1.

Это круглое слово «Ялта» перекатывается в воспаленных от жары и морской соли подводницких ртах, как сладкий нежный шарик.

«Вот придем в Ялту…» – формула великого подводницкого утешения действует безотказно – и в жаркий час зарядки аккумуляторных батарей, и в ледяную стужу промозглых вахт на мостике.

Кто из нас не мечтал, что однажды посреди затянувшейся автономки вдруг выпадет шанс поехать на межпоходовый отдых в Ялту. Аж на три недели! К своим любимым, которые тоже туда приедут.

«Вот придем в Ялту…» – подбадривают себя матросы и офицеры, женатые и холостяки, «зелень подкильная» и бывалые мореманы. Вторую часть этой короткой молитвы «Ялта воздаст за все» произносить вслух было не принято…

В Севастополь (оттуда автобусами в Ялту) экипажи подводных лодок доставляли из Александрии или из Тартуса «белым пароходом» – бывшим круизным лайнером «Надежда Крупская», переименованным после перехода его в состав ВМФ в госпитальное судно «Кубань».

2.

В Ялте гуляют все. Гуляют даже солидные прижимистые мичманы, которые «сундучат» в море и на базе все, что только могут. После пяти-шести месяцев автономки в Ялте раскошелится и самая скряжистая натура. Тут не просто загул. Тут творится великий разгул русской души, какой бывает если не раз, то от силы два-три раза в жизни – столько, сколько автономок сломал человек. О нем, об этом бесшабашном празднестве, подводник, побывавший в Ялте, будет вспоминать и слезливым старцем. О нем будут знать соседи (по деревне, дому, квартире), сослуживцы всех последующих в жизни работ, дети и внуки. Три ялтинские недели обрастут такими подробностями, что похождения капитана Блада или трех мушкетеров просто меркнут.

А ведь и в самом деле, спустить за пару недель тысячу рублей для человека куда как небогатого – это событие достопамятное.

Матросы проводили свой более чем заслуженный отдых в Севастополе – в старинных Лазаревских казармах, где размещался учебный отряд Черноморского флота. Офицеров и мичманов увозили подальше от «любимого личного состава», в Ялту, и размещали в Доме отдыха КЧФ (Краснознаменного Черноморского флота). Он располагался в старинном здании, построенном еще великой княжной Ольгой для туберкулезных больных. «Здравница» с такой наследственностью никого из организаторов курортного дела не привлекла, и ее отдали морякам.

Тех, к кому приезжали семьи, размещали в отдельных номерах. Холостяков поселяли в большой круглой палате санаторной башни. Десять деревянных кроватей – как просторны они, как мягки и покойны после железных узких лодочных коек! В башне живут десять холостяков – лейтенантов и мичманов. Точнее, приходят они сюда под утро, чтобы через два часа после черного провала в сон проснуться и костерить местного затейника-аккордеониста, который вместо нескучного подъема ходит по этажам и наяривает «миллион, миллион алых роз…». Говорят, что это местный пресвитер-баптист, 35-летний отец восьмидетного семейства, работает в тепличном хозяйстве дома отдыха. Он же и играет нам по утрам на своем аккордеоне бодрые спортивные марши, организовывает художественную самодеятельность.

Меня как холостяка поначалу тоже разместили в башне. С чем сравнить эту круглую комнату? С бутылкой, в которую загнали десять истомленных джиннов? С пулеметным магазином, из которого ежевечерне вылетают десять стремительных и неотвратимых пуль? Город был отдан им «на разграбление», и гордая Ялта не очень-то тому противилась. И местная милиция знала, что если по вантам плавучего ресторана «Бригантина» лезет человек, то это лезет подводник, чтобы на спор поставить на топе 25-метровой мачты бутылку шампанского.

Ежевечерне подводники занимали лучшие места в ресторанах набережной. Официанты и оркестранты встречали щедрых клиентов как любимых гостей. И если за вечер «Усталая подлодка» прозвучала с эстрады раз десять, значит, вечер удался в пользу подводников. Право, это было лучше, чем слушать то, что заказывали музыкантам здешние нувориши или «сыны солнечного Кавказа»:

Через минуту забойная попевка сменялась плавно-торжественным:

Заканчивался «гимн подводников» – и тут же гремело на весь зал:

Музыкальная дуэль продолжалась:

Заканчивалась песня, и ресторанный певец – весьма потасканный тенор неопределенных лет, в зеленой жилетке и розовом галстуке – томно выводил:

3.

Ирина в Ялту не приехала, и этим было сказано все: брачных уз больше не существует. Свободен. Теперь Абатуров вправе был начать свою личную жизнь сызнова. Главное сейчас – не дать душе раскиснуть, не стать в позу обиженного судьбой, а тем более женщиной.

Новую жизнь он начал ранним утром, начал, не дожидаясь фальшиво-радостных аккордов массовика-сектанта, с беспощадной к обмякшим за автономку мышцам зарядки. Отжавшись раз сорок, он принял холодный душ и стал бриться. Брился с горячим компрессом, как научил его один бобруйский парикмахер. Смочив полотенце горячей водой, он прижал его лицу на пять минут. Распаренная щетина брилась легко и чисто. Одевшись в легкий белый костюм, он повязал галстук, выбрав его, как положено, в цвет носков, и стал похож на ялтинского франта времен Серебряного века. Теперь оставалась самая приятная процедура: кофе в баре. В коридоре он встретил старпома, спешившего и опоздавшего к нему на доклад.

– Что мне в вас нравится, Георгий Васильевич, – улыбнулся он неожиданно приветливо старпому, – от вас никогда не несет перегаром. – Полюбовавшись эффектом от своего комплимента, добавил: – У вас всегда свежий выхлоп.

Старпом крякнул, но не смутился:

– Виноват, товарищ командир! После вчерашней вахты во «Фрегате» суровая медицинская необходимость заставила поправить здоровье.

– Ну да, – рассеянно бросил Абатуров, – все мы живем по недосмотру начальства.

Наказав Симбирцеву главным делом дня забрать из гарнизонной комендатуры залетевшего туда после «Фрегата» мичмана Марфина, чья жена, став на время соломенной вдовой, поджидала муженька в тоске и ярости, Абатуров прошел в бар, стараясь, как велят йоги, сосредоточиться только на самом приятном – на безмятежном сиянии ялтинского моря, на густом и терпком аромате свежемолотых кофейных зерен…

Он не знал, как проведет этот день, но почему-то не сомневался, что день будет удачным. На набережном променаде его внимание привлекла молодая женщина в таком же легком и белом, как и его костюм, платье. Платье, сотворенное из какой-то небесно-невесомой полупрозрачной ткани, не скрывало ни красивых смуглых плеч (они были совершенно обнажены, и только узенькие белые бретельки подчеркивали их ровный матовый загар), ни идеальной стереометрии груди, а главное, не скрывало смутные силуэты стройных, приподнятых высокими каблуками ног.

– Обзорная экскурсия по Ялте! – объявляла женщина в радиорупор. – Два часа по Ялте с заездом в Ливадию. Обзорная экскурсия! Через пять минут отправление. Запись у меня.

Абатуров подошел и тут же записался, заметив на бланке экскурсионного листа фамилию гида – Виктория Викторовна Аргунова.

– Замечательно! – улыбнулась женщина. – Вас-то мы и ждали! Теперь нас десять человек. Можем отправляться.

Абатуров занял последнее свободное место, и новенький «рафик» двинулся в экскурсионный рейс…

Слова «вас-то мы и ждали!» звучали в ушах как эпиграф к начавшемуся знакомству. Абатуров не сводил глаз с прекрасной ялтинки, вслушивался в звуки ее голоса и почти не запоминал то, о чем она рассказывала. Может быть, поэтому он подошел к ней после поездки и спросил:

– А индивидуальные экскурсии вы проводите?

– Да. Но это недешево. В кассу надо внести плату как за всю группу.

– А где касса?

– Идемте, я вас провожу.

Абатуров заплатил за индивидуальную экскурсию, Виктория понимающе улыбнулась, и они направились к микроавтобусу.

– Вы напоминаете мне одного киноактера, – сказала Виктория.

– Ножкин. Михаил Ножкин, – представился в шутку Абатуров. Ему не раз говорили о сходстве с исполнителем роли Рощина в сериале «Хождение по мукам». Однако шутка была принята за чистую монету.

– Боже, неужели?! – изумленно воскликнула Вика. – Какая приятная неожиданность! Мне так нравятся ваши песни! Вы у нас с концертом?

– В некотором роде.

– Жаль, при мне нет вашего диска. Но я надеюсь услышать вас вживую!

– Да вы и так меня слушаете вживую. Без «фанеры», так сказать… Не люблю, знаете ли, «фанеру», – входил в роль Абатуров. – А теперь расскажите о себе.

– Ой, да что я?! Все так заурядно. Родилась в Ялте, живу в Москве. Окончила Институт культуры. Подрабатываю здесь летом экскурсоводом.

– Вы не против, если мы вместо экскурсии посидим в кафе?

– Да, с удовольствием! Так устала говорить одно и то же.

Они уединились в небольшом баре на набережной. Как ни нравилось Абатурову быть Ножкиным, но пришлось признаться в розыгрыше. К счастью, у Виктории хватило чувства юмора, чтобы посмеяться над своей наивностью.

– И все же вы так похожи!

– Вы наверняка тоже похожи на какую-нибудь звезду. Но мне вполне достаточно, что вы такая, какая есть! – Абатуров поднял бокал шампанского.

– Ой, мне нельзя! Я на работе…

– А я еще раз закажу индивидуальную экскурсию!

– Вы так разоритесь. Давайте лучше просто встретимся после работы. Я заканчиваю в шесть часов.

– Замечательно! И пойдем во «Фрегат». Там уж я проведу экскурсию!

4.

Ресторан «Фрегат» возвышался над набережной во всю высоту своих мачт. Это был любимый кабак всех подводников, гулявших в Ялте, а также всех, кто неровно дышал к морю. Бывшая рыбацкая шхуна подкупала подлинностью своих деревянных бортов, палубы, надстроек. Она немало походила по черноморским просторам, прежде чем ее определили на «вечную стоянку» под флагом ресторана «Фрегат». Абатуров вел под руку Вику по трапу, когда из входа в носовой кубрик выскочил лейтенант Весляров и быстро полез по вантам на грот-мачту. Он был довольно нетрезв и держал в левой руке непочатую бутылку шампанского, Абатуров хотел окликнуть лейтенанта, но минер уже достиг середины мачты, и командирский окрик мог лишить его равновесия. С замиранием сердца Абатуров проследил, как Весляров добрался до топа мачты и водрузил на клотик серебряногорлую бутылку. Полюбовавшись с 30-метровой высоты на огни вечерней Ялты и узрев внизу командира лодки, Весляров лихо спустился на палубу, нечетко держа шаг, подошел к Абатурову, не сводя глаз с Виктории:

– Товарищ командир, поздравляю вас с безошибочным выбором!

– Спасибо! Немедленно возвращайтесь на базу. Это приказ!

– Есть. Разрешите забрать приз?

– Забирай приз, и самый полный нах хауз! – Для пущей убедительности Абатуров повторил приказ по-английски: – Гоу хоум!

Приз Веслярову вручили трое армян, с кем он заключил пари, что поставит шампанское на топ мачты. Это была бутылка пятизвездочного коньяка. Армяне долго не хотели отпускать молодца-джигита и даже пытались уговорить Абатурова оставить им их названого брата. Но «брат», зная характер командира, решил все же покинуть веселый «пароход». Но это ему не удалось. У самого порога его пригласила на белый танец звезда «Фрегата» певица Дана, одетая, как героиня «Плейбоя», – в ярко-желтое мини и почти топлес, если не считать двух треугольничков размером с монгольские почтовые марки. Оркестр во главе с одноруким трубачом наяривал «Летку-енку», но при появлении в зале Абатурова, повинуясь чьему-то знаку, завел «Усталую подлодку».

Вика выбрала место у иллюминатора с видом на море. Подскочил официант в костюме а-ля французский матрос и быстро разложил меню и салфетки.

– Шампанское?

– Да, пожалуй… И креветки.

– И ананас, – добавил Абатуров. – А также шашлычок? Не против?

– Не против.

Абатуров обозрел зал в поиске своих. Неподалеку от них сидел весьма уже хороший механик. Мартопляс, облаченный в безукоризненную серую пиджачную пару, делил столик под сенью кадочной пальмы с веселой блондинкой в красном маленьком, почти французском платье. Смелый наряд выгодно подчеркивал все смелые изгибы и извивы ее тела. Она много танцевала со своим кавалером, жеманно придерживая длинную прядь на виске.

Мартопляс доставал ей вишенки из фужера, ловко орудуя коктейльной трубочкой. Веселая девушка, дурачась, красила губы кусочком шоколада.

На эстраду вышла Дана, взяла микрофон:

– А сейчас в честь нашего гостя с далекого Севера – «Усталая подлодка»!

Весляров укрывался за служебным столиком, который не просматривался со стороны Абатурова.

Послышалось? Оговорилась Дана? Но последняя строчка куплета прозвучала весьма пророчески.

Вика бросила в бокал шампанского кусочек шоколада, облепленный пузырями, он то всплывал, то погружался, как подводная лодка. Она окунула кончик пряди в бокал шампанского и улыбнулась:

– Такая примета – чтобы вы еще раз вернулись в Ялту.

– Я не люблю этот город, – невесело вздохнул Абатуров. – Так же, как и Сочи – столицу курортной пошлости. На югах для меня есть только один город – Севастополь.

– Я вас понимаю и тоже люблю Севастополь. А еще родную Москву. Хотя она меня – не очень…

– Ну, тогда выпьем за наши города!

– И за нас в них!

Оркестр грянул под чей-то заказ. «У осьминога семь сердец. А как мне справиться с одним?» – вопрошал публику томный восточный тенор.

Весляров довольно уверенно вел Дану в танце, но на нее положил глаз некий подвыпивший дылда с двумя нашивками на аэрофлотовских погонах. В общей сутолоке он прорывался к Дане уже третий раз, давая ей понять с помощью разнузданных телодвижений, что она ему небезразлична. В пылу пляски Весляров успел довольно ощутимо обменяться с ним ударами локтей. Дылда напирал на Дану довольно нагло, размахивая кулачищами явно не в такт музыке. Наконец он совершенно оттеснил лейтенанта, и тот, выделывая очередное антраша, довольно удачно подковал его. От неожиданности дылда даже присел. Дана резко отвернула, и Весляров снова вошел с ней в пару. Тогда дылда пошел на него с явной целью отплатить тем же.

Весляров увернулся от верзилы и раз, и два… Мозжечок его, еще не затуманенный алкоголем, работал намного четче.

Дылда разъярился и стал охотиться за весляровскими ногами совершенно беспардонно. Движения его, и без того не отличавшиеся грацией, стали и вовсе медвежьими. Промахиваясь, он топал своими сорокапятиразмерными подошвами оглушительно громко. Весляров молил музыкантов закончить мелодию побыстрее, и однорукий трубач, будто вняв его мольбам, оборвал танец коротким стаккато:

Грузный грузин в синей аэрофлотовской тужурке танцевал с увядающей стюардессой. Та постреливала из-за его плеча густо нафабренными глазами. Потом ввалился еще один летчик с тремя стюардессами. Пил коньяк конскими дозами. Хлопало шампанское, и бились пробки в потолок.

Абатуров заметил справа от эстрады столик, за которым сидели зам Башилов, связист Федоров и док. Зам поймал его взгляд и приветственно приподнял бокал. Компания осваивала приз лейтенанта Веслярова, добытый на вантах «Фрегата». Рядом бесновались музыканты, достойные любого пиратского брига. Однорукий трубач мастерски владел инструментом и выдавал рулады не хуже Луи Армстронга. Поодаль ударник, словно многорукий Шива, колотил сразу по всем барабанам и барабанчикам. Пианист привставал от напряжения с места, догоняя ускользающие клавиши.

Красавец-гитарист, длинный и тощий, вскидывал гитару к груди, как гусли, и все дамы засматривались на него из-за плеч партнеров. Немолодой бородач шейковал, держа в руке зажженную трубку. Абатуров дождался очередную «Усталую подлодку» и пригласил Вику. Наверное, они хорошо смотрелись. Весь зал сопровождал их глазами. Абатуров перехватил взгляд человека, стоявшего в дверях. Это был помощник Руднев, совершенно трезвый по случаю дежурства по экипажу. Он грустно и пристально смотрел на командира, и у Абатурова заныло сердце. Едва танец закончился, он тут же подошел:

– Товарищ командир, вас вызывают в штаб флота. Есть попутная машина в Севастополь. Туда едет начальник дома отдыха.

– Понял.

И так всегда… Абатуров расплатился с официантом и удрученно поцеловал руку удивленной Виктории.

– Наверное, увижу вас только в Москве.

– Буду очень ждать.

5. Башилов

Коньяк с шампанским – не мой напиток. Как говаривал классик: «Лучше водки крепче нет». Угрызений совести насчет вчерашних похождений я не испытывал. Да и какие там похождения?! Стакан коньяка с полбутылки шампанского… Напротив, радовался, что «золотые деньки», отпущенные судьбой, проходят почти так, как мечталось ночами в зловонных отсеках.

Через три разгульных дня уезжаю вместе с боцманом в Севастополь проведать команду. Как там наш «любимый личный состав» проводит время? Наверное, насобирали «грубпроступков», как Тузик блох?

Мы не успели добраться до автовокзала, как небо быстро и резко потемнело, послышались предупредительные раскаты грома. Затем торопливо посыпались первые капли. Они звучно били по листьям, по крышам… Потом будто включили главный регистр: шум превратился в хлюпающий грохот, и воздух побелел от множества капель. Ветер выстелил струи вкось, и злорадный треск близкой молнии расколол небо. Крученые плети ливня тут же присмирели, вернулись в вертикаль, и дождь мерно замаршировал на месте. Гром прополз по небу, перебивая сам себя беспорядочными залпами.

Мы бежали с боцманом, держа фуражки в руках, враз промокшие до самых тельников. Хорошо, что тужурки были упакованы в новенькие дорожные сумки.

Дождь лупил по земле, не давая воде собраться в лужи. Плети ливня сбивали фонтанные струи, ошалевшие птицы влетали в незатворенные окна.

Небо стало темнее моря. Салютные каскады грома не стихали ни на минуту, а разноцветные розовато-зеленые молнии реяли по всему небу. Они били из самого зенита, а порой выпархивали из-за горизонта. Вспыхнув, не сразу гасли, а надрожавшись, намигавшись, наплясавшись, исчезали под обвальный грохот грома. Наверное, это горы сводили свои счеты с небом. То была электрическая буря, бунт сбесившегося атмосферного электричества.

Мы вскочили в рейсовый автобус, как в альпийское убежище. Водитель бросил нам свое полотенце – оботритесь, служивые. Промокнули волосы, шеи, плечи, руки…

Как всегда, среди сонма молний-простушек взблеснула долгая и прихотливая царь-молния, после которой сила дождя достигла апогея. Казалось, порывы шквалов шли от вспышек молний, и раскаты грома сливались с грохотом ветра. Шквалы срывали со стен лепнину ласточкиных гнезд.

Автобус осторожно выезжал на Ялтинское шоссе, через которое хлестали бешеные ручьи, бежавшие с горных откосов, с противооползневых стенок. Но на душе было радостно, как будто вся эта стихия бушевала специально для твоего увеселения. Ни малейшей тревоги, ни тени страха. После бискайских штормов ялтинская гроза – зрелище вроде цирка, устроенного в планетарии.