Севастополь всегда напоминал мне, как ни странно, наш летний Северодар – без снега, где много камня и немного зелени. Роднило эти разнополярные и разновеликие города море, входившее, что в Севастополь, что в Северодар, далеко и извилисто, как некое особое городское пространство, придуманное гениальным архитектором. Море жило в городе – билось о стенки набережных, лизало причалы, взбегало по ступеням мраморных маршей.
Целые рощи корабельных мачт, моряки, красиво вкрапленные в толпы горожан, скалы, курганы и сопки, гористые склоны, а главное, горделивый и строгий флотский дух, витавший над крышами, парками, гаванями – вот что по-настоящему роднило эти две морские крепости. У нас, правда, все построже, посуровей, здесь же – с избыточной южной роскошью.
Команда Б-410 расположилась в кубриках старинных казарм, построенных еще до первой обороны во времена адмирала Лазарева. Они так и назывались – Лазаревские. Я с трудом узнавал своих бойцов – таких чистых, приглаженных, в белых форменках и беловерхих «бесках». Ни дать ни взять крейсерские матросы! В Северодаре они ходили либо в синих робах, либо в черных ватниках. В отсеках же они в своих бледно-голубых разовых трусах и майках, со всеми своими ссадинами, фурункулами, синяками выглядели как питомцы очень бедного сиротского дома. Здесь же, глядя на них, впору было запевать: «Ты моряк красивый сам собою, тебе от роду двадцать лет…» Так оно и было. Большинству было именно по двадцать… И все они были красивы – каждый по-своему…
Местное начальство выдало мне листок с типовым «Планом культурно-массовых мероприятий в/ч 20333 на период межпоходового отдыха в г. Севастополе».
– Тут все расписано, где, что и когда, – заметил мне пожилой, с очень загорелой лысиной капитан 3-го ранга в кремовой рубашке-безрукавке. – Не вы первые, не вы последние. Здесь все продумано и проверено. Ваша личная задача – обеспечить дисциплину в городе и в расположении учебного отряда. Места, которые мы рекомендуем избегать, помечены в отдельном списке.
И первым номером в этом отдельном списке шла Аполлоновка…
– Очень опасное соседство, – вздыхал загорелый до коричневы политрабочий, опасливо поглядывая на красночерепичные крыши рыбацкого поселка. Их красночерепичные коньки и скаты выступали из буйных крон каштанов там и сям. – Если матрос ушел в самоволку, ищите его в Аполлоновке. И вообще, будьте в Севастополе как за границей – в город только пятерками и никаких одиночных передвижений. Патрули уже знают: если на ленте «Северный флот» – значит, подводник, за которого будет хороший выкуп – таранька и «шило». Поэтому забирают за любую провинность. Будьте бдительны, дорогие друзья, как говорил товарищ Фучик!
Эх, Аполлоновка – душа Корабельной стороны, ее шальное сердце, слобода севастопольских рыбаков, бакенщиков, яличников… Аполлоновка – это русскоязычный закуток Неаполя, кусочек итальянского Сорренто в Севастополе. Через нее проходит каменный акведук, сработанный вовсе не рабами Рима, а матросами адмирала Лазарева. Под его арками и вокруг них гнездятся косокрышие толстостенные белые домики-крепыши, гаражи, сарайчики. На воде всегда белеют скорлупки яликов… Испокон веку обитали там старые моряки, хохлы, казаки, цыгане, женевьезы – потомки генуэзцев. Аполлоновка славилась своими драками, налетами и всяким закононепослушанием. Под арками акведука устроены дровяные и лодочные сарайчики, которые служили своего рода клубами интересных встреч за бутылочкой портвейна инкерманского разлива. Сюда же аполлоновские барышни приводили и охочих до любовных приключений матросиков.
За день до моего приезда из Аполлоновки успели вытащить к вечерней поверке трюмного Кидалова. Еще чуть-чуть – и счет «грубпроступков» в/ч 20333 был бы открыт. В дополнение к тяжелому происшествию с пожаром.
– Бди, Сергеич, бди! – напутствовал меня в Ялте Абатуров. – Нам только «чепушек» сейчас не хватало.
Но в Севастополе забываешь обо всех бедах и проблемах. И душа беспричинно поет на каждом шагу, на каждом перекрестке, на каждом повороте… Вот сквозь древние руины Херсонеса голубеет море с силуэтами ракетных кораблей. Его зеленовато-прозрачное живое стекло ослепительно рябит и лениво пошевеливается. Красивый и прочный сплав города и флота. От каждого буксира, паромчика, баркаса в севастопольских бухтах веет дальними странствиями, бурями, новыми берегами. Все это сонмище судов и кораблей поет одну морскую песнь…
А я веду своих матросов по плану – сначала на Малахов курган, потом в Севастопольскую панораму. И чувствую себя классным руководителем, который вывел своих старшеклассников на экскурсию, приобщаться к истории и культуре. И за каждым глаз да глаз нужен, но все равно бутылку водки раздобудут, как пить дать… Вон рулевой-сигнальщик Скорницкий (по-лодочному Скорцени) уже уши навострил, о чем-то договаривается с местными пацанами… Ох и трудно быть пастырем у этого вовсе не панургова стада. Откуда у этих двадцатилетних парней столько смекалки и изворотливости в добыче запретного зелья? И кто их к нему приучил в столь ранние лета?
Севастополь для моряка – город самых искусительных соблазнов, как, впрочем, и любой портовый город. Но у геройской морской фортеции есть и обратная – теневая – сторона. Я не хочу ее знать, но она все время лезет в глаза.
После панорамы все запросились на «чертово колесо», ну точь-в-точь школьники на классной вылазке. Сбросились на билеты. Сели по четыре человека в открытую кабинку, и колесо повлекло нас вверх. Чуден Севастополь в тихий вечерний час…
Там, на внешнем рейде, в дымчатом морском воздухе зубрились ступенчатые пирамиды корабельных надстроек. Там вот уже третьи сутки авианосец, окруженный скопищем «вспомогашей», копил силу для дальнего похода. Словно хлопотливые родственники обступили бойца перед трудной дорогой, суют ему на дорожку то одно, то другое.
Алый призрак солнца садится в море. Между реями баркентины и белым фасадом Константиновской батареи проскользнул силуэт уходящего в море эсминца. Вечный мотив Севастополя: вечерний корабль уходит в море мимо пляжа, мимо бронзовых женских тел в шезлонгах… Мимо Мекки и Рима… Любовь и смерть. Танатос и Эрос.
Ох уж этот Эрос… От обилия легко и полупрозрачно одетых хорошеньких женщин у подводников голова шла кругом.
Пока я витал в эмпиреях, трюмные, уединившись в одной кабинке, хлебанули по очереди из горла и умудрились перекинуть недопитую бутылку портвейна электрикам, которые поднимались ниже их. Это был цирковой номер! Его заметили остальные пассажиры колеса и зааплодировали. А я прозевал…
Дежурный по команде мичман Ых доложил мне, что на вечерней поверке «не числили» старшину 2-й статьи Макеева. Где он, что с ним? В самоходе, или что-нибудь серьезнее? Кто и где видел Макеева в последний раз?
Хоть бы скорее в Тартус!
Утром меня ждала прекрасная новость: нашу команду вывозят на автобусе в палаточный лагерь для подводников, что разбит на берегу в сорока километрах от Севастополя. Здесь, в живописнейшей бухте Батилиман, среди прибрежных скал под сенью древовидных можжевельников теснились грубые армейские палатки. Лагерь обслуживают трое черноморских матросов. (Вот кому служба выпала!) Еду готовит местный кок-старшина, готовит по старинке – в котлах на костре. Но макароны по-флотски вкусны, как нигде.
В палатках железные койки с меланжевыми одеялами; условия жизни примитивны, но все неудобства скрашивались близостью моря. Вот оно, рядышком, едва не доплескивает до брезентовых крыш.
Не избалованные комфортом матросы радостно обживали лагерь. Некоторые из них – из глухих деревень – впервые окунались в теплое море. Глядя на них, я ощущал себя отцом большого благоденствующего семейства. Главное, чтобы никто не утонул! И слава богу, что в этом каменном скиту подводники были упрятаны подальше от курортных соблазнов. Матросы и старшины вдруг забыли о своих должностях и званиях, все стали заметно добрее друг к другу, раскованнее. Вот что значит поослаб дисциплинарный пресс, давивший на всех, и особенно в Северодаре.
Сколько же поколений выросло без колыбельной песни, без покаянной молитвы, без сострадания к слабым? И вот одно из них. Поражает нижайший уровень знаний что матросов, что старшин, что мичманов. Как будто никто из них не учил в школе географию, историю, литературу, да ту же «Родную речь». А ведь у всех отмечено в документах полное среднее, а то и среднее специальное образование. Спрашиваю рулевого Скорницкого: кто президент Америки? Скорцени долго думал, потом бухнул: «НАТО». Нате вам из-под кровати! А акустик Мареев даже таблицу умножения не знал, лейтенант Федоров заставлял его каждый день учить по столбцу. Им бы элементарные вещи о жизни рассказывать, а их заставляют конспектировать работы Ленина, написанные на злобу давно прошедшего дня, работы, в которых никто ничего уже не понимает. Лишь одна ленинская статья пользуется у матросов огромной популярностью в силу своей краткости и понятности – «Смерть шпионам!».
Я остаюсь в лагере обеспечивающим на десять дней, освобождая от этой обязанности других наших офицеров, и они чрезвычайно тому рады. А мне здесь все по душе! Еще в Ялте купил маску для подводного плавания. Это нехитрое приспособление открывает мне совершенно другое море, которое мы никогда не видим из прочного корпуса. Я вставал задолго до подъема, надевал маску и нырял возле скал. Батилиман вполне оправдывал свое греческое имя – «глубокая гавань». И хотя гавань здесь никак не просматривалась, все же бухта была и в самом деле глубокой, а главное, необыкновенно красивой, что над водой, что под водой.
И море, голубое, как мечта юнги… Высокое и просторное, оно чуть-чуть синее неба. И силуэт далекого эсминца – венец морского горизонта. Эх, выбраться бы сюда с Лю!.. Вот уж поплавали бы!
Одно из прекраснейших счастий в жизни: ворваться в море с разбегу. Но я не разбегаюсь. Я вхожу в него медленно, с чувством. О это торжественное вступление в море. Не ныряю в него, а воссоединяюсь с ним. Нажженные ступни блаженно отходят в прозрачной прохладе морской воды. Вода шипуча и пузыриста, как холодное шампанское, она щекочет подмышки, обнимает все тело…
А сколько воздуха – не загаженного гарью, химией, соляром, а главное, не дозированного дыхательными приборами. Дыши сколько хочешь и во всю грудь! Как мало нужно для счастья…
После многомесячного созерцания приборов и всякой машинерии, после навязанной отсечной теснотой близорукости – дальше пяти метров взгляд не падет, здесь, на морском и горном просторе, зрение вдруг стало изощренно зорким, глазу открывается то, на что обычно не обращаешь внимания.
Высокий берег обрывается в море каскадом камнепадов, осыпями – и все это в море, в море, в море… Выветренные камни вставали здесь сплошным нагромождением чудовищных морд, фигур, тел, голов, черепов. Хаос разновеликих ступеней вкривь и вкось вел к черте неукротимого прибоя. Вот в самом низу, у подножия каменного трона (а может быть, жертвенника) – каменный котел, наполненный морской водой. Варочный котел у подножия трона? Чаны с ледяным шампанским? Купели с молодильной водой – окунешься и утопишь лишние годы? А эти каменные чаны – огромные, как силосные ямы, – оторочены базальтовыми карнизами, полками, стены их в загадочных нишах? Что это?
Море врывалось сюда дикими скачками, волны шли винтом по стенкам гротов, шныряли от камня к камню… Огромная трещина, уходящая в бездну земли, расщепляла задний свод грота. В глубине полузатопленной пещеры колыхались белые перья чаек да дощечки разбитых ящиков.
Эти каменные воронки – как входы в некое никому не ведомое пространство, как стартовые шахты древнего подводного космодрома. Есть совсем неглубокие, в человеческий рост, лунки-колодцы, дно которых как бы выложено белыми плоскими камнями. Не зарастают они – вот что удивительно.
Море – ярко-синее над глубиной и темно-фиолетовое над обросшими подводными скалами – сине-пестрое прибрежное море. Здесь оно остро пахло крабами, йодом и прелыми водорослями. Сине-зеленое фиолетово-голубое море. Нежно-зеленое там, где просвечивали песчаные отмели, темно-фиолетовое над глубокими впадинами и над подводными зарослями.
Встаю почти с восходом солнца, даю ему набрать небольшую высоту, чтобы лучи вошли в воду, и погружаюсь с маской. Ласты попросил у здешней курортницы. Высокая, хорошо сложенная и загорелая дива с гривой черных, выбивающихся из-под панамы волос, посчитала мою просьбу началом романтического знакомства:
– Золотое кольцо потеряли? Искать будете? – подначивала она меня. И выяснив, что я не женат, сказала: – А знаете что? Я дарю вам эти ласты. Тем более что для меня они великоваты. У меня дома еще есть.
– Спасибо, дорога ложка к обеду, а ласты к морю! Как вас зовут?
– Меня не зовут, я сама прихожу!
– Ну, тогда я буду звать Прихожанкой.
– Почти угадали! Я Жанна, Жанка-прихожанка… А вы тоже сами приходите?
– Исключительно сам, если не сильно напьюсь.
– Водочку любите?
– Ну не так уж чтобы очень. По праздникам, для взвеселения души.
– Я тоже по праздникам… Вы откуда приехали?
Сказать правду – из Сирии? Не поверит, да и не надо это.
– Из Северодара.
– А я из Горно-Алтайска.
– Ого! Далековато будет.
– Вообще-то я местная, до седьмого класса в Симферополе росла, а потом родители на Алтай увезли. Места у нас тоже очень красивые. Не хуже, чем в Крыму. Только моря нет.
– С вашего позволения я отправлюсь в плавание.
– Позволяю!
Натягиваю маску, ныряю… Подаренные ласты окрыляли мои ноги и легко уводили подальше от берега, в глубину…
Мир сквозь стекло маски четко разделен на воздух и воду, глубину и блистающий за изнанкой поверхности воздушный океан. Подвсплыв, я вижу одновременно и пляж, и сине-зеленый срез глубины. Под водой лучи солнца преломляются так, будто солнце бьет снизу, из глубины. А глубина в холодной воде открывалась далеко и ясно, словно большой пустынный зал. Подводный зал, и ты оглядываешь его с высоты люстры.
Подводные пейзажи проплывают один за другим – каменная брусчатка с кривыми песчаными дорожками и прогалинами. Зеленые водоросли извивались, как власы плакальщиц. Вот скалы в виде крученых кабаньих клыков. Среди обросших мохнатых валунов вилась белая тропинка, будто нарочно кем-то выложенная светлой плоской галькой. Ракушки, обросшие балянусами – морскими желудями. Белая подводная пустыня. Ни водорослинки, ни камешка. Лишь рапаны, морские улитки, словно одинокие странники, влачат за собой по песку следы-дорожки.
Когда кончается мгла водяной толщи и прорисовываются донные валуны, чувствуешь себя спокойнее: перед глазами что-то привычное – песок, камни. Неприятно парить в непроглядной синеве. Легко потерять ориентацию – где верх, где низ. Определяешь это только по пузырькам воздуха. Засек направление на берег по обрывку троса, лежащего на дне.
Жанна дожидается меня на прежнем месте, подставив солнцу и без того уже загорелую спину. Из-под панамы выбиваются выгоревшие пряди, огромные темные очки прячут пол-лица.
– А можно, я тоже с вами сплаваю? У меня тоже маска есть. С трубкой.
– Ну конечно…
Отогревшись, я снова вхожу в воду, за мной новая знакомая. На сей раз выбираю другой маршрут – вдоль каменной стенки, круто уходящей в глубину. Жанна плывет впереди меня. Как красиво под водой женское тело! Волнообразное, оно плавно вписывается в подводные струи, легко обтекается водой. Жанна плывет уверенно и быстро, она в родной стихии, просто настоящая сирена. От таких вот и спасались моряки почем зря, а кто-то и не спасался…
Эх, поплавать бы так с Лю…
Грот-бухта – бухточка, переходящая в грот, или грот, выходящий в море бухточкой. В овальной котловинке, похожей на грубо сложенный колодец, лежат округлые, словно черепа, камни. Они ослепительно белеют даже сквозь сине-зеленую линзу морской воды. Все здесь похоже на древнюю алхимическую лабораторию: каменные чаны на разных ярусах, наполненные уже стоячей морской водой, восходили один над другим. Впору было давать им имена: крабий чан, жемчужный чан, рыбный чан, лунный чан… Многоглазый череп-камень лежал на дне колодца, словно главное колдовское святилище – кубок из черепа дельфина. Морская звезда вместо пентакля. Панцирь морской черепахи. В одном из чанов жил осьминог. Норы подводных пещер уходили в вечную темень.
И это в такой-то красоте парит под водой наша Б-410? И это все проплывает мимо наших глухих стальных бортов? У капитана Немо в его «Наутилусе» были иллюминаторы…
Выплываем и отлеживаемся на нагревшейся уже гальке.
– Вы здесь один? – спрашивает Жанна, отжимая пряди длинных черных волос.
– С детьми.
– Сколько их у вас?
– Да вон они идут!
Ватага матросов под водительством боцмана выходит после завтрака на галечный пляж. Матросы без привычной робы – тощеватые прыщеватые белотелые подростки. Как иронизирует боцман – «дети с большими письками». Но каждый из них – либо торпедист, либо моторист, электрик, акустик, трюмный, рулевой, метрист, радиотелеграфист… Оторопь берет, когда подумаешь, что вот с этими-то детьми мы должны кувыркаться в Средиземном море с ядерными торпедами и морскими минами! В Европе им не стали бы продавать спиртное – только после 21 года. Детская железная дорога – вот что такое наша подводная лодка с ее боевой службой.
Мое радужное благоденствие прерывается посланником из Севастополя. Приехал мне на замену шифровальщик мичман Шаман и привез распоряжение черноморского начальства срочно прибыть в штаб флота. Наверняка что-то стряслось с кем-то из мичманов или офицеров. Но Шаман утверждает, что в экипаже никаких ЧП. Тогда зачем я нужен в Севастополе? Может, полковник Барабаш решил меня здесь отловить и отправить все-таки в Ниццу?
Жанна провожает меня к воротам лагеря.
– Вы еще вернетесь сюда?
– Не знаю. Как получится. Скорее всего, нет.
Я возвращаю ей ласты. На одной из них она пишет свой адрес и возвращает мне:
– Что подарено, то подарено.
Я дарю ей свою маску и номер полевой почты. Расстаемся дружески – с улыбкой.
Переодеваюсь по форме три: черная тужурка, черные брюки, и выезжаю на попутной легковушке в Севастополь. С тоской оглядываюсь на красоты Батилимана – вернусь ли когда-нибудь сюда еще?
Хозяин «Жигулей» высаживает меня на Большой Морской, а там до штаба Черноморского флота, нависшего над городом, словно белый форт с поднятым флагом, рукой подать. Политуправление в отдельном здании, весьма непрезентабельном после дворцового величия главного корпуса. Вход со двора. Вахтенный у трапа матрос в белой форменке, третий этаж, пятый кабинет… Эх, вот где кончаются моря и начинается бумажная пустыня. Дежурный по управлению капитан 2-го ранга с красно-белой повязкой «Рцы» на кремовом рукаве рубашки, весьма неприветливо обозначил цель моего вызова:
– Ноль два вопроса к вам. Первый: в нашей КЭЧевской гостинице живет гражданка Алешечкина. Мать вашего погибшего матроса. Она приехала из Брянска. Вам надо с ней встретиться и побеседовать. Второе: вы должны встретиться со следователем из московской прокуратуры. Он работает с вашим экипажем…
В распахнутое окно служебного кабинета безмятежно заглядывали ветки акации. Летнее солнце стояло высоко, и, по-моему, оно никогда не заглядывало в этот сумрачный казенный мирок.
Первым делом я отправился в гостиницу к Алешечкиной. Начинать надо было с самого трудного. Что-то она мне выскажет? И что я смогу ей ответить? По дороге я пытался выстроить нашу беседу, точнее, свои ответы, но никакие заготовки не пригодились. Я ожидал увидеть заплаканную мать-старушку, но в холл спустилась ко мне хорошо одетая женщина лет сорока. Я представился. Она назвалась Дарьей Сергеевной. По всему было видно, что она истерзана хорошо скрытой душевной болью. Говорила с трудом, видимо, боясь разрыдаться.
– Витя у меня был единственным… Я растила его практически одна, без мужа… Муж – что он был, что его не было… Он только на проводы Вити на флот пришел… Витя хотел быть врачом… Витя… Зачем вы его туда послали? В самое пекло?
– Дарья Сергеевна, поверьте, мне тоже нелегко говорить сейчас, да еще смотреть вам в глаза… У меня тоже есть мама. И мне хочется позвонить ей и спросить: «Ма, что мне сказать матери моего погибшего матроса?» Наверное, она бы мне что-то подсказала, она же ведь точно такая же мама, как и вы. Но она ничего толком не знает о нашей службе. Не могу же я ей сказать, что живу фактически в паровозной топке, куда в любой момент могут дать форс пламени или рвануть «гремучий газ», если недосмотрят электрики, или пойти фреон, если прохлопают трюмные… Расскажи ей хотя бы сотую долю из нашей подводной жизни, и она спать перестанет… Как вы, забудет про сон… Витю никто никуда не посылал. Он жил в трюме центрального поста, и именно там вспыхнул пожар. Это как мина, которая может попасть в один окоп, а может влететь в другой…
– Но почему его никто не спас?
– Ваш сын сам нас спасал. Его нашли с пожарным шлангом в руках. Он мог убежать, но он стал тушить пламя…
– Боже, это я его таким воспитала! – горестно воскликнула женщина. – Мог же спастись, ведь правда же, мог?!
– Мог.
– И остался.
– Остался, потому что был настоящим подводником и сделал все, чему его учили не только вы… И погиб он как герой. Вы это должны знать – как герой. Не жертва несчастного случая, а как настоящий мужчина, погиб, спасая корабль.
Дарья Сергеевна долго молчала, опустив голову. Она пристально смотрела на массивную стеклянную пепельницу на нашем столике. Смотрела долго, не сводя с нее глаз. Я уже забеспокоился о ее душевном здоровье. Но она все же подняла глаза:
– Спасибо, что вы мне об этом сказали.
– Я должен передать вам воду, взятую с места погребения Вити.
– Спасибо…
Я достал из портфеля стеклянную колбу, на которой были начертаны фломастером цифры широты и долготы. Она прижала колбу к груди…
Следователь московской прокуратуры, майор с эмблемами юстиции на погонах с красными просветами, встретил меня в кабинете заместителя начальника политуправления. Коротко стриженный крепыш с цепкими острыми глазами не стал особо миндальничать и тут же приступил к допросу:
– Назовите свою должность… Где вы находились во время пожара?
– Я находился в четвертом отсеке вместе с двумя нашими механиками. Речь шла о ремонте электрокомпрессора.
Скажи ему – пили чай с вареньем, тут же возьмет на карандаш: чай ли мы там пили? Или почему пили в неурочное время? И еще множество всяких дурацких «или» и «почему».
– Была ли объявлена общекорабельная аварийная тревога?
– Была.
– Ваши действия по тревоге?
– Согласно корабельному уставу, я должен был находиться на центральном посту, а дальше действовать по распоряжению командира.
– Где был командир?
– Командир находился во втором отсеке, поскольку только что сдал командирскую вахту старшему помощнику.
– Старший помощник допущен к управлению подводной лодкой?
– Так точно.
– Почему вы не прибыли на центральный пост?
– Потому что межпереборочная дверь между четвертым и третьим отсеками была задраена, согласно требованию «Наставления по борьбе за живучесть».
– Вы пытались ее открыть?
– Это запрещено положениями НБЖ.
Майор юстиции быстро-быстро строчил протокол, а я не мог понять, к чему он клонит, кого он хочет назначить виновным? Командира, старпома, меня, механика?..
– Дайте свою оценку действиям старпома и механика.
– Оцениваю их действия как грамотные и соответствующие обстановке.
– Как вы оцениваете действия командира?
– Точно так же: грамотные и самоотверженные.
– Что, на ваш взгляд, послужило причиной пожара?
– Честно говоря, я бы и сам хотел знать ответ на этот вопрос… Предполагаю, что загорелась банка с отработанной регенерацией.
– А почему она загорелась?
– Любая капля масла, клочок промасленной ветоши… И даже вода может воспламенить отработанную пластину. Не говоря о свежей. Огонь вспыхнет, как при аргонно-дуговой сварке, причем горение будет даже под водой, поскольку вещество само выделяет кислород. Поэтому пластины регенерации извлекают из запаянных банок в резиновых перчатках и на резиновых ковриках, их устанавливают в ячейки переносных РДУ – регенерационных двухъярусных установок – строго вертикально. И точно так же расснаряжают. При этом все крошки или обломки пластин заметают обезжиренными металлическими метелками в те самые коробки, в которых они хранились. И делают это под строгим приглядом командира отсека…
Следователю явно надоела моя лекция, и он перебил ее очередным вопросом:
– Почему эти жестянки с отработанными пластинами оказались в трюме центрального поста?
– Перед всплытием лодки на поверхность весь мусор, который надо выбросить за борт, складывают именно в трюме центрального поста, поближе к шахте выхода. Так принято на всех подводных лодках. Специального места для хранения мусора, даже временного, на лодках нет.
– Хорошо. Я вас понял. Распишитесь здесь. И здесь… Свободны. Пока…
Итак, мы с командиром подследственные. Правда, опрашивают и других офицеров, и мичманов, и матросов. Но от этого не легче. Ясное дело, что никакой Ялты теперь не будет, как не будет и Батилимана.
Из Севастополя я возвращаюсь в Ялту, чтобы забрать свои вещи. На обед опоздал. Посмотрел, как беременная жена нашего минера Татьяна, прильнув к окулярам игрового автомата «Торпедная атака», азартно лупит по жестяным корабликам, и пошел на поиски пропитания. В гостиничном буфете помидоры с крилем и бутерброды с салом. То еще меню! Мою скромную трапезу завершил стакан подозрительно пузырящегося томатного сока.
– Сергеич! – радостно окликает меня зам с Б-45 капитан-лейтенант Главарев. – Какими судьбами?! Пойдем ко мне, у меня коко с соком, но другого цвета.
Главарев здесь тоже на отдыхе, но предпоходовом, урвал перед автономкой десять суток. Он деловито разлил «шило» и нарезал сало.
– Давай, за борьбу с пьянством на флоте!
«Шило», слава богу, оказалось разведенным. Но слезы на глазах выступили. Хорошая профилактика для несвежего томатного сока. Выдержит ли мой желудок эту «кровавую Мэри»?
– На эскадре вас чуть не похоронили, – качал бритой головой Главарев. – Таких кошмариков напридумывали – семь бочек реостатов. Как сам-то?
– В меридиане. Послезавтра снова на войну.
– Это ты правильно сказанул: на войну. У нас любят все выделять: боевая служба, боевая служба. А у погранцов не боевая служба? А в ПВО? Вот американцы правильно обозначают: боевое патрулирование. Приравнивается к боевым действиям в мирное время. А то – «боевая служба, боевая служба»… «У матроса суровая служба, так нужна ему девичья дружба. Рука жала, провожала…» – пропел Главарев хорошо поставленным баритоном. – За тех, кто в отсеках!
Опрокинули.
– Между первой и второй должно быть не больше 21 секунды. А знаешь почему? Мне тут Степа Квитко рассказал (мичман Квитко, начальник шхиперского склада, ходил матросом на знаменитой К-21 и был единственным ветераном войны в нашей бригаде). Так вот, в войну на лодках пушки были. И при всплытии артиллерийский расчет должен был занять свои места и изготовиться к бою за 21 секунду. Сечешь? Тот еще нормативчик – из шахты люка да на палубу… Ты чего такой невеселый? Переживаешь? Не бери в голову, бери в руки. У нас и не такое бывало. Лет десять тому назад рванул боезапас на Б-37 – слышал? Почти сотня покойников и две ПЛ в утиль. Служба такая. Боевая.