Центральный пост – это третий отсек, между двумя жилыми аккумуляторными: вторым и четвертым. Центральный пост – это командирское креслице, это разножка боцмана на рулях глубины, это конторка инженера-механика, это штурманская рубка и рубка метриста, станция всплытия-погружения, наконец, автомат торпедной стрельбы и подводный гальюн.
Центральный пост – это единственный на подводной лодке отсек с тремя люками: две круглые межпереборочные двери соединяют его со смежными отсеками, и третий – нижний рубочный люк, – открывает дорогу вверх, в боевую (прочную) рубку, где перископная площадка; а еще выше – выход из подводной лодки, стальная шахта-труба, перекрытая (под водой) верхним рубочным люком, точнее, массивной литой крышкой с шестернями кремальерного запора и мощной пружиной, которая помогает приподнять стальной кругляк весом в треть тонны.
Центральный отсек – это мозг подводного монстра, где принимаются все жизненно важные решения, а потом передаются на периферию отсеков. Но, как и всякий мозг, он имеет и свою подкорку, которая живет своей неведомой высшим сферам коры глубинной жизнью.
«Подкорка» субмарины – это трюм центрального поста. Там, под рифленым стальным настилом, под каблуками офицерских ботинок, живут в теснине железного «подпола», забитого агрегатами и механизмами, трюмные. Серые молчаливые духи подводной лодки. Там свой подпольный мирок, скрытый от чужого глаза. Там обитают денно и нощно, почти безвылазно трое матросов и старшина команды трюмных мичман Ых. Они и вахтят там, и спят, втиснув свои промасленные тюфяки в извивы толстенных водоотливных труб, меж баков гидроаккумуляторов, контакторных коробок, вентилей, маховиков… Большую часть пространства в трюме, где и без того не выпрямишься, пожирает ГОН – главный осушительный насос, разбросавший свои извилистые красномедные трубы, словно огромный спрут – щупальца. Если в какой-либо отсек хлынет вода, спрут-осушитель начнет перекачивать ее за борт.
В этом подбрюшье стальной рыбины всегда холодно и сыро, поэтому обитателям его обеспечен неизбежный ревматизм. К тому же трюмачи дышат испарениями всех жидкостей, стекающих и мало-помалу накапливающихся в льялах до очередной откачки за борт. Сюда набегает морская вода из подтекающих сальников, соляр из неплотно поджатых штуцеров, гидравлика и прочая гадость, включая и мочу – «дети трюмного подземелья», чтобы не утруждать себя беготней через лазы и трапы в гальюн, иногда пускают струйку в просвет между гудящими агрегатами.
Два раза в сутки – в обед и в ужин – кто-нибудь из трюмных выскользнет серой мышью из квадратной проруби люка в корме центрального поста и тут же прошмыгнет в круглый лаз межпереборочной двери в четвертый отсек на камбуз за бачком борща, каши, компота. На завтраки трюмные центрального поста не ходят. Командир отделения старшина 1-й статьи Пяткин, на гражданке фартовый вор-домушник, давно уже подобрал ключ к тяжеленному амбарному замку, на который кок-инструктор мичман Марфин запирает дверь рефрижераторной камеры. Рефкамера (или в обиходе «мокрая провизионка») расположена, на счастье трюмных, в самом глухом углу их мрачных владений. Пробраться туда можно, лишь минуя тесный, полутемный лабиринт всевозможных машин, пролезая сквозь клубки труб, кабельных трасс, спотыкаясь, пригибаясь, изгибаясь на каждом шагу, рискуя получить синяк или шишку. Тучный помощник командира, он же начальник службы «С» – снабжения, спускался сюда крайне редко. Раз в неделю наведывался сюда кок Марфин, чтобы откромсать брус сливочного масла или вытащить кус мороженой говяжьей туши. Под надежным замком за железной дверью «мокрой провизионки» хранил помощник свои съестные сокровища: копченую колбасу, жестянки с воблой, шоколад, несколько ящиков белого сухого вина, выдававшегося экипажу на обед 50-граммовыми дозами. Вот сюда-то и запускал свою руку Пяткин, наделяя своих трюмачей на завтраки сверхпайковым маслом, шоколадом, а то и воблой. Хлеба на лодке навалом, в любой свободной шхере торчат полиэтиленовые пакеты с проспиртованными буханками. Так что по утрам карась Алешечкин, матрос первого года службы, подает Пяткину завтрак в постель. Ложе Пяткина устроено в самом удобном месте – за баком гидроаккумулятора, пополняющим систему гидравлики. К тому же шхера, где обитает повелитель трюмных, задергивается зеленой ситцевой занавеской. Сюда подведена самодельная проводка от плафона к персональной лампочке. В часы отдыха Пяткин, задернув занавеску, устраивается поудобней на серой от грязи разовой простыне, извлекает из потайной щели между баком гидравлики и ограждением перископной выгородки замызганный экземпляр «Пентхауса». Этот запретный журнал с фотографиями обнаженных женщин приборщик каюты секретчика тайно обменял у Пяткина на палку твердокопченой колбасы, получив в придачу банку тараньки и бутылку «Старого замка». Теперь каждый «адмиральский час» вождь трюмачей включает нештатную лампочку и предается созерцанию голых красоток с раздвинутыми ногами. В такие минуты лучше к Пяткину не соваться. Обматерит, пнет… В такие минуты Пяткин вызывает в памяти отважную официантку Анечку из матросской столовой, рискнувшую однажды пролезть на лодку, облачившись в синюю робу. Когда дежурным по кораблю стоит кто-то из зеленых лейтенантов, нет ничего проще провести подругу на ложе любви. Лейтенант сидит во втором отсеке и зубрит в кают-компании какие-нибудь ПУАБ – «Правила устройства и эксплуатации аккумуляторной батареи» или иной служебный талмуд, как студент перед экзаменом. Ему и в самом деле сдавать к сроку зачеты на «самоуправство» – самостоятельное управление группой или боевой частью. Где, как ни на дежурстве, на покинутой почти всеми, кроме подначальной ему вахты, лодке, без ежеминутных понуканий, в тишине и уединении, можно наконец вникнуть в смысл документа, схемы, инструкции. Анечка проскользнула в шахту рубочных люков на дежурстве лейтенанта Веслярова. Вахтенным у трапа стоял молодой Алешечкин – попробовал бы он что-нибудь вякнуть, да он и не узнал в гладкощеком матросе официантку-оторву; а вахту центрального поста нес земеля, старший матрос из рулевых-сигнальщиков Басов. Все было схвачено, все было путем. Анечка проскользнула в трюм центрального поста и не успела охнуть, как очутилась вот здесь – за баком гидравлики, на этом вот тюфяке. Если принюхаться, то можно еще разобрать запах ее очень сильных дешевых духов. Это тем более удивительно, что все это было на другой лодке и на другом тюфяке. Пяткин внюхивается в угол драного просоляренного, черт знает в каких пятнах ватного матраса. Пахнет! Ей-богу, пахнет!
– Товарищ старшина флота, чай готов, – робко подергивает занавеску молодой Алешечкин. Нет такого звания «старшина флота». Пяткин сам его выдумал на манер «адмирала флота».
– Товарищ старшина флота… – теребит занавеску матрос. – Птюха готова…
Пяткин не отзывался. Он пребывал в своем фотогареме. И горе тому, кто осмелится тревожить султана среди его возлюбленных…
Все семь отсеков подводной лодки негласно разделены на «матросские» и «офицерские». Офицерскими считались второй, третий и четвертый отсеки, то есть середина корабля. Во втором располагались офицерская кают-компания, офицерская каюта-четырехместка, где жили доктор, оба минера и оба штурмана, а также персональные каютки командира, старпома и зама. Третий отсек – центральный пост – всегда набит офицерами. В четвертом – мичманская кают-компания, она же спальня-четырехместка, в соседстве с ней отдельные каютки инженера-механика и помощника командира. Зато концевые отсеки – первый и седьмой, а также шестой и пятый – это матросская слобода, здесь, хоть и появляются иногда офицеры, все же можно расслабиться – и матюгнуться в голос, и молодого шугануть, и прилечь по боевой тревоге, и курнуть в рукав… Да мало ли что можно сделать без офицерского пригляда? Но все же самые раздольные для матроса места – это лодочное подполье: трюмы и аккумуляторные ямы. Четыре оазиса матросской вольницы на лодке – двухъярусные аккумуляторные ямы второго и четвертого отсеков, а также трюм шестого отсека и трюм центрального поста. В трюме шестого обитают митчелисты – матросы, обслуживающие митчели – подшипники всех трех гребных валов. Здесь всегда сухо – рядом электромоторы-генераторы – и светло. Гальюн под боком. Здесь можно хорошо выспаться, расстелив матрас между электромоторами. Но здесь же сильнейшее электромагнитное поле, и человек, живущий в нем неделями и месяцами, быстро лысеет, теряет нервную силу и даже (пугают «годки» молодых) мужскую потенцию. Так что любителей засиживаться или залеживаться здесь маловато. В трюме центрального поста хоть и сыро, холодно, зато электричества поменьше, да и в тропиках здесь царит райская прохлада. К тому же трюмные ЦП в курсе всех лодочных дел: офицеры, забыв про матросские уши под листами настила, говорят меж собой порой о том, что не должно знать в низах. Так же как лейтенант Весляров не подозревал о «визите дамы» на его дежурстве, так не догадывался и помощник о тихо тающих деликатесах в «мокрой провизионке». Неведомо было командиру и всем прочим – верхним – обитателям центрального поста, какая непростая жизнь таилась у них в буквальном смысле под ногами, под тремя миллиметрами рифленой стали палубного настила. Там, в преисподней отсека, властвовал свой маленький монарх – командир отделения трюмных старшина 1-й статьи Петр Пяткин. Старшина считал трюм центрального поста вместе с выгородкой выдвижных устройств и «мокрой провизионкой» своей удельной вотчиной, а ниспосланных ему штатным расписанием матросов – холопами, «карасями».
«Карасей» было двое – машинист трюмный татарин Физрахманов, поставленный на штат старшего специалиста, и матрос Алешечкин, пребывающий пока в статусе ученика и обещающий вот-вот сдать зачеты на допуск к самостоятельным вахтам.
В детстве Вите Алешечкину родители казались самыми всемогущими людьми. Папа – экскаваторщик, повелевал страшенного вида машиной с клыкастой пастью-ковшом и широченными лязгающими гусеницами. Одна мысль нечаянно попасть под них наводила ужас, наверное, на всех, кто приближался к рычащему стальному зверю.
Мама – медсестра, но не простая, а процедурная. Когда она делала уколы, казалась самым всесильным человеком на свете. Шутка ли, все падали перед ней ниц и, со страхом косясь на блестящий в ее руке шприц, безропотно позволяли всаживать острую иглу в свое тело.
Впервые вера во всесильность отца поколебалась в день призыва, когда в военкоматском дворе рассерженный чем-то прапорщик рявкнул на отца, и тот обескураженно, послушно отошел от него, Витьки, в сторону, оставив сына во власти чужого грубого мужика. Это было непостижимо!
Еще раньше рухнул мамин авторитет. Надя, та самая голубоглазая отличница Надя, в которую он безнадежно влюблен с седьмого класса, вдруг согласилась прийти к ним домой – на проводы Витьки в армию. Это было невероятно: Надя сидела за столом в их комнате и вела с мамой рассудительную беседу о вязке кофточки из мохера. Витька был уверен, что мама, большая, мудрая, всесильная, сделает так, что Надя никогда не уйдет из их дома, а если и уйдет, то обязательно вернется, что теперь так будет всегда – Надя с мамой будут решать какую-нибудь очередную женскую проблему, а он, Витька, умиленно будет смотреть на них из своего угла и слушать, слушать переливчатый Надин голосок, любоваться ее руками, косой, вздернутым носиком… Увы, мама ничем не смогла помочь ему. Надя ушла. И со всей прямотой завзятой отличницы честно предупредила его, что писать ему не сможет, потому что любит другого мальчика.
Но и оковы Надиных чар распались вдруг так неожиданно постыдно, что Витька, точнее, матрос Алешечкин чуть не расплакался от чудовищного потрясения. Три дня назад Пяткина срочно вызвали наверх. Он вылез из своей шхеры столь поспешно, что следом за ним выскользнул из-под зеленой занавески обтрепанный пестрый журнал. Алешечкин сунулся положить его на место, да так и обомлел. С цветного разворота на него смотрела Надя, то есть не она сама, конечно, а девушка, разительно на нее похожая; обнаженная, она сидела в шезлонге, широко расставив ноги. Взгляд ее голубых наивно-невинных глаз составлял немыслимый контраст выставленной напоказ наготе. Алешечкин лишь на минуту представил себе, что и его Надя может сидеть вот так. Правда, она никогда в жизни не станет сидеть так, но это ее журнальное подобие разглашало, предавало сокровенную тайну всего женского пола, в том числе и Надину.
Голую женщину Алешечкин видел лишь однажды, и то мельком, со спины, когда, не постучавшись, открыл дверь маминого процедурного кабинета и увидел там обнаженную пациентку. Весь день потом со сладким стыдом вспоминал запретное видение… Теперь ему враз опротивели и эта растопыренная красотка, и весь этот мерзкий журнал вместе с его владельцем Пяткиным, и та женщина-пациентка, нечаянно открывшая ему наготу своего тела в мамином кабинете, и, что самое страшное, постылой стала сама Надя, которая, быть может, представала в таком же вот виде перед тем счастливцем, которому отдала свое сердце, открыла душу и тело…
Ни мама, ни отец, ни Надя не знали, что такое птюха. Да Алешечкин и сам-то всего как полгода узнал, что так называется завтрак годка. Птюха готовится так: из половинки батона выбирается мякиш и в образовавшуюся пустоту наливается сгущенка, туда же бросаются кусочки пайкового сахара, все это накрывается пластом масла и забакланивается, то есть проглатывается в два-три присеста. Пяткин умудряется забакланить птюху в два широченных укуса, не обронив ни капли сгущенки. Ни мама, ни отец, ни Надя, ни мичман Ых, второй после Пяткина начальник Алешечкина, не говоря уже об инженера-механике, не знают, что птюху для «старшины флота» молодой матрос готовит из того батона и той сгущенки, что предназначены для раздела на троих, на командира отделения и двух его молодых матросов. Их же завтрак состоит из кружки чая, выковырянного мякиша, сдобренного, правда, «левым» маслом из «мокрой провизионки». Масла Пяткин не жалеет: пусть едят и держат язык за зубами, у всех троих пусть будет рыльце в пушку, точнее, в сливочном масле.
Алешечкин накрывает птюху толстенным пластом желтого, долгого хранения масла и вместе с кружкой просовывает под занавеску:
– Товарищ старшина флота, чай готов и птюха тоже.
Эх, не вовремя сунулся молодой. Старшина флота млел над любимым журналом, выискивая красотку позанозистей. А тут под руку…
– Па-шёл, козел, со своим чаем!
Он пнул ногой столь некстати просунувшуюся под занавеску руку. Легонько пнул, чтоб убралась, исчезла, растворилась… Кружку Алешечкин, хоть и плеснулся горячий чай, удержал, а птюха слетела и упала в кандейку, прямоугольную жестянку из-под регенерации. В жестянке оставались крошки коварного химического вещества, столь опасные в соприкосновении с любым маслом – машинным, растительным, сливочным. А так как бутерброд падает всегда маслом вниз…
Алешечкин вскрикнул, когда из кандейки полыхнуло пламенем. Повинуясь инстинкту сбросить горящий предмет в воду, он спихнул жестянку под отливные трубы, где на самом днище трюма поблескивал омуток натекших за ночь и еще не откачанных за борт жидкостей, но кандейка, вместо того чтобы зашипеть и погаснуть, выбросила вверх огненный всполох. Матрос успел прикрыть глаза и отшатнуться с опаленным лицом. Там в трюме стояла не вода! – осенило его запоздало. Там поблескивал маслянисто натекший за ночь соляр.
Пяткин выскочил из своей шхеры в одних трусах, отшвырнув занявшуюся занавеску. Он попытался накинуть одеяло на жидкий костер, но соляр горел уже по всему трюму, сжигая и без того скудный в лодочном воздухе кислород.
– Вэпээл! – заорал Пяткин в спину остолбеневшего матроса, и ринулся прочь из трюма, спасая голую кожу от ожогов. Алешечкин в молочном дыму, в котором свет плафона брезжил чуть приметным пятном, на ощупь отыскал вьюшку с намотанным шлангом, рванул его на себя, как учил механик, но, к ужасу своему, не обнаружил маховичка на вентиле, запиравшем пену. Обожженные пальцы судорожно нащупывали голый шток…
Регенерационная установка РДУ снабжена пластинами на основе надпероксида калия – комплект В-64, который состоит из пакета регенеративных пластин (25 шт.), помещенных в герметичный металлический ящик с припаянной крышкой. Корпус и крышка ящика изготовлены из тонколистовой оцинкованной стали. На крышке имеется выступ под прорезь ключа, с помощью которого производится вскрытие комплекта В-64, и впаянная пробка с резьбовым отверстием для проверки герметичности в заводских и складских условиях.
Во время приведения установки РДУ в действие комплекты В-64 вскрываются специальным ключом, и установки РДУ снаряжаются регенеративными пластинами (до 36 шт.). Принцип действия РДУ основан на свойствах регенеративного продукта KО2, из которого изготовлены пластины. Надпероксид калия является высокоактивным веществом, вступая в химическую реакцию с парами воды и СО2, находящимися в воздухе. В результате экзотермической реакции выделяется кислород и поглощается двуокись углерода. Горючие вещества при контакте с надпероксидом калия могут гореть или даже взрываться, поэтому эксплуатация РДУ, в которых пластины В-64 практически открыты, ТРЕБУЕТ ОСОБОЙ ОСТОРОЖНОСТИ!
Лодка шла на глубине ста метров. И там, над морем, занималось летнее утро, и свежий норд-ост гнал навстречу восходящему солнцу темно-синие – против зари – волны. Ни одна душа на свете не могла представить себе, что в непроглядной глубине этого пустынного мира, состоящего всего лишь из неба, моря и солнечного шара, пылает огонь.
Первым на центральном посту заметил неладное боцман. Он сидел перед глубиномерами, удерживая горизонтальными рулями лодку на заданной стометровой отметке, и сразу же учуял запах гари, поплывшей снизу, из вырезов в палубе, куда уходили медные змеевики его приборов.
– Эй, внизу! – крикнул он. – Что у вас там дымит?
И тут же увидел зловещие оранжевые всполохи в проеме трюмного люка.
Вахтенный офицер – Федя Руднев – уточнял в штурманской рубке место и время поворота, командир моторной группы Стефановский отправился в шестой, где разбирали электрокомпрессор. Абатуров отсыпался во втором после ночного бдения, Симбирцев вместе с офицерами второй боевой смены доканчивал завтрак в кают-компании…
Когда из палубного выреза выскочил дымящийся, словно бес из преисподней, Пяткин и заорал: «В трюме – пожар!», Руднев вместо команды «Загерметизировать отсек!» гаркнул:
– Боцман, всплывай! Продуть среднюю!
Белохатко переложил рули на всплытие, а Пяткин снова нырнул в люк, из которого, как из паровозной трубы, валили белые клубы дыма. Боцман бросился к воздушным колонкам. Конечно, не его это боцманское дело – продувать цистерны, тут сноровка трюмных машинистов нужна, но раз уже запахло жареным, где наша не пропадала. Он рванул манипулятор кингстонных машинок, но перепутал рукоятки и вместо того, чтобы открыть цистерны снизу, открыл сверху. Сжатый воздух, яростно клокоча, выходил из клапанов вентиляции. Об этой ошибке боцман узнал много позже, потому что глотанул едкого дыма раз-другой и тут же присел, свесив голову на грудь. Но тут из трюма чертом выскочил ополоумевший от боли Пяткин и, отпихнув боцмана от колонок, сам стал продувать концевые цистерны.
Пожар в трюме разгорался, и тушить его было нечем. Алешечкин так и не смог выключить ВПЛ. Огонь лизал скорченный труп, сжимавший в руках обугленный шланг.
Центральный пост плавал в дыму. Задыхаясь от ядовитого дыма, помощник прокричал:
– Покинуть отсек! Всем покинуть отсек!
Двое радиометристов проворно шмыгнули в четвертый отсек, впустив за собой и мощный клуб дыма. С лязгом захлопнули дверь, зажав ее намертво рычагом кремальеры. Все, кто не успел, тот опоздал навсегда…
Не успели оба трюмных, старшина 1-й статьи Пяткин и матрос Алешечкин…
Помощник и штурман проскочили во второй отсек, столкнувшись в проеме лаза со старпомом. Язык пламени, ударивший им в спины, заставил их влететь кубарем в средний проход. Симбирцев сам задраил за ними переборку. Над его головой торопливо урчал клинкет – это вахтенный электрик перекрывал магистраль вентиляции.
Вид спасшихся офицеров не вызывал сомнений в том, что они вовремя покинули центральный пост: опаленные волосы на головах еще дымились, сквозь клочья прожженных рубах вздувались багровые пузыри ожогов. Доктор тут же потащил их в кают-компанию на перевязку. Морщась и постанывая от боли, старший лейтенант Руднев докладывал Абатурову о пожаре…
За завтраком вдруг выяснилось, что мы со Стефановским земляки: оба родились под Гродно, я в Волковыске, а он в Ошмянах. Встретить земляка в стальной траншее на Средиземноморском подводном фронте – это более чем радость. Наш инженер-механик Мартопляс тоже из Белоруссии. Собрались у него в каюте чайку попить, повспоминать. Тем более что Стефановскому перед походом прислали из дома банку черничного варенья.
Мы перебрались в четвертый отсек. Мартопляс открыл свою каютку по левому борту и широко распахнул узенькую дверцу:
– Заходьтя, сябры!
Стефановский, стриженный наголо – по-автономному, порывистый и резкий, будто в жилах его текла не мирная белорусская кровь, а кавказское вино, извлек из рундука банку черничного варенья. Тут же зашипел электрочайник, и на откидном столике появились три чудом уцелевших после многочисленных штормов граненых стакана.
– Ешьте осторожнее, – предупредил Стефановский, – там битые стекла попадаются. Банку в посылке кокнули, я ложкой собрал. По идее надо было бы все за борт отправить. Но… Где ты ее возьмешь, чернику, за Полярным кругом?
В каюту постучали.
– Тарьщкапнант, там электрики просят в шестой зайти. Компрессор разобрали…
– Ага, разобрали. А собрать не могут… – отхлебнул горячий чай Мартопляс. – Кулибины хреновы. Пошли посмотрим, – кивнул он Стефановскому, – что у них там. Сергеич, угощайся тут сам. Мы скоро вернемся.
Они ушли, а я с опаской зачерпнул варенье. Благоразумнее всего было бы оставить банку в покое, тем более что ягоду собирали на белорусских болотах, хорошо поглощавших чернобыльскую радиацию. Но я до страсти люблю именно черничное варенье, его нежную кисло-сладкую прохладу, оседавшую на языке фиолетовой чернью. Это в тропическом-то электропекле четвертого отсека отказать себе в таком блаженстве? Но в первой же ложке блеснул крохотный кусочек стекла, второй я осторожно нащупал языком во рту и выплюнул в ложечку… Боже, как все опасно в этом мире и в этом море, опасно даже черничное варенье!
Я решил больше не искушать судьбу. Захлопнул каюту и отправился в корму. Инженер-механик распекал кого-то в седьмом:
– Кто разрешил красить в подводном положении? Вы же теперь этой краски надышитесь, как черти ладана? Кто у вас тут такой умный?
Умники не объявлялись.
– Ты погляди, закрасили нитролаком все резьбовые соединения! – горевал Мартопляс. – Вот уж правда говорят: матрос с кистью – что пьяный с бритвой. Сколько видит, столько красит.
Пронзительный звонок взрезал стылую тишину кормового отсека. С первых же трелей Стефановский метнулся к коробке «каштана», щелкнул тумблером:
– Центральный, седьмой. Что случилось?
Ответили не сразу. Чей-то смятенный голос прокричал из динамика:
– Пожар на центральном посту… Фактический!
Мартопляс кинулся к люку в шестой.
– Загерметизировать отсек! – крикнул он на бегу. Он только на секунду обернулся, бросив взгляд на глубиномер – семьдесят метров, – и тут же исчез в смежном отсеке. Я бросился за ним. В шестом, электромоторном, уже крепко попахивало гарью. В пятом над не остывшими еще дизелями дрожало дымное марево, в четвертом нечем было дышать, а видимость в клубах молочного дыма не простиралась дальше вытянутой руки. По коридору сновали матросы в резиновых масках и без них. Я протискивался вперед, понимая, что в третий отсек – на центральный пост – мне уже не попасть, так как по всем лодочным правилам он уже намертво загерметизирован. Едкий дым раздирал легкие, я кашлял, но лез вперед, пока не столкнулся со Стефановским.
– Идите в пятый и наденьте ИП! – крикнул он. – Свалитесь!
Дым становился все гуще и гуще, механик сам перекрывал клинкеты, крутил зачем-то маховики, но, убедившись в бесполезности своих усилий, приказал всем перейти в пятый. Но воздух в дизельном был ненамного чище. Только тут я заметил, что двоих матросов и мичмана притащили на руках и почти бездыханных уложили на длинные плоские крышки дизелей. Каждому хватило по железному ложу. Делать им искусственное дыхание в такой атмосфере было бессмысленно. Мартопляс велел нести пострадавших в корму, а всем остальным переходить в шестой. Перекрыв все, что нужно и можно, инженер-механик последним перелез в смежный отсек, где хоть как-то можно было дышать и видеть. Народу набилось преизрядно, люди втискивались в любые щели между стойками ходовых станций, лезли в трюм и даже в кабинку гальюна.
Лодку ощутимо покачивало.
– Всплыли, что ли? – спросил Мартопляс. Но никто не ответил. Он сорвал из зажима телефонную трубку размером с добрую гантель и прокричал в резиновый «намордник»:
– Седьмой, что на глубиномере?
– Три метра!
Стефановский озадаченно потер висок:
– Что за черт?! Недовсплыли?
Мартопляс позвонил во второй отсек. Молчание. Переключился на первый.
– Первый, вы там живы? Командир у вас? Пригласите его на связь… Товарищ командир, Мартопляс. Сильно задымлены и загазованы четвертый и пятый отсеки. Личный состав перешел в шестой и седьмой, имею трех отравленных в тяжелом состоянии. Прошу доктора на связь… Есть! Пересчитаемся, доложу. Есть!
Однако качало по-штормовому. Многие отвыкли от качки, и теперь у них зеленели лица. К мукам удушья прибавилась и тошнота морской болезни.
Люди дышали тяжело и жадно, вдыхая то, что выдыхали другие. Пот общего удушья катил по зеленоватым от качки лицам струйками. На языке у меня еще таяла лесная прохлада черничного варенья. Горло и бронхи драла осевшая в них гарь. Но весь ужас нашего положения состоял в том, что недовсплывшая подводная лодка – из воды торчала только боевая рубка – моталась в волнах, как бревно топляка, неуправляемая и слепая, как железная бочка, на которую может наскочить любое судно, резануть килем по корпусу и отправить нас всех на трехкилометровую глубину кипрской котловины. А если удар придется по носовому отсеку, в аппаратах которого две ядерные торпеды и добрая дюжина морских мин? Безнадежность ситуации усугублялась и тем, что мы не могли выйти в эфир, позвать на помощь. Антенна нашего главного передатчика поднималась только с центрального поста.
Лю, если мне будет суждено увидеть тебя ещё раз, я никогда – слышишь, никогда – больше с тобой не расстанусь…
1. Действия личного состава аварийного отсека, выполняемые без приказания при пожаре:
– объявить аварийную тревогу в отсеке, доложить на центральный пост и в смежный отсек о месте и характере пожара и тушить пожар всеми возможными средствами;
– включить аварийное освещение;
– остановить судовую и автономную вентиляцию отсека и аккумуляторной батареи;
– загерметизировать отсек, задраить шахты (исключая шахты подачи воздуха к дизелям при работе дизелей), захлопки и клинкеты. Двери на переборках закрыть на клиновой или кремальерный затвор (а не только на пружинные защелки);
– загерметизировать аккумуляторную яму;
– снять напряжение с горящего электрооборудования, кроме электрооборудования, обеспечивающего движение и управление ПЛ, немедленно доложив на центральный пост;
– надеть и привести в положение «Наготове» изолирующие аппараты (ИДА, ИП и другие). Включение в изолирующие аппараты производить по приказанию командира отсека с немедленным докладом на центральный пост;
– закрыть вентиляцию топливных и масляных цистерн;
– удалить от очагов возгорания горючие, взрывчатые и регенеративные вещества;
– вывести из действия средства регенерации воздуха;
– остановить дизели при пожаре в дизельном отсеке;
– отключить механизмы системы гидравлики при выбросе масла через неплотности и повреждения гидрополостей этих механизмов. Отключение исполнительных механизмов вертикального и горизонтальных рулей производить по приказанию ЦП;
– включить систему ЛОХ «на себя» и вывести личный состав из отсека при быстротечном развитии пожара и невозможности борьбы с ним (по приказанию командира отсека с немедленным докладом на центральный пост).
Старпом Симбирцев находился в четвертом отсеке – в радиорубке. Услышав сигнал аварийной тревоги, немедленно кинулся на центральный пост. Там уже боцман, не дожидаясь трюмного, продувал балластные цистерны. В горячке продули сразу все – лодка всплыла и закачалась.
Дальше развернулась цепь больших и малых злоключений – закон вредности сработал по полной схеме. Раскатали вьюшку ВПЛ, но краник подачи пены оказался забитым пробковой крошкой. Пустили помпу, чтобы сбить пламя, но трюмный в спешке неправильно перекрыл клапаны, и помпа стала качать сама на себя. Вскоре на центральном стало невозможно находиться даже в аппаратах ИДА. Пожар набирал силу – горела наслоенная по переборкам краска, горело веретенное масло, которым заполнялись системы гидравлики, горела деревянная дверь штурманской рубки…
– Всем покинуть отсек! – гаркнул Абатуров. Он надеялся задушить огонь, загерметизировав центральный пост. Все, кто находился возле рубочной шахты, ринулись наверх, на мостик.
Старпом с механиком шарахнулись в четвертый, а командир, доктор и помощник Руднев – во второй. Так экипаж оказался разорванным надвое… Точнее, натрое. Большая часть осталась в корме, меньшая – в носовых отсеках, и наверху, на мостике и в ограждении рубки, оказалось человек семь.
Штурман – старший лейтенант Николай Ефремов – спохватился в первые же минуты: там, на прокладочном столе, осталась путевая карта! Сгорит! И он ринулся по скоб-трапу вниз, в пекло центрального поста, спасать бесценный документ. Штурман пробился в горящую рубку, схватил со стола карту, спрятал, как знамя, за пазуху и снова поднялся на мостик по восьмиметровой шахте, обжигая ладони о раскаленные поручни. После него верхний рубочный люк захлопнули, словно дверцу печи.
Мичман Марфин затравленно выглядывал из своего камбуза. С отчаянной надеждой взирал он на двух лодочных начальников, которые знали все и, наверное, знали, как одолеть беду, – старпома Симбирцева и механика Мартопляса.
– Ситуёвина! – изрек Симбирцев, вытирая со лба копоть, размазанную потом. – Что там могло загореться?
– Пожар пошел из трюма. Там ничего горючего, кроме регенерации…
Марфин подал старпому кружку воды, предназначенной для компота. Симбирцев жадно выпил до половины и протянул кружку механику. Тот так же жадно осушил ее, и кок услужливо подал еще одну.
– Проверь, не остался ли кто на центральном? – кивнул старпом механику.
Мартопляс, натянув резиновую маску, нырнул в клубы дыма и пламени. Его не было долго, и Симбирцев забеспокоился. Потом забросил на плечи тяжеленные баллоны и полез в пылающий отсек. Тут же столкнулся с механиком. Вернулись в четвертый.
– Проверил?
– Проверил… – выдохнул сквозь неукротимый кашель механик.
– Никого?
– Никого… Разве что в трюме. Туда не пролезешь…
Увы, на центральном оставалось еще три моряка…
В корме надеялись, что они успели перейти в носовые отсеки, в носу считали, что ребятам удалось подняться на мостик, на мостике полагали, что центральный пост покинули все. Связи между этими тремя группами, разделенными пожаром и морем, не было.
Абатуров тщетно пытался дозвониться по аварийному телефону в носовые отсеки, но телефонный кабель, как и другие коммуникации, видимо, был поврежден огнем.
Ситуация и в самом деле была аховая. Экипаж разделен на три неравные и совершенно разрозненные группы: на мостике, в носовом отсеке и в корме. При этом полувсплывшая подлодка лишена управления – она переваливается на волнах, как большой понтон. Самое страшное, что на нее в ночной темени могло наскочить любое надводное судно, тем более что движение в Тунисском проливе всегда было интенсивное – главная транспортная трасса Средиземного моря…
Никогда в жизни Абатуров не попадал в такое трагическое и идиотское положение. В прямом смысле слова надо было ждать у моря погоды, ждать, когда поутихнет шторм и улягутся волны, чтобы попытаться открыть торпедопогрузочный люк, выбраться через него на носовую надстройку, которая, судя по плеску волн, все-таки хоть как-то выступает из воды. Если удастся это сделать, тогда можно будет открыть верхний рубочный люк в ограждении рубки и провентилировать злополучный третий отсек, центральный пост, собрать трупы, дать знать в Москву о беде. Конечно же, с командиров снимут, и академии задробят, но это все потом, сейчас надо думать, как выбраться из этой плавучей западни.
Только один Абатуров знал содержание последней – ночной – шифротелеграммы. Через позицию Б-410 не сегодня завтра пройдет в сторону Ливии корабельная поисково-ударная группировка 6-го флота в семь вымпелов: атомный ударный авианосец «Нимитц» в сопровождении ракетного крейсера «Белкнап», трех ракетных эсминцев и двух фрегатов. Любой из них может наскочить в темноте на притопленную лодку, ставшую плавучей ядерной миной. Мог быть и иной оборот: американцы подцепили бы аварийную лодку за «ноздрю» и отбуксировали на свою ближайшую военно-морскую базу. В таком случае по старой флотской традиции командиру надо было бы зарядить пистолет одним патроном и уйти в свою каюту.
Абатуров, собрав волю, пытался сосредоточиться на главном. Главное – выбраться на мостик и оттуда править этот дьявольский бал. По всем морским канонам место командира всплывшей подлодки всегда на мостике. Значит, надо пробиваться на мостик.
Первый (он же носовой торпедный отсек) – отсек-убежище. Считалось, что у его обитателей есть немало шансов покинуть его при аварии либо через трубы торпедных аппаратов, либо через торпедопогрузочный люк, который находился в подволоке кормовой части отсека. Люк этот, в отличие от всех других лодочных люков, шел косо, под углом, чтобы легче было затаскивать в отсек стальную сигару. Он уже один раз спас лодку от ЧП с оборвавшейся торпедой. Теперь ему предстояло быть соучастником нового чуда: выхода командира на носовую палубу, по которой вовсю разгуливали волны. Разумеется, часть воды прольется в первый, но это не страшно, вода останется в трюме, ее потом откачают. Главное, чтобы Абатурова не смыло с палубы, прежде чем он добежит с носовой надстройки до рубки. Леерные стойки были завалены, как полагается при подводном ходе, поэтому ухватиться будет не за что. Быстро пробежать по мокрому железу и не дать волне сбить себя за борт – в этом теперь состояло счастье всей абатуровской жизни.
Он забрался в погрузочную нишу и осторожно отдраил кремальерный затвор. Крышка слегка подалась, и в круговую щель вдруг хлынула вода. Абатуров тут же прижал толстенный стальной кругляк кремальерой и через минуту снова приоткрыл его. Теперь вода не била, а стекала, как из опрокинутого ведра.
Вперед!
Абатуров распахнул люк и быстро выбрался на залитую водой палубу. Крышку за ним тут же задраил Руднев. На бегу, окинув взглядом море, Абатуров понял, что у самой рубки его накроет уже вздымающаяся волна. Главное успеть ухватиться рукой за латунный поручень на ограждении рубки. И он успел это сделать и переждал накат, крепко вцепившись в спасительный металл. Теперь надо было взобраться на наружный скоб-трап, чтобы не тратить время на переход к двери, наверняка замотанной изнутри добрым боцманским линем. За одну минуту он взобрался на мостик и занял свое место на откидной площадке.
– Товарищ командир… – попытался доложить ему обстановку штурман, но Абатуров махнул рукой – и так все ясно.
Лодка вдруг резко просела на нос. При этом торпедопогрузочный люк в носовой надстройке, через который успел выбраться командир, ушел под воду. Что-то там случилось в первом… Какую еще подлянку выкинула фортуна? Но связи с отсеками не было…
Вот уж точно: одна беда не приходит. Пожар на центральном посту повлек за собой множество других непредсказуемых бед. Так, самопроизвольно открылся клапан вентиляции балластной цистерны № 3, она мгновенно заполнилась – лодка притопилась. Клапан сработал потому, что упало давление в системе гидравлики, раскаленной и, видимо, поврежденной пожаром на центральном посту. И без того нелегкое положение Б-410 ухудшилось еще более.
Абатурова встрепенул испуганный доклад сигнальщика:
– Слева сорок – цель. Пеленг не меняется. Движется на нас.
Все, кто был на мостике, с тревогой уставились на красно-зеленые ходовые огни, возникшие слева по борту. Прямо на лодку шел чей-то корабль. Абатуров крикнул сигнальщику:
– Дай красную ракету!
Над ночным морем вспыхнули и рассыпались три красные звезды, но корабль шел, не меняя курса.
– Дай еще одну!
И вторая ракета не возымела никакого эффекта. Непонятный корабль упрямо шел на таран. Время было почти военное, и кому-нибудь вполне могло взбрести в голову таранить неизвестную субмарину.
Статья 166. Во время аварии командир корабля обязан принять все меры к спасанию корабля.
В обстановке, угрожающей кораблю гибелью, командир корабля должен своевременно принять меры к организованному оставлению корабля личным составом. Убедившись в невозможности спасти корабль, командир принимает решение об оставлении корабля остальным личным составом.
Командир покидает корабль последним.
Статья 167. При авариях, угрожающих кораблю гибелью, в мирное время командир корабля принимает меры к посадке корабля на ближайшую отмель; в военное время у своего побережья – действует как в мирное время; вдали от своего побережья – должен затопить корабль и принять меры к невозможности его подъема и восстановления противником.
Личный состав, используя корабельные спасательные средства, организованно оставляет корабль в целях высадки на свое побережье или побережье дружественного (нейтрального) государства.
Статья 168. Командир корабля обязан особо заботиться о спасении вахтенного и навигационного журналов, секретных документов и аппаратуры, определяемой специальными положениями.
Если спасение указанных документов и аппаратуры невозможно, а также в случаях угрозы захвата их противником, они должны быть уничтожены. Ответственность за их уничтожение несет командир корабля.
Мы сразу ощутили, что лодка вдруг резко просела на нос и завалилась на правый борт. Что случилось? Тонем? Кто-то на нас наскочил? Таранил? Час от часу не легче. Обстановка только накалялась в прямом и переносном смысле.
Здесь в кормовом – седьмом – отсеке набилось больше всего народу. Воздух в смежных отсеках – в шестом и пятом, не говоря о четвертом, оказался загазован до жизнеопасной нормы. Кое-кто уже наглотался угарного газа и валялся на койках. Самое скверное, что воздух и в корме начинал быстро портиться. Даже здоровым было трудно дышать, что говорить об отравленных. Их обмякшие тела безжизненно переваливались на койках в такт качке. На нижней коечке лежал и наглотавшийся угарного газа старший лейтенант-инженер Стефановский… Оживет ли земляк?! Ах как нужен был врач! Но он остался в носовом отсеке…
Можно было бы отдраить кормовой аварийный люк. Но кто мог поручиться, что он находится не под водой?
Вдруг поверху загремели чьи-то шаги. Лязгнуло железо. Потом все стихло. Мы сразу поняли, что корма над водой. Отдраили люк, но крышка лишь слегка приподнималась. Воздух пошел, но порой в щель захлестывала и волна. Хотели отжать крышку раздвижным упором. Но не нашли, во что его можно упереть в шахте люка…
Тогда Мартоплясу пришла мысль продуть топливобалластные цистерны № 8 и 9. Это позволило бы приподнять корму над водой. Но тут выяснилось, что дуть-то нечем. Сжатый воздух весь стравили, когда всплывали… Оставался резерв – командирская группа. Но и ее не удалось пустить в ход – закисли клапаны продувания.
Куда ни кинь – везде клин. И клин этот упирался в черный сектор судьбы.
Абатуров уже и без бинокля видел в предрассветном светании, что на них надвигается чей-то (флаг не различался) сторожевик. Возможно, он засек на своем радаре большой неподвижный объект непонятного назначения и теперь подходит, чтобы определить, что за штука всплыла посреди пролива. Но почему он не меняет курс и прет прямо на лодку?
– Стреляй ему прямо в рубку! – приказал Абатуров. Сигнальщик пальнул ракетой в надвигающийся корабль.
Неизвестный сторожевик явно не отказывался от своего намерения таранить неизвестную же подводную лодку. Шел по-прежнему, целя форштевнем под рубку. И только пятая ракета, пущенная едва ли не в лобовые стекла ходовой рубки, заставила его отвернуть…
Пронесло! Сторожевик уходил на север, в Тирренское море. А мог бы для приличия запросить – не нужна ли помощь?
Абатуров провел перекличку всех, кто набился в ограждение рубки. Среди прочих наверху оказались минер, штурман, боцман и еще пять старшин и матросов. Белохатко лежал на деревянных рыбинах, не приходя в сознание. Он сам поднялся наверх, но тут же рухнул без чувств. Выживет ли?
Во втором жилом офицерском отсеке держали оборону до последней возможности. Когда концентрация угарных газов стала смертельно опасной, капитан 2-го ранга Абатуров приказал перейти в первый отсек… После его выхода через торпедопогрузочный люк оставшихся подводников возглавил помощник командира старший лейтенант Руднев. Провели перекличку. Среди прочих здесь оказались и лодочный связист – начальник РТС лейтенант Федоров, и, что самое главное, доктор Молох, который вовсю откачивал тех, кто угорел до потери сознания, но, слава богу, не до потери пульса…
После того как самопроизвольно сработала цистерна № 3, стало ясно, что через торпедогрузочный люк теперь никто не выйдет – он под водой. Хана котенку!
Руднев и Федоров попытались открыть межпереборочный люк во второй отсек. Но полусорванная стальная дверь умывальника попала между кремальерой и крышкой люка. Как ни бились, а выбраться не смогли. Открыть их можно было только извне, точно так же, как и узников седьмого отсека.
Наворот дьявольских случайностей превзошел все мыслимые нормы.
Седьмой отсек напоминал душегубку. Продержаться, дыша полуотравленным, густо надышанным воздухом, можно было лишь считаные часы.
Виски ломило нещадно. В отравленной голове настырно тикал невидимый метроном. Такое ощущение, что думать, переходить с мысли на мысль было физически больно. Каждая новая мысль давалась с превеликим трудом.
Аварийный люк не открывался, его что-то заклинило наверху, и это было очередным проявлением вездесущего закона подлости.
Мартопляс, разумеется, как никто знал устройство лодки. И в эту минуту его больше всего беспокоила другая беда: на центральном посту продолжала работать запущенная помпа. Она нагоняла в трюм воду, и лодка тяжелела, набирая новые тонны смертельно опасного балласта. Кто знает, какая еще цистерна самопроизвольно заполнится водой? По счастью, внезапно – сама по себе! – восстановилась связь с носовым отсеком. Мартопляс попросил помощника Руднева пробраться на центральный пост и отключить распредщит № 1, от которого запитывалась помпа.
– Федя, сделай это! – умолял его механик. – Родина тебя не забудет.
– Родина меня не забудет. Но и не простит, – отвечал Федя-пом, чуя за собой некую вину.
– Возьми еще кого-нибудь для страховки. Один не ходи. Понял?
– Понял. Попробую.
Трубку у механика перехватил Симбирцев:
– Федя, я пойду из четвертого. На центральном, надеюсь, встретимся, подстрахуем друг друга.
– По времени надо согласовать.
– Выходим к центральному через десять минут.
Через десять минут Симбирцев, облаченный в камбузный халат, чтобы прикрыть от ожогов плечи, спину и грудь, натянув маску изолирующего противогаза, похожий на белое привидение из бреда параноика, двинулся в опасный путь, подсвечивая себе аварийным фонарем. Довольно быстро он прошел через шестой, огибая станции управления электромоторами, потом проник в очень задымленный пятый (дизельный), почти на ощупь перебрался из него в четвертый, задымленный столь же густо, как и пятый. Здесь он приложил ладонь к стальной переборке, разделяющей отсек с центральным постом. Она была горяча, но руку не обжигала. Тогда старпом ударил по кнопкам пусковых брикетов своего ИП и задышал влажным горячим химическим кислородом. Теперь можно было входить в самое пекло. Отдраив крышку переходного люка, он перелез через комингс на центральный и остановился. «Осмотреться в отсеках!» – скомандовал он сам себе.
Огонь на центральном и в самом деле утих. Сверху, с мостика, даже отдраили верхний люк, и дым уходил туда мощным столбом. Но едва старпом подошел к «каштану» – межотсечному переговорному устройству, как обугленный «каштан», не выдержав легкого прикосновения, рухнул на палубу, подняв рой искр. Наверху решили, что пожар возобновился, и снова задраили люк. В этот момент из второго на центральный пост перелез Руднев, облаченный в «идашку». Он тоже держал в руках аварийный фонарь. Пожав друг другу руки, оба двинулись к распредщиту № 1. Убедившись, что помпа не гнала воду в трюм, а перекачивала «море в море», Симбирцев остановил ее, вырубив распредщит. Поручни выходной шахты были раскалены, и нечего было думать выбраться по трапу на мостик, на чистый воздух. Сделав жест «пока!», Симбирцев и Руднев разошлись, один в корму, другой в нос.
Во втором отсеке дымовая завеса заметно поредела.
Руднев с удовольствием избавлялся от тяжелого спасательного снаряжения.
– Доктор, – окликнул он Молоха. – У тебя есть что-нибудь от головной боли?
– Вряд ли что-нибудь поможет. Это отравление окисью углерода. На свежий воздух нужно.
– Спасибо за совет, докторило!
Молох, как и все, чтобы меньше переводить кислорода, лежал в своей койке на втором ярусе офицерской четырехместки. Расклинившись – спиной в переборку, коленями в бортик – он перемогал качку, жару, безвоздушье в мрачных размышлениях.
Надо было быть последним кретином, чтобы так распорядиться своей жизнью – привязать ее к хвостам атомных торпед и нестись по воле волн. Плыви, мой челн… Ты плыви, моя лодка, плыви… Плыла, качалась лодочка по Яузе-реке… Мы на лодочке катались, не качай, брат, головой. Не гребли, а целовались… Целовались… Когда я последний раз целовался? С Ириной Абатуровой? Нет, потом были Азалия и кто-то еще…
Но Ирина… С ней все получилось без поцелуев. Само собой… Само собой… Как странно, мы с командиром – молочные братья. Нас разделяет сейчас тоненькая фанерная переборка. Как причудлива жизнь. И прекрасна. Нет, я не хочу умирать в этом стальном гробу! Я выживу! Я буду жить, я перетрахаю всех женщин, которые посмеют мне понравиться.
Надо поднять тонус, иначе – хана. Любовь, женщины, секс – вот самый мощный стимул. Надо думать о них, и тогда захочется жить, тогда появятся силы… Но я действительно всех их перетрахаю, всех, кого не успел, с кем не получилось, кто увернулся.
Если только вернусь в Москву живым и здоровым, первым делом заеду к Лильке. У нее обалденные ноги – растут из подмышек. Тогда у нее был этот хахаль из иняза. Тогда ничего не вышло. Она жалась, манерничала, так и не далась. Но теперь… О, теперь я закину на плечи твои роскошные ножки, Лилечка, я такое с тобой сотворю, будешь стонать, рыдать и вопить от кайфа, как ни с кем другим!
– Доктор, – заглянул в каютку помощник, – придумай что-нибудь вроде гальюна. Вторые сутки пошли…
– Как вторые? – дернулся Молох. Календарик на часах и в самом деле показывал новое число. После любовных грез переключаться на мысли о гальюне было более чем жестоко. Фи, Федя!.. Но что делать, если гальюн остался в аварийном отсеке, а людей полна коробушка.
– Какие соображения, док?
– По малой нужде можно в раковину умывальника ходить. Все равно в цистерну грязной воды попадет.
– Так. Годится, – одобрил Руднев. – А по большой?
– А по-большому – в аккумуляторную яму. Взять герметичку из-под ветоши – и в нее.
– Молодец, докторило! Толково соображаешь. Вернемся, я тебя к медали Пирогова представлю.
– А что, есть такая медаль?
– Нет – так будет. Для особо отличившихся в боях медицинских работников.
Я сидел в седьмом отсеке, втиснувшись в промежуток между торпедными аппаратами. Никогда в жизни так не ломило в висках. Губы жадно хватали пустой воздух. Всегда думал, что самое гибельное для подводника – это глоток воды, рвущейся в легкие, а оказалось, это вдох отравленного воздуха. Как чиста и благородна смерть в воде, и как омерзительна она в дыму и огне. По кругу ходил чей-то включенный ИП. К его загубнику прикладывались те, кто был на грани обморока. Подносили его и тем, кто уже лежал без сознания.
Я с ужасом ждал, что в любую минуту по прихоти злого случая сработает клапан вентиляции еще одной балластной цистерны, как сработал он на третьем номере. И тогда неуправляемая лодка канет на глубину более километра. Если верить карте, мы шли вдоль желоба глубиной 1200 метров. Вот она – жесточайшая игра в морскую рулетку: ты ставишь на белое, выпадает черное, надеешься на счастливую, как всегда, «семерку», а выпадает «чертова дюжина»… Корабельная техника взбунтовалась. Она повинуется теперь не механикам, а огню, захватившему центральный пост. Пожар сам включает, переключает, выключает механизмы… И если пламя доберется до клапана очередной цистерны – ку-ку, Гриня… Боже, как странно, что твоя жизнь, жизнь десятков других людей зависит от слепой прихоти какого-то механизма: сработает – не сработает. Вот уж точно – рулетка.
Наше положение осложнялось еще и тем, что строевой старшина Бобырь вдруг учуял запах хлора. Этого нам только не хватало! Но ядовитый газ мог выделяться только в одном случае – если в аккумуляторные ямы второго или четвертого отсека попала морская вода. Но второй был абсолютно герметичен, я был в этом уверен, а от четвертого нас отделяли два отсека. На всякий случай я принюхался, но и другие стали принюхиваться и говорить о хлоре. Это было нечто вроде массового психоза – стоило одному произнести страшное слово, как и другим стало казаться, что они тоже чуют запах газа. Назревала паника. Ага, это уже по моей части – пункт «т» корабельного устава: «Решительно пресекать проявления трусости, не допускать панических настроений…» Я с трудом поднимаю отравленную голову:
– Никакого хлора здесь нет и быть не может! Хлор может выделяться только из электролита при попадании морской воды. Ближайшая аккумуляторная яма – через два отсека.
Но Бобырь либо был не в ладах с химией, либо повредился в уме. Он стоял на своем:
– Да что я, запах хлорки не чую?! Хлором несет! Задохнемся все, как курята…
Но тут выручил инженер-механик, который тоже не мог слушать весь этот бред про хлор.
– Есть идея! – Мартопляс толкнул плечом засыпающего старпома. Его голова, судя по всему, была тоже налита свинцовой тяжестью. – Запустим один из дизелей и начнем вентиляцию через шахту РДП.
– Дело!
Дизель заработал, но не прошло и минуты, как повалил дым, полетели искры. На центральном посту пожар вспыхнул с новой силой, получив приток кислорода. Пришлось остановить дизель. Но даже эта минута слегка освежила атмосферу в седьмом.
Тогда Мартопляса осенила новая идея – переключить вентилятор, засасывающий воздух для дизелей через шахту РДП, на отсек, а испорченный воздух выбрасывать через газоотводной гусак того же РДП. Попробовали – получилось. В затхлый смрад седьмого отсека пошел морской озон. Люди задышали, повеселели… Но тут случилась еще одна беда: строевой старшина могучий здоровяк Бобырь повредился в уме. Он схватил кувалду и начал крушить все вокруг:
– С-сволочи! Р-рабы позор-рные! – рычал он. – Выпустите меня отсюда! Руки поотшибаю! Башки сверну! Хлор идет, а они дышат, придур-рки! Чур-рки! Мер-рзавцы…
От ударов кувалды летели искры. Но моряки успевали уворачиваться. Пока что Бобырь молотил по стойкам коек. Но в любой момент мог повредить кабельные трассы или трубопроводы. От мощного сотрясения койки Стефановский пришел в себя и тут же увидел занесенную над головой кувалду. Реакция была мгновенная – точный боксерский удар в челюсть. Гориллоподобный Бобырь рухнул навзничь, не выпуская, впрочем, кувалды из рук. Но на него уже навалились трое: Симбирцев, Стефановский и старшина-моторист Соколов. Кувалду отобрали, а руки стянули ремнями от «идашек». Бобырь отбивался ногами, но и ноги ему стреножили добротными жгутами. Буяна уложили на пайолы под койку, и он затих.
Так прошла самая страшная ночь моей жизни… Но мы дышали, и лодка не нырнула на километровую глубину…
В нашей службе есть что-то от фантастической войны будущего, войны человека в машине против машин и среди машин.
Подводник не ходит в атаку, как ходили во все времена – с шашкой или наганом в одной руке и с малой лопаткой в другой. Подводник не видит своего врага в лицо и даже порой не видит его корабль. Но иногда его противник вдруг оказывается рядом, лицом к лицу, в виде взбесившейся машины или сломавшегося, вышедшего из повиновения агрегата. Даже в мирное время подводник окружен со всех сторон механизмами, каждый из которых готов убить его электрозарядом, сжечь выхлестнувшим невесть откуда огнем, задушить газом, убить осколком своей шестерни, обварить кипятком, обморозить фреоном, рвануть «гремучим газом»… Не на амбразуру дота бросается матрос-подводник, но на хлещущую из свища в трубопроводе струю, пробоину, форс пламени…
Враждебность машин, не очеловеченная разумными действиями противника, враждебность ярая, слепая, стихийная – вот чему приходится нам противостоять, подобно героям луддистских бунтов. Наше оружие в борьбе за выживание в недрах этой коварной машинерии – бдительность, систематичность осмотров и ремонтов, доскональное знание принципиальных схем и повадок этих машин. Враг еще может проявить жалость, машина – никогда!
Лишь на вторые сутки лодка всплыла в крейсерское положение, провентилировала все отсеки и смогла дать небольшой ход. Абатуров стоял на мостике, а мы с Симбирцевым отправились на разведку на центральный пост. Едва я пролез между стволов выдвижных устройств, как испытал первое потрясение: в дверях рубки радиометристов лежал старшина 1-й статьи Скворцов. Голова его сильно обгорела…
Спустившись в трюм центрального поста, я увидел тела еще двоих: старшины 1-й статьи Пяткина и матроса Алешечкина. Оба они при пожаре бросились сюда, надеясь укрыться в большой холодильной камере, где обычно хранится мясо. Но камера была заперта на висячий замок. Взломать его не успели… Угарный газ тяжелее воздуха, первым делом он потек в трюм… Мертвые пальцы Алешечкина сжимали шланг не сработавшей пожарной системы ВПЛ.
Тела погибших сначала перенесли в торпедный отсек. Он самый прохладный на лодке. Но сначала нам пришлось освободить заклинивший люк от упавшей под рычаг кремальеры двери умывальника. Из первого радостно повалили его невольные узники: Руднев, связист Федоров, торпедисты, акустики, электрики…
В жаре субтропического лета тела стали быстро разлагаться. Смрад пошел такой, что вахтенные у торпед с ядерными боеголовками если не отказывались стоять на посту, то едва не падали в обморок. Пришлось трупы, закутанные в простыни и черный упаковочный полиэтилен, перенести в рефкамеру, где морозились говяжьи полутуши. Благо мяса у нас почти не оставалось, ели консервы, так что для «груза 200» место нашлось. Абатуров приказал приспустить флаг. Так с приспущенным флагом и пошли искать свои корабли.
Попытались связаться по радио с Москвой, но обнаружили, что переменник, который питал передатчик, залит маслом гидравлики. К тому же шкалы на аппаратуре сильно выцвели от угарного газа – невозможно было различать цифры частот. Радиотелеграфисты попытались выйти в эфир на маломощном аварийном передатчике. После многих попыток какой-то советский корабль ретранслировал наш сигнал на Центральный узел связи, и Москва узнала о ночной трагедии. Мы получили указание ждать в назначенной точке надводный корабль, а свое место обозначать для проходящих судов сериями из пяти красных ракет. Однако запас ракет был изрядно потрачен. Поэтому решили экономить сигнальные патроны.
Старпом почти ослеп, наглотавшись дыма. С трудом разглядел в бинокль силуэт идущего к нам на помощь корабля.
– Крейсер? – спросил у меня Симбирцев.
Но это шел наш БПК – большой противолодочный корабль «Адмирал Чичагов». Обменялись информацией, что к чему. От буксировки мы отказались. Пошли за БПК как за лидером. «Адмирал Чичагов» привел нас к острову Лампедуза. Там на якорной банке стояла родная плавбаза «Магомет Гаджиев». Первым делом стали решать, что делать с телами погибших. Гаджиевцы заявили: доставка в Союз возможна только в одном случае – если трупы будут положены в формалин. Но формалина в таком количестве на борту не было. Значит, придется хоронить в море по старому морскому обычаю…
На третий день погибших моряков перенесли на плавбазу, и «Магомет Гаджиев» снялся с якоря. Отошли с приспущенным флагом в открытое море и там, как положено по военно-морскому ритуалу, предали зашитые в разовые простыни тела глубине, положили в ноги железяки для балласта, накрыли тела военно-морским флагом, а потом под звуки гимна, гремевшего из палубных динамиков, столкнули со сходен за борт. Все было как в старинной матросской песне:
Проститься с товарищем утром пришли
Матросы, друзья кочегара,
Последний подарок ему поднесли,
Колосник обгорелый и ржавый.
К ногам прявязали ему колосник
И койкою труп обернули,
Пришел корабельный священник-старик,
И слезы у многих блеснули…
Был тих, неподвижен в тот миг океан,
Как зеркало воды блестели.
Явилось начальство, пришел капитан,
И «Вечную память» пропели.
Все было так, кроме «корабельного священника-старика». Не положено. Вместо «Вечной памяти» прогремело «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…»
Доску приподняли дрожащей рукой,
И в саване тело скользнуло.
В пучине глубокой безвестной морской
Навеки, плеснув, утонуло.
Впервые после войны наш флот хоронил моряков в море – на траверзе итальянского острова Лампедуза, некогда пристанища берберских пиратов, а ныне приюта туристов со всего мира. Координаты морского погребения занесли в вахтенный журнал. Я попросил у доктора пробирку и набрал морской воды. Передам при случае родителям матроса Алешечкина…
Статья 706. Организация похорон военнослужащих, умерших или погибших на корабле, возлагается на командира корабля или на специальную комиссию, назначаемую приказом командира соединения или командующего флотом (флотилией).
…Тела умерших или погибших в бою на корабле должны быть погребены на берегу. Только при невозможности соблюсти это требование тела предаются морю. В этом случае тело зашивается в парусину, а к ногам прикрепляется груз. О погребении в море, широте и долготе места погребения делается запись в вахтенном журнале.
В мирное время погребение в море умерших (погибших) военнослужащих производится с разрешения командующего флотом.
…Корабль, на котором находится тело умершего, приспускает до половины военно-морской флаг и поднимает его до места, когда тело будет предано морю или когда катер (шлюпка), отвозящий тело на берег, отойдет от борта не менее чем на 2 кабельтова. При похоронах погибшего (умершего) командира соединения на флагманском корабле, кроме того, приспускается до половины его флаг.
…Все корабли, мимо которых следует корабль (катер, шлюпка) с телом погибшего (умершего), при приближении к ним указанного корабля (катера, шлюпки) на 2 кабельтова приспускают до половины свои кормовые флаги и поднимают их снова до места при удалении корабля (катера, шлюпки) на 2 кабельтова.
При перевозке тела погибшего (умершего) командира соединения на носовом флагштоке корабля (катера, шлюпки) поднимается до половины его флаг (брейд-вымпел). На кораблях, стоящих на рейде, мимо которых проходит корабль (катер, шлюпка) с телом погибшего (умершего), выстраиваются на верхней палубе экипажи и оркестры, исполняющие траурный марш.
В военное время флаги на кораблях не приспускаются.
…Гроб с погибшим (умершим) военнослужащим (или тело военнослужащего) устанавливается (укладывается) на возвышении на юте и прикрывается военно-морским флагом, поверх которого кладется фуражка погибшего (умершего), а на гроб с телом офицера, кроме того, кортик, сложенный с ножнами крестообразно под острым углом. Ордена и медали погибшего (умершего), прикрепленные к подушечкам, располагаются у гроба (возвышения) на подставке. К гробу (возвышению) наряжается почетный караул. Перед преданием тела земле (морю) флаг, ордена, медали и кортик убираются.
Едва завершилась траурная церемония, как к плавбазе подошел эсминец под флагом командира эскадры. С него перебрался на «Гаджиев» сам командир эскадры, а с ним большая часть его штаба и политотдела.
– Ну, теперь держи очко шире! – невесело предрек Симбирцев, вглядываясь ослабшими глазами в ватагу проверяющих.
Строгие дяди не хотели знать никаких оправданий. Они все знали заранее – кто прав, кто виноват. Одно слово – аварийщики. Главное, собрать побольше компромата, чтобы доказать: только в таком разгильдяйском экипаже и могла случиться подобная авария. Тем более что экипаж чужой – северофлотский, а проверять будут балтийцы и черноморцы, разумеется, с особым пристрастием.
В 5-й эскадре считалось, что наибольший процент ЧП и «чепушек» приносят именно моряки Северного флота в силу своей раскованности или «традиционной расхлябанности».
За командира взялись сразу двое «капразов». Штурмана пытал флагманский штурман эскадры, механика – местный флагмех да еще с помощником, меня взял в оборот бравый, стриженный под ежик капитан 3-го ранга Шундрик, пропагандист политотдела. По-нашему – «пропаганец». Он оказался весьма сведущим в партийно-политической документации. Пролистав наскоро протоколы партийных собраний, он огорошил меня вопросом:
– Покажите мне ваши папки отсечных агитаторов?
Я не сразу понял, о чем он спрашивает. Отсечные агитаторы? Кто и когда их отсек? И вдруг дошло: да это же агитаторы по отсекам. Я уж и слово такое забыл – «агитатор», оно из архаики далекой Гражданской войны, из времен первых пятилеток затаилось в недрах политотделов и политуправлений. Живет и требует, чтобы матрос, назначенный агитатором из наиболее образованных сотоварищей, агитировал их за советскую власть, то есть рассказывал бы при каждом удобном случае о достижениях нашей промышленности, сельского хозяйства, культуры… Для этого у каждого агитатора должна быть папка с газетными вырезками и прочими пропагандистскими материалами, из которых бы агитатор черпал свою вдохновляющую информацию.
– Где ваши папки отсечных агитаторов? – настаивал на своем «пропаганец». Хочется от души послать его в Караганду или куда-нибудь поглубже. Неожиданно на выручку приходит Симбирцев.
– Папки агитаторов сгорели, – авторитетно заявляет он.
– Но у вас пожар был только в одном отсеке. А где остальные папки?
Ах ты, прошнурованная душа! До папок ли нам было?!
– По моему приказу все папки были собраны на центральном посту. Мы с замом должны были пополнить их новыми материалами. Но тут пожар, и сгорели не только папки агитаторов, но и вся отсечная документация, кроме вахтенного журнала, который успели вынести на мостик.
Шундрик похлопал глазами – крыть нечем. Сгорели папки. Даже пепла от них не осталось.
Проверяющие выполнили свой долг, кого надо опросили, кого надо допросили и теперь выбирались через шахту рубочных люков с портфелями, отяжелевшими от нашей тараньки и бутылок с «шилом». Не зря называют они североморские подводные лодки «шиловозами». А мы остались наедине со своей бедой. Спасибо, товарищи, оказали помощь…
Смерть подводника – дама подкованная. Она поджидает его вовсе не с косой. Она весьма сведуща и в ядерной энергетике, и в навигации, и в сопротивлении материалов, и в организации службы на корабле. Любой промах судостроителя или судоводителя, вахтенного матроса или командира на центральном посту – это ее мандат с «черной меткой», который она готова предъявить и отдельному моряку, и всему экипажу.
Мудрец сказал: люди делятся на живых, на мертвых и на тех, кто в море. И это так. Смерть не поджидает моряков, а несет вместе с ними «службу по охране морских рубежей нашей Родины». Она вместе с нами с того момента, как мы отдаем швартовые концы и уходим в море. Смерть стоит за плечом каждого из нас неотступно и с любопытством наблюдает, кто же первый даст слабину.
Стоя на якоре у борта плавбазы, экипаж Абатурова провел, по сути дела, заводской ремонт в походных условиях: сменил километры кабельных трасс, машинные телеграфы, автомат торпедной стрельбы, штурманское оборудование и многое другое. Через месяц комиссия из Главного штаба признала, что впервые в ВМФ СССР «был произведен крупный ремонт в условиях маневренного базирования». Может быть, именно это несколько смягчило командирскую участь.
Главком приказал продолжить боевую службу, и Б-410 вышла на позицию в залив Сидра. Надо было иметь немалое мужество, чтобы после всего пережитого вновь испытывать морскую судьбу. Кажется, в Москве это поняли, и через месяц «погорельцам» дали заход в сирийский порт Тартус. Там подводную лодку принял ремонтный экипаж, а абатуровцев отправили на «белом пароходе» – госпитальном судне «Кубань» – на межпоходовый отдых в Севастополь и Ялту.