Насколько нормально делать вид, что ничего не произошло? Понятие и границы нормы всегда оставались для меня чем-то размазанным, нечётким, так что я понятия не имею. Однако именно этим мы оба, совершенно не сговариваясь, решаем заняться: закрыть глаза, заткнуть пальцами уши и кричать «ла-ла-ла, ничего не вижу, ничего не слышу», в надежде, что всё как-нибудь рассосётся само собой, пройдёт, как выскочивший прыщ, если не трогать и не обращать внимания.

В первую ночь так и слоняемся, как призраки, не проронив больше ни слова, чисто по инерции; по очереди чистим зубы, раздеваемся, ложимся в постель, — спина к спине, чтобы ненароком не коснуться друг друга. Ворочаемся. Сна у обоих ни в одном глазу — только нервы да одна тахикардия на двоих. Встаём, чтобы утащить что-нибудь из холодильника, в таком же молчании курим на лестнице, ложимся обратно…

Утренняя заря стирает предыдущий день. Не о чем думать, нечего обсуждать. Будто бы и чувствуется ещё осадок, слабый отголосок недосказанности, но с этим легко справиться, если начать день сразу с ничего не значащих разговоров, и мы пугающе быстро входим в привычную колею: проснуться, умыться, перехватить кофе, нырнуть с головой в работу, заказать еду на вынос, залипнуть в антологию ужасов перед сном, лечь спать… Кровать, душ, кофе, работа, бессмысленная болтовня, кровать — закончить цикл, начать сначала, перезагрузить, повторить.

Осталось немного. До арендодателя я дозвонилась — тот в своей манере мялся, всячески уклонялся от прямых ответов, а после ещё долго и совсем не изящно как бы издалека намекал, что ремонт он затеял добротный, качественный, значительно лучше, чем было, а значит и стоимость аренды возрастёт, с чем я должна либо смириться, либо нам обоим пора подыскивать другие варианты прямо сейчас.

Не то чтобы новость радостная, но к тому моменту меня волновало только время. Окрылённый такой сговорчивостью домовладелец клятвенно заверил, что всё будет готово через неделю, максимум — десять дней, и на этом запустился мой мысленный обратный отсчёт.

Тик-так. Восемь дней. Тик-так. Семь. Тик-так. Шесть… Пять…

Когда дойдёт до нуля, что-то непременно рванёт.

Но пока змей продолжает пожирать свой хвост. Замкнутый круг — это стабильность. А стабильность — это ведь хорошо, правда? У автопилота нет шанса на ошибку, пока в его работу не вмешиваются. Вероятность технической неисправности минимальна. Минимальна, но никогда не равна нулю.

Будильник. Сигарета. Душ. Остатки еды из холодильника. Кофе. Смотрю на часы — девять тридцать. Чёрт, как я умудряюсь каждый раз вставать на десять минут раньше и всё равно опаздывать?

Из комнаты слышна несвойственная утру возня. Тайлер вероломно рушит систему: не отсыпается с ночного дежурства, не сидит с рассвета за компом, не ругается и не долбит по клавишам. Нет, вместо этого он подорвался куда-то и теперь бегает вокруг кровати, пытаясь одновременно засунуть ноутбук в рюкзак, найти кабель зарядки и не упасть, потому что незастёгнутые джинсы сползли и явно мешают процессу.

— Ты чего?

— В офис собираюсь, — отвечает он, всё-таки запинается и падает на матрас.

Тут я вспоминаю, что вообще-то сама ещё секунду назад планировала успеть на работу. Зачем? Без единой идеи. Целую вечность не высиживала столько совещаний, даже на созвоны подключалась без камеры, чтобы тут же без зазрения совести упасть обратно лицом в подушку. Но мне нравится думать, что я просто нахожусь в своей «эре прилежного сотрудника». Поэтому залпом допиваю кофе и присоединяюсь к Тайлеру в хаотичных сборах.

— У тебя есть офис? — спрашиваю, роясь в поиске чистых вещей. — В смысле, я догадывалась о его существовании, просто не думала, что ты там появляешься.

— Иногда приходится. Кто-то где-то налажает, потеряет, уронит базу данных, удалит неудаляемое, а ты беги, заполняй бумажки по новой, неси документы… заодно проведи ликбез на тему «как не нажимать на то, что тебя просили не нажимать» и всякое такое.

Я хихикаю, пропрыгиваю мимо него на одной ноге, пока натягиваю штаны, чтобы схватить с подоконника открытую пачку и зажигалку. Он неуклюже проскальзывает к шкафу.

— Ты не видел мой телефон?

— На столе. Где-то под салфетками или коробками из-под лапши.

Шаг, разворот, смена позиции. Мы перемещаемся по комнате, будто в каком-то суетливом танце.

— А ты не видела мои носки?

— Искал под кроватью?

— Точно!

Тай выуживает два пыльных чёрных комка из-под досок паллет с победной улыбкой. Подхватив со спинки дивана куртку, я поворачиваюсь к нему, и мы оба застываем, глядя друг на друга почти в упор, во внезапном осознании того, как выглядим со стороны: только поцеловаться и пожелать хорошего дня не хватает для полноты картины.

Почему? Когда мы стали превращаться в это?

Пауза затягивается, но я не двигаюсь, парализованная вдруг охватившим тело страхом. И Тайлер вовсе не собирается помогать, а лишь продолжает смотреть, уже без тени веселья, слишком серьёзно. А затем он начинает говорить то, от чего у меня по спине пробегает холодок.

— Послушай, я тут подумал… Что, если мы… то есть, ты и я… Может, нам стоит…

Нет! Нет, нет, нет! Да как он посмел⁈

Я как олень, что таращится на несущуюся прямо на него фуру, — не могу шелохнуться, заворожённая неминуемой катастрофой. Паника стремительно накатывает из-за того, что Тай намеревается сказать. Я не готова. Не могу позволить ему произнести это вслух и спешу оборвать его на полуслове.

— О, боже! Ты только глянь на время! — выпаливаю, не сообразив ничего умнее, и даже вскидываю руку для наглядности. Сработало бы лучше, будь на запястье часы. — Мне уже надо бежать! На работе срочное дело! Я… ещё не придумала, какое, но это абсолютно точно крайне важно! Всё, пока!

В рейтинге самых примитивных и аляповатых отмазок, чтобы съехать с нежелательного разговора, эта, уверена, будет лидировать ещё очень долго. Но прямо сейчас мне плевать. Я разворачиваюсь и бегу прочь, оставляя Тайлера наедине с тем, что не должно покидать его уст ни при каких обстоятельствах. Для его же блага.

* * *

Палец в десятый раз за день зависает над контактом Офелии, но я так и не осмеливаюсь набрать её, потому что, как обычно, не найду нужных слов, да и не выдавлю их из себя. Вместо этого вновь блокирую экран, отворачиваюсь к большому панорамному окну и бесцельно пялюсь на нагромождения высоток, пока энергичный бубнёж над ухом медленно растворяется в пространстве конференц-зала, отдаляясь всё дальше и дальше.

Это уже четвёртая встреча за последнюю неделю. Начинает походить на вредную привычку, ради неизвестно чего. Не удивлюсь, если в один прекрасный день нас соберут на совещание по поводу степени обжарки кофейных зёрен в кофемашине. Или совещание по распределению количества совещаний на квартал.

Конкретно эта направлена на знакомство с новым стажёром и посвящение несчастной студентки последнего курса во все тонкости работы. Какая скука…

Я не вслушиваюсь, да и зачем? Мысли сами убегают подальше, разбредаются, теряются, однако неизбежно возвращаются к сегодняшнему утру и тому, что хотел сказать мне Тайлер. Я борюсь с ними, гоню прочь, но безнадёжно проигрываю. И вот они несутся, как скоростной поезд, сошедший с рельс, фатально, бесконтрольно, и я уже размышляю о том, как могла бы сложиться жизнь, будь всё иначе, будь мы с ним героями сопливой мелодрамы, например.

В дешёвой мыльной опере мне полагалось бы драматично уйти после случившегося, громко, с криками, слезами и хлопаньем дверьми — всем тем, чего в реальности договорились избегать любой ценой. Или нет, наоборот! Я бы ушла посреди ночи, не сказав ни слова, без объяснений, без записки, ведь всё равно не умею прощаться. А он бы сам ни разу не позвонил и не пытался бы меня найти. Мы разбежались бы спонтанно и так же спонтанно встретились вновь лет через пятнадцать. Он стал бы успешным разработчиком, но из-за бесконечной работы всё ещё был бы одинок. А я бы в отчаянии пошла против себя; вышла бы замуж за нелюбимого человека, так, сугубо для галочки, родила бы двоих сорванцов, но по итогу развелась бы, так и не познав настоящего счастья. Потом в один прекрасный день дети затащили бы меня на крупную конвенцию видеоигр, и там, на панели, посвящённой топовой новинке года, сенсации в индустрии, там я бы увидела его.

Он бы не изменился совсем, будто всех этих лет никогда не было; сидел бы за длинным столом, всё такой же простой, непосредственный и беспечный, со своей командой геймдизайнеров, отвечая на вопросы фанатов и обозревателей. Кто-то из зала спросил бы, какой была его первая игра, и тогда, в наступившей паузе, я, не сводя с него глаз, ответила бы за него, вспоминая тот дьявольский платформер, который невозможно пройти. В этот момент, когда наши взгляды наконец встретились, мы оба должны осознать, что всё это время были созданы друг для друга.

Я бы сделала первый несмелый шаг вперёд, а он сбежал бы со сцены, чтобы броситься мне навстречу. Поцелуй, овации, фейерверки — кадр уходит в затемнение…

— Кристина? Кристина, ты ещё с нами?

Голос менеджера отдела кадров врывается в мой «фильм» перед самыми титрами, бесцеремонно возвращая меня в прозаичную действительность. Яркая картина с насыщенными цветами, вспышками и залпами блестящих радужных конфетти сменяется гнетущим кадром: контраст убывает, тени становятся глубже… Что-то в духе Дэвида Финчера.

Верно, ни в каком мы не в ромкоме.

Механическая улыбка доброжелательности на лице менеджера обрастает всё более зловещими чертами, чем дольше я смотрю на неё. Если бы прямо сейчас человеческий облик вдруг начал трансформироваться в чудовище из параллельной вселенной, думаю, я даже не особо удивилась бы.

Она всё ждёт какой-то реакции, а я так и продолжаю отрешённо пялиться, подпирая руками тяжёлую голову и изредка моргая.

— Не хочешь ничего добавить? Какие-нибудь слова наставления для молодой протеже, прежде чем разойдёмся на сегодня?

Вспоминаю наконец, для чего мы здесь собрались и перевожу взгляд на тщедушную девчонку с большими круглыми глазами. Та смущённо мнётся за чужой спиной и молчит, однако смотрит при этом на всех, чуть ли не с открытым ртом, готовая впитывать любую мудрость, что свалится на неё от более опытных будущих коллег. Святая простота. Огромная неоновая табличка с надписью «наивность» так и висит над её головой.

— Ага, конечно. Записывай, — говорю я, поднявшись с кресла, и начинаю загибать пальцы: — Заначка шоколада с солёной карамелью спрятана в ящике с бумагой для принтера. Смузи с бананом — несъедобная дрянь. В любой комбинации. Даже не вздумай пробовать. Если не пьёшь алкоголь — мои соболезнования. Поищи себе годные успокоительные. Или дротики со слоновьим транквилизатором. Это уже для них.

Я киваю в сторону двери и наблюдаю, как брови девчонки ползут вверх, а огонь в глазах постепенно тухнет, оставляя за собой лишь тотальное непонимание того, во что она собирается вляпаться. Что ж, для этого меня и просили дать наставления.

Подойдя к ней ближе, я кладу руку ей на плечо и стараюсь объяснить максимально доходчиво раз и навсегда:

— Потому что ты будешь работать с говёнными людьми, которые не способны и не хотят, брать ответственность, следить за собой или контролировать себя. И тебе придётся влиться в этот мир, вписаться и иногда опускаться вместе с ними на самые неприглядные глубины, ведь они будут высасывать из тебя жизнь, капля за каплей, до тех пор, пока ты не сломаешься. Либо пока ты не заставишь их рыдать и звать мамочку.

Вот и оно, лицо человека, до которого начинает доходить. Для неё же лучше, если розовые очки разобьются стёклами внутрь прямо сейчас. Я силюсь изобразить такую же радушную улыбку, которой все сегодня успели блеснуть, и поднимаю кулачки в знак поддержки.

— Ну всё, дерзай! Удачки!

Из кабинета я выбегаю, словно за мной погоня, остервенело долблю кнопку лифта, не думая о том, что от этого он не приедет быстрее. Вынырнувшая из-за стойки рецепции Эмили спрашивает что-то, но я её не слышу, и захлопнувшиеся за спиной створки отрезают последние брошенные вслед обрывки фраз.

Тихий лаунж из скрытых динамиков вообще не расслабляет. В голове полный раздрай.

Признать проблему – первый шаг к её решению.

Окей, признаю!

Я совсем не в порядке.

День слишком хороший, безветренный, тёплый. Я вылетаю из крутящихся стеклянных дверей и тут же щурюсь от яркого солнца. Ну и какого чёрта⁈ Разве не должно сейчас лить как из ведра? Не должна бушевать буря?

Нет, на небе ни облачка, мир прекрасен, на лицах прохожих — сплошь безмятежность, а я одна будто застряла в шторм посреди океана и всё никак не могу ощутить твёрдую землю под ногами.

Меня уносит вперёд, за потоком. Я не разбираю дороги, всё запуталось, фокус внимания ускользает, рассредоточивается, смещается на разговоры незнакомцев, безупречные образы с огромных рекламных щитов, возле которых чувствуешь себя совсем маленькой, незначительной; на кружащие у входа в парк жёлтые листья, на смех чьих-то проносящихся мимо малышей…

Я останавливаюсь возле кафе и наблюдаю через высокое окно за сидящей за столиком парочкой. Просто не могу оторвать взгляд. У них наверняка свидание. Нет, точно свидание. Она вся сияет, сидит такая нарядная, в своём светлом платье цвета пыльной розы, с идеальной волной блестящих каштановых волос, помешивает горячий напиток из сезонного меню. Что-нибудь с ароматом гвоздики и кардамона. Держу пари, она и сама пахнет сладко, как домашняя выпечка с натуральной ванилью. А парень напротив слушает её сладкий щебет и смотрит самыми влюблёнными глазами.

Обыкновенное свидание. Без цветов, свечей и дорогих ресторанов, из тех, на которые ходят в первую встречу, либо, когда вы вместе уже десятый год. Я представляю себя, сидящей на месте этого нежного создания, лёгкой, воздушной, кокетливо смеющейся, скромно отводящей взгляд, когда он говорит, что у меня потрясающая улыбка… но картинка тут же начинает сыпаться, точно кто-то прожёг дыру в негативе фотоплёнки.

Меня отвлекает собачий лай, и, как под гипнозом, я сворачиваю, чтобы проследовать за девушкой, выгуливающей озорного щенка лабрадора. Чем она живёт? Наверняка из тех, кто принимает холодный душ и бегает каждое утро, ходит на сайклинг и ежедневно, без исключений, готовит матча-латте с фигурным льдом в специальном термосе, прежде чем пойти на обожаемую работу. Графическим дизайнером? Инструктором по йоге? Нет, скорее маркетологом, контент-менеджером или типа того.

Пёс взволнованно виляет хвостом в ожидании броска фрисби и пулей срывается с места, когда тарелка взмывает в воздух.

Мне нравится фантазировать о том, как такой же шебутной пушистый комок будет бегать возле меня, скакать, выполнять команды за угощение, забираться в кровать, вопреки строгому запрету, чтобы свернуться и уснуть рядом, в моих ногах… Вот только собака –слишком большая ответственность, которую я не могу себе позволить. Как может дарить любовь и заботу тот, кто не в состоянии любить и заботиться даже о себе?

Я бреду дальше, сама не знаю, куда, и всё продолжаю наблюдать: за парой стариков, которые на самом деле просто потрясающе выглядят для своих лет, прогуливающихся за ручку, словно влюблённые подростки; за шумными детьми, что носятся вокруг своих чудны́х родителей, устроивших пикник в середине осени. Заглядываю в незанавешенные окна домов, желая увидеть, что там внутри, как живут они, другие люди, какими вещами наполнены их будни. Гадаю, как проходят их дни, где они работают, что едят на ужин, с кем проводят вечера в этой уютной гостиной, полной запечатлённых в разных незначительных безделушках воспоминаний. Воображаю себя на их месте, в иных, абсолютно чуждых декорациях, перевоплощаюсь в собственных мыслях и примеряю новую роль. Потому что знаю, что ничего подобного со мной никогда не будет: ни преданного пса, ни парня с таким же преданным взглядом, ни яблочного пирога, который я бы испекла ко Дню благодарения, ни дружных посиделок за большим столом в кругу целой кучи родных и близких. Ни порядка, ни предсказуемости, ни скучного постоянства, которые всегда так громко презирала. Так что я делаю единственное, что мне остаётся: как одержимая, впитываю чужие моменты.

Прихожу в себя, лишь когда различаю сквозь пелену невесть откуда взявшихся слёз знакомые ступеньки — ноги сами привели к дому Офелии.

Что делать? Подняться? Позвонить ей? Ответит ли она? Я бы на её месте не стала. Послала бы себя подальше уже давно.

Шмыгнув носом, поднимаю взгляд, чтобы разглядеть в окнах признаки её присутствия, но всё расплывается в одно мутное пятно.

Внезапно поднявшийся ветер забирается под куртку, заставляя поёжиться. Окончательно потерявшись в сомнениях, лезу в сумку за телефоном, но замёрзшие пальцы не слушаются, и мобильник, запутавшийся в старых, похороненных глубоко в мусоре проводных наушниках, летит на асфальт вместе с другими угодившим в клубок барахлом: потрёпанным блокнотом, в котором исписана, дай бог, одна страница, слипшимися стикерами, резинкой для волос и треснувшей шариковой ручкой.

Незначительная мелочь, а ощущается, как удар под дых. Я опускаюсь на колени, начинаю собирать всё обратно, но сама будто распадаюсь на части — такие же измятые, такие же ненужные. Что-то щёлкает внутри. Слёзы срываются с мокрых ресниц, и падают, падают, падают…

Вдоль тротуара ветер гонит мусор, мелькают колёса велосипеда, ноги прохожих. Хочется спрятаться, провалиться сквозь землю от стыда, но тело оцепенело, пальцы до боли впились в колени, и я могу лишь сидеть тут и стараться не всхлипывать.

Чья-то лёгкая рука касается дрожащих плеч. С трудом поднимаю глаза — размытые черты складываются в узнаваемый силуэт. Офелия опускается на корточки напротив, взволнованно вглядывается в моё лицо, а затем притягивает к себе и прячет в крепких объятиях.

Она выскочила в одной пижаме, но её руки ещё такие тёплые, что сдерживаться под гнётом выжигающей нутро вины становится труднее. А Офелия не отпускает, качает, как младенца да гладит по сгорбленной спине.

— Я… мне… мне оч…

Делаю над собой усилие, пытаюсь сказать ей, объясниться, но слова извинений по-прежнему сидят костью поперёк горла: вытащишь — и станешь мишенью, слишком открытой, словно голой, слишком уязвимой.

— Я знаю, знаю, — шепчет она в макушку и отстраняется, чтобы посмотреть на меня. — Эй, ну всё. Расскажи мне, что случилось? Как всё прошло с Тайлером?

— Не могу… Я не смогла, Фел, — с трудом отвечаю я. Наверняка сейчас на моём лице ярче всего читается поражение. Во всяком случае, снисходительное сочувствие во взгляде Офелии прямо намекает на это. — Ты была права. У меня есть к нему чувства. По-настоящему. Я в дерьме, да?

— Нет, ты что⁈ Почему⁈ Это же здорово! — говорит она, вытирая пальцами влажные дорожки слёз на моих щеках. — Влюблённость — это всегда хорошо. Подожди! Или он сделал это⁈ Да ну-у… Я была абсолютно уверена, что он не пойдёт трахаться с кем-то другим. Готова поклясться, что он запал на тебя. У меня же встроенный радар на такие вещи! Чуйка, как у полицейской собаки!

— Нет. То есть… мы не стали это обсуждать, но думаю, и без слов всё было понятно. Мы оба знатно облажались.

— Ну так в чём проблема? Вас же явно тянет друг к другу! Вперёд!

Офелия выкрикивает это, как лозунг, бойко вскакивает, тянет меня за собой, но я привычно иду ко дну камнем. Вот бы её энтузиазм был заразительным и передавался воздушно-капельным путём.

— Чтобы что? Ничего не выйдет. Взгляни на меня! Я же олицетворение разлада! Сколько бы у меня ни выходило держаться, рано или поздно я сорвусь. И кто знает, сколько это продлится в следующий раз. Неделю? Месяц? Три месяца? Я не могу вот так свалиться ему на голову, как набор конфет с «сюрпризом», где на три с начинкой из нуги приходится ещё пять с гнилыми фруктами. Это попросту нечестно. Нечестно втягивать его в бардак, в котором я живу.

Офелия молчит какое-то время, затем вздыхает и садится на ступени рядом, взяв меня за руку.

— Прошу, только не сердись, но я повторяла тысячу раз и скажу снова: если внутренние демоны одолевают тебя, нужно дать им отпор, использовать все средства, пока не справишься с ними. Даже если эти средства неудобные, болезненные и пугающие.

Слова пробираются под кожу, и глаза вновь начинает щипать.

— Но, если я уничтожу своих демонов, останется ли что-то от меня самой?

* * *

К моему возвращению уже давно стемнело. Не помню, как добралась. С самого офиса всё как в тумане, лихорадочном бреду.

На пороге сталкиваюсь с Тайлером. Тот, видимо, как раз шёл к себе, но, увидев меня, так и застывает со здоровенным сэндвичем в зубах.

— Ты что, плакала? — наспех прожевав надкусанное, спрашивает он.

Стоит сказать правду. Ещё лучше — взять вещи и поехать к Офелии на эти последние несколько дней, но тогда всё закончится. А у меня не хватает смелости, ни уйти, ни шагнуть в пропасть.

— Нет. Нет, конечно. Просто поела в корейской забегаловке по дороге, — натужено улыбаюсь ему. — Очень горячая еда. И очень острая.