, мелкие счеты и проказы.

Да здравствует державный шеф, да здравствуют Великая Россия и Императорский флот!»

Громкое «Ура!» под звуки «Боже, царя храни» прокатилось под сводами зала. Могли ли мы думать, что в этот вечерний час, в понедельник, 27 февраля 1917 г., нам пришлось в последний раз выслушать гимн и кричать ура своему Императору!

Училище, как и весь Петроградский [военный] округ, было объявлено на осадном положении – всем ротам (кроме 6-й) были выданы винтовки при патронах. В эту ночь у ворот, на парадной лестнице и по всем угловым помещениям, выходящим на улицу, были выставлены караулы. Всех охватил большой подъем. Разнеслись слухи, что станут приводить к присяге кадет.

Действительно, были забыты шутки, проказы и ссоры – Училище в эту ночь представляло сплоченную семью. Все воспитанники держали вахты – по 4 часа каждый. Ночь прошла спокойно.

Адмирал Карцов сам всю ночь не уходил из аванзалы и приказал генерал-лейтенанту Бригеру [49] иметь особое наблюдение за младшими караульными, дабы они не применяли выданное им оружие без крайней необходимости. В 3 часа утра генерал Бригер адмиралом был отпущен домой.

Утром 28-го (вторник) к 10 часам утра с Большого проспекта стала собираться к Училищу толпа вооруженных бунтовщиков с красными флажками на штыках; тут же были рабочие, студенты, матросы и дезертиры.

Эта толпа подошла к воротам 6-й роты и в них стала ломиться, требуя их открытия и выдачи пулеметов, которые будто бы находились в саду. Адмирал Карцов, вместе с адъютантом, мичманом В. К. Дорианом, направился в сад 6-й роты, с целью направить толпу к парадному подъезду; адмирал намеревался направиться туда же, чтобы встречать толпу. Генерал Бригер получил приказание остаться в саду 6-й роты и подействовать на толпу. Однако к железным воротам сада невозможно было приблизиться, так как толпа не только бушевала, требуя их открытия, но и раздавались выстрелы, причем пули ударялись в стену и разрывались.

Вице-адмирал В. А. Карцов

Мичман Дориан, оставленный в мертвом пространстве, крикнул толпе: «Идите на набережную, к парадной лестнице!» Часть толпы хлынула на набережную, но новые волны людей, ломая ворота, пытались пробиться в сад. Генерал Бригер подошел в углу дома 6-й роты и увидел, что толпа разбила ворота около Реального училища и ворвалась к Сахарному двору. Подойдя к воротам, генерал стал уговаривать толпу не ломиться в сад, а идти к парадному входу. Но толпа не переставала бушевать, угрожая сломать двери. Тогда генерал Бригер сказал, что пустит лишь выборных, на что послышались возгласы согласия. Дневальный открыл ворота, и 6 человек вошедших, увидев пустой сад, смущенно вышли, крикнув толпе: «Тут ничего нет и никаких пулеметов нет, пойдем к подъезду».

Закрыв ворота, генерал прошел в аванзалу, чтобы предупредить адмирала Карцова. В это время гардемарины, услышав выстрелы, самовольно разобрали винтовки и хотели идти в атаку, чтобы «отрезать толпу». Генералу Бригеру удалось их успокоить – ружья были поставлены в пирамиды, хотя некоторым из гардемаринов удалось вынуть винтовки и открыть стрельбу из окон Училища. Небольшая группа гардемаринов бросилась по дворам, началась перестрелка.

К этому времени на набережной собралась толпа в несколько тысяч. Главную массу составляли солдаты запасного [батальона] Лейб-Гвардии Финляндского полка и 180-го пехотного запасного батальона, в котором, между прочим, числилось более 11 000 человек. Многие были вооружены… Толпа начала ломиться в парадные двери. Внизу, у вестибюля, у лестницы бесстрашно стоял начальник Училища. Еще несколько усилий, дверь широко распахнулась и через нее хлынула толпа, адмирал сделал шаг вперед: «Что вам здесь нужно?» Толпа, не расслышав, крикнула в разброд «Ура!»

Среди невероятного шума адмирал разобрал крики «Нам нужно оружие!» Тогда адмирал шепнул подошедшему генералу Бригеру, что ценой нескольких ружей, возможно, ему удастся избежать осквернения Училища. Генерал Бригер удалился исполнить приказание. Оставшись один, адмирал Карцов, окруженный бушующей и наглой толпой, потерял самообладание и крикнул: «Чего вам нужно?» Толпа сперва стихла, отпрянула назад, но потом сразу бросилась вперед, окружив адмирала и требуя выдачи пулеметов. Адмирал, подняв голос, крикнул толпе, что внутрь Училища он их не допустит – пусть выберут несколько человек, которых проведут по помещению, чтобы убедиться, что «никаких пулеметов у нас нет». От толпы отделилось несколько человек, в числе коих был наглого вида вольноопределяющийся [50].

Адмирал приказал генералу Бригеру провести их по Корпусу. Впереди «выборных» шел наш верный музейный служащий, старый отставной матрос и любимец всех воспитанников Черепанов. Выборные осмотрели музей, артиллерийскую комнату, библиотеку и залу. Столовая зала была уже набита вооруженными солдатами, уличной толпой, было несколько женщин. Все громко говорили, кричали и терзали бедного Черепанова. Увидев генерала Бригера, толпа бросилась к нему, что-то требуя. Кричали также, что гардемарины стреляли с крыш из пулеметов и ранили «солдата и бабу» [51].

Тогда генерал Бригер крикнул: «Смирно!» – толпа затихла. «Вот ваши выборные, они ищут пулеметов, а их нет у нас!» Выступивший вольноопределяющийся заявил, что он «своими глазами» видел через окно «пушки и пулеметы».

Генерал Бригер объяснил, что это учебные пулеметы, по которым гардемарины изучают пулеметное дело. «Вдруг произошло, – пишет генерал Бригер, – нечто неожиданное. Вблизи меня стоял огромного роста унтер-офицер Лейб-Гвардии Финляндского полка. Он вступил в диспут. Презрительно взглянув на вольноопределяющегося, он сказал ему: “Эй ты, голова! Где ты видал, чтобы на игрушечном пулемете обучались солдаты?.. Сам-то, ты, видно, пулемета и не нюхал! Генерал правду сказал – учатся всегда на настоящих”. Затем, обратившись к толпе, зычным голосом крикнул: “Нечего нам тут в столовке делать! Выходи все на улицу, да на двор: там у нас больше дела будет!”» Зал опустел, и генерал Бригер направился к парадной лестнице, к начальнику Училища.

За это время вот что произошло на лестнице. Оставшись один, адмирал Карцов пытался выпроводить толпу, но она становилась все наглее и наглее. Наконец адмирал не стерпел и крикнул: «Молчать!» Из толпы выделился солдат с пьяным лицом, в расстегнутой шинели и с красным бантом. «Мы, вишь, желаем»… «Я тебе не вишь, а адмирал – Ваше Превосходительство! Встать смирно, руку под козырек! Теперь говори, что надо». Но солдату договорить не пришлось. Подскочивший со стороны солдат ударил адмирала прикладом по голове. Адмирал пошатнулся. Толпа накинула на него чью-то шинель, вмиг его «спеленали» и кинули в стоящий у подъезда автомобиль… С окровавленной головой бесстрашный адмирал был доставлен в министерский павильон Таврического дворца (Дума), где в этот день были собраны арестованные министры «старого режима».

Из воспоминаний главноуправляющего государственным здравоохранением академика Г. Е. Рейна, также арестованного, мы знаем, что адмирал с перевязанной головой всю ночь стонал, а под утро бросился душить конвойного. Были слухи, что адмирал под влиянием событий потерял рассудок. Дальнейших сведений о нем у нас не имеется. В момент революции адмиралу было лишь 49 лет! (родился в 1868 г.) [52].

Чернь бросилась вверх по лестнице. Солдаты, женщины и матросы штыками пробивали портрет Императора и выкалывали глаза, сопровождая все это бесчинство циничными возгласами.

Часть толпы бросилась по квартирам офицеров отбирать оружие и разыскивать скрывшихся офицеров Финляндского полка; ружья воспитанников были забраны, с трудом удалось удержать часть палашей. Начался грабеж арсенала и кухни. Вся провизия, даже мука, была съедена. Наконец, насытившаяся и довольная своим грабежом, толпа удалилась.

Генерал Бригер, как старший в чине, соединился по телефону с начальником Главного Морского штаба адмиралом Стеценко, которому и доложил все подробности этого жуткого дня и об аресте толпой адмирала.

Адмирал Стеценко, доложив сообщенные сведения морскому министру генерал-адъютанту Григоровичу [53], вернулся к телеграфу и передал приказание министра вступить в исполнение обязанностей начальника Училища.

Капитан 2-го ранга П. Е. Стогов, служивший в составе Морского Генерального штаба, в своих воспоминаниях о последних днях Империи передает нам интересную характеристику адмирала Григоровича. 2–3 недели спустя после революции адмирал Григорович вызвал всех офицеров в свой кабинет. Весь состав штаба был поставлен во фронт, и министр стал с нами прощаться.

Вот как он начал свою речь:

«Временное правительство предложило мне, единственному из состава министерства, остаться на посту министра. Но человеку, который носил генерал-адъютантские вензеля Государя, не подобает быть министром революционного правительства, повторно и отказался и подал в отставку!»

На вопрос о помощи в случае повторного нашествия генерал Бригер получил следующий ответ: «Вам представляется управляться по способности, так как мы теперь не в таком положении, чтобы оказать Вам помощь. Сделайте все возможное, чтобы сохранить вверенные вам молодые жизни и имущество Его Величества. Я знаю, что для Вас наступило трудное время. Помоги Вам Бог!» [54] В это время генерал Хабалов решил засесть в Адмиралтействе, но вскоре был там же арестован.

Генерал Бригер, вступив в исполнение обязанностей начальника Училища, приказал отпустить воспитанников по домам; кормить их уже не представлялось возможным – все было разграблено. Грустно расходились мы по домам; озлобленные лица на улице угнетали наше настроение еще более…

В отпуск во вторник, 28 февраля 1917 г., мы уходили еще гардемаринами и кадетами Морского Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича Училища, а вернулись обратно уже воспитанниками Морского училища революционной России – российская монархия пала!

«В три дня, кажется даже в два, не осталось ни царства, не осталось церкви, не осталось войска, и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом – буквально ничего» – так писал в своем «Апокалипсисе нашего времени» большой русский мыслитель В. В. Розанов, умерший в советской России от голода.

«Когда наступила подлая, гнусная революция, клеветою, ложью и обманом вызванная, то Морское Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича Алексея Николаевича Училище, верное присяге, с оружием в руках (февраль 1917 г.), во главе со своим директором, вице-адмиралом Карцовым и инспектором классов, генерал-лейтенантом Бригером, оказало сопротивление распропагандированным мятежным солдатским массам Лейб-Гвардии Финляндского (запасного) полка, и это тогда, когда кругом была растерянность, измена, трусость и обман и никто не оказал противления злу – безвестной революции». Так охарактеризовал поведение Морского училища в дни бунта адмирал А. И. Русин.