Просыпаюсь я с глухим стоном от удара, вернее, от падения чего-то тяжёлого мне на живот. Задохнувшись, ещё не успев прогнать остатки сна, совершенно теряюсь и не сразу понимаю, что случилось, пока вражеский снаряд не начинает вибрировать, мурлыкать, мять моё пострадавшее тело лапками и настойчиво бодаться, пытаясь просунуть мохнатую голову мне под руку, чтобы добиться заслуженного внимания, почёсывания и, желательно, горстки вкусняшек, спрятанных от него в шкафу.

Тарахтя, как маленький трансформатор, Засранчик теряет терпение и, истыкав меня мокрым носом, безжалостно хватает зубами за палец. Вот тут уже сон как рукой сняло! Я шиплю, подскакиваю, чем пугаю кота, и тот пулей капитулирует под кровать.

С рабочего места Тайлера доносятся тихая ругань и странные звуки истерики. Не готовая с утра к таким потрясениям, игнорирую их и, кое-как продрав глаза, сперва ползу умываться и варить кофе. Сразу на двоих, судя по всему.

Ладно, насчёт утра я погорячилась. Было трудно уснуть этой ночью: голова гудела, ни одной связной мысли — а шестерёнки упрямо продолжали крутиться в голове, держа мозг в бессмысленном тонусе. Или это всё от избытка сахара перед сном? В любом случае последней цифрой, которую я видела на дисплее, было пять утра. Стоит ли удивляться, что сейчас время уже клонится к обеду?

Удивительно, выходной только прошёл, а Тай уже выглядит задолбанным, будто работал дня три без передышки: взлохмаченный, он сидит с ногами в кресле в позе варёной креветки, то смотрит в экран, то остервенело трёт уставшие глаза, периодически взрывается хитровыдуманными конструкциями, прячет лицо в ладонях и беззвучно трясётся. От смеха или от слёз — так сразу и не скажешь.

Зрелище… занятное. Я даже зависаю и наблюдаю за всем этим какое-то время, после чего подхожу, ставлю одну из кружек ему на стол, прямо рядышком с ещё двумя такими же, но пустыми, и заглядываю в испещрённый строками кода монитор, будто бы в состоянии что-то разобрать.

— Спаси-и-ибочки, — тянет он с мученическим видом и в один глоток выхлёбывает сразу половину.

— Что там у тебя такое?

Тай тяжело вздыхает.

— Да тут костыль на костыле! Клубок из ошибок! — тычет он в экран. Вижу, как у него аж вена на лбу вздувается от напряжения. — Это какое-то чудовище, которое выглядит, как лого дэт-метал группы, и я должен это починить⁈ — Он вдруг замолкает и разражается надрывным хохотом. — Здесь… здесь даже есть кнопка «исправить ошибки», но угадай что? Правильно! Она не работает!

— Окей, вижу, ты тут уже в шаге от нервного срыва, так что, пожалуй, отвалю. Не хочу, чтоб меня забрызгало, когда ты взорвёшься, — отшучиваюсь я и показательно отхожу в сторону.

Шумно отхлебнув кофе и нашарив сигареты в бездонной сумке, высовываюсь в окно и подставляю лицо освежающему ветру — в нос тут же бьёт букет великолепных ароматов выхлопных газов, мусорных контейнеров и ещё парочки неопознанных, происхождение которых мне наверняка не стоит знать. Едва щёлкаю зажигалкой, как вздрагиваю и почти бьюсь головой о раму из-за неожиданного прикосновения к бёдрам.

— Ради всего святого, перестань бегать здесь так. — Низкий голос Тайлера над ухом застаёт врасплох. — Если не наденешь что-нибудь, я не сдержусь.

Это холодный осенний воздух так контрастирует с теплом после пробуждения, или близость его тела вызвала столько мурашек?

Я не чувствую себя голой, на мне трусы и любимая футболка с отрезанными рукавами, которая прошла со мной огонь, воду и только едва растянулась, но, признаю, вид на задницу в таком положении она совсем не скрывает, а через прорези с боков тоже отлично всё видно, и производимый эффект мне определённо нравится.

— Эй, разве у тебя нет кучи работы, которой нужно заняться? — смеюсь и ёжусь от щекотки, когда его ладони добираются до рёбер.

— Пошли они! Это вообще-то не мои задачи. Отправлю обратно разрабам — пусть сами со своим говном разбираются или ищут другого дурака, который захочет помочь.

Он наклоняется ближе, почти касается губами шеи, когда говорит эти слова, обычные, совсем не романтичные, но я уже готова сдаться. Отвлекает жужжание телефона позади, где-то среди сваленных на столик вещей. Я разворачиваюсь, отдаю сигарету Тайлеру и с озорной улыбкой юрко выскальзываю из его рук.

— Что там? Родители?

— Сильно сомневаюсь, что они позвонят или напишут после вчерашнего. К тому же, прожить ещё один год — это достижение только для пропащих. У нас дом такое не чествуют, — усмехаюсь я, открывая мигающее уведомление о новом сообщении. — Ну да, вот, пожалуйста: «Скидка двадцать пять процентов на любую пиццу до конца месяца». А что? Звучит, как отличное предложение! И как раз вовремя. Стоит воспользоваться, как думаешь?

Он больше не выглядит таким весёлым. Это раздражает, потому что сожаления — заразительны. Слишком опасная территория для меня.

— Почему ты не сказала раньше, что у тебя день рождения? — спрашивает Тай с этим дурацким серьёзным лицом, и я чувствую, как неосознанно начинаю балансировать на тонкой грани.

Как же там говорил док? «Мозгу всё равно, настоящая твоя улыбка или нет. Он запустит одинаковые химические процессы в любом случае».

Улыбайся. Просто продолжай улыбаться, у тебя отлично получается!

— И что бы ты сделал? Закупился бы картонными колпаками, хлопушками и дуделками? А что, мне нравится. Только, чур, никаких клоунов.

Кажется, тот совет действительно работает. Во всяком случае, у меня выходит так здорово, что порой я и сама забываюсь. Тайлер вроде бы тоже верит — и шутливому тону, и кокетливой позе, и отточенным движениям губ… Знаю, это чувство равновесия крайне зыбкое, но я всё равно продолжаю хвататься за него и пока не готова отпустить. Как раз потому, что оно не вечно.

Пустота предоставила мне тайм-аут, но я не сомневаюсь, что вскоре всё вернётся на круги своя. Она уже стала моим постоянным спутником, нормой, моей настройкой по умолчанию. И мне хорошо известно, что она коварна и беспощадна: как только начинает казаться, что ты освободился — всё обрушивается разом, и ты понимаешь, что на самом деле у тебя не было и шанса.

Телефон снова дребезжит, на сей раз отвлекая звонком. Для полноты картины это должен был оказаться кто-то с работы, со спонтанным, не терпящим отлагательств вопросом; или администратор студии пилатеса, куда я не возвращалась после аж трёх героических заходов в прошлом году, с предложением взять себя в руки и возобновить посещения; или же банальный прозвон со сбором пожертвований на нужды сирот, неимущих, тяжелобольных, спасение лесов, исчезающих видов животных (нужное подчеркнуть). Но, к счастью, из динамика на меня с первой секунды начинает орать Офелия.

— Не смей вешать трубку, негодница! Думала, я не вспомню⁈ Думала, так легко отделаешься⁈ У меня на руках бутылка вкуснейшей граппы, две пепперони, одна пицца с веганским сыром — для меня, ведро острых крыльев, картошка в медово-горчичном соусе, и я не побоюсь всем этим воспользоваться! Говори, куда нести — или, клянусь, тебе несдобровать! — во всю мощь своих актёрских способностей угрожает она, но быстро выходит из роли и добавляет уже жалобно: — Серьёзно, коробки горячие. Побереги мои ладони — я ими на жизнь зарабатываю.

Мой испепеляющий всё на своём пути лучик света! Её напор всегда заставал меня врасплох, а эта неуёмная энергия сшибала с ног. И как тут не засмеяться?

— Вот тебе дружеское напоминание, что инициатива наказуема.

Слышу натужное сопение, и Офелия снова включает режим запугивания.

— Так! Ну-ка, слушай сюда, маленькая неблагодарная девчонка! Я торчу у твоего дома и жду дальнейших указаний. Ты говорила, что тут где-то недалеко. Надеюсь, не наврала, потому что иначе я…

— Ну всё, всё, угомонись, бедолага, — спешу успокоить её, пока праздничный настрой не перерос в реальное рукоприкладство. — Скидываю адрес. Скажи, если нужно встретить.

— И дать тебе повод выйти на улицу и слинять? Ну уж нет. Сиди и даже не двигайся, пока я не приду! От меня не отделаешься!

— Да, моя госпожа! — жеманничаю в ответ, и удовлетворённая Офелия сбрасывает вызов.

Тайлер глазеет с лицом «Что там у вас происходит, я тоже хочу», и тут-то я наконец запоздало спохватываюсь.

— Вот чёрт! Ты ведь не против, если моя подруга зайдёт? Она не с пустыми руками, — уточняю, будто это весомый аргумент, который в корне меняет тот факт, что я пригласила гостей в чужой дом, не моргнув и глазом.

Но его будто бы не смущает ничего, кроме нескончаемого наплыва сообщений, вновь нахлынувших в рабочем чате. С тягучим вздохом он плетётся обратно и плюхается в кресло.

— Только если вы не против, что я буду периодически убегать, потому что мне тут, походу, до конца дня ещё придётся объяснять этим паникёрам, что проблема доступа к поиску может быть не в поиске, а в самом мониторинге, который выдаёт им эти данные.

— Так, стоп! Не продолжай. Я слишком трезвая, чтобы даже пытаться вникнуть во всё это, — вскинув руки, предупреждаю я, параллельно прикидывая в ещё сонном уме, сколько времени потребуется Офелии, чтобы сюда дойти. Правильный ответ: чертовски мало! — А теперь извини, мне нужно прибраться на кухне, найти штаны и притвориться, что я не только что вылезла из кровати, за ближайшие десять минут.

* * *

— Поверить не могу… — бурчу я с мрачным лицом, вжав голову в плечи, прямо как Засранчик, когда мы на днях в четыре руки обрабатывали его каплями от паразитов.

Это была шутка. Причём, шутка, которую я ляпнула Тайлеру, но Офелия — как злобный джин, читающий мысли. Иначе не объяснить, как получилось, что я теперь в самом деле сижу в этом нелепом картонном колпаке на резинке, врезающейся в подбородок.

— Эй, почему у тебя лицо, как у той сердитой кошки из мемов? По-моему, тебе очень идёт, — едва удерживая серьёзную мину, лепечет она и заодно уточняет у Тайлера: — Я ведь права?

Тот не стесняясь ржёт, но поднимает большие пальцы в знак одобрения, и они вместе, как назло, начинают нестройно горланить «С днём рождения тебя».

Я по-прежнему усиленно хмурюсь, и хочется возразить, что мне вообще-то не пять лет, но глубоко внутри всё равно разливается непривычное тепло, бороться с которым всё труднее.

Не выдержав пытку праздничными воплями, из комнаты выползает крайне недовольный Айзек, готовый вылить на меня поток возмущения.

— У нас здесь теперь что, день открытых дверей⁈ Будем всех подряд подбирать и приглашать тут жить⁈ Можно хотя бы предупреждать заранее, если…

Даже не подозревала, что он умеет повышать голос. Разбудили его, что ли? Однако Офелия в таких ситуациях совсем не теряется. Обернувшись на голос, она одаряет его одной из своих самых лучезарных улыбок и подрубает магию дружелюбия на полную.

— О, а ты, должно быть, сосед? Айзек, верно?

Я говорила, что она джин? Забудьте! Офелия — настоящая волшебная фея! Равно как когда-то околдовала меня, всего парой слов и одним взглядом ей удаётся заставить Айзека забыть обуревающее его негодование и полностью потерять дар речи.

— Это… ну-у-у, я… то есть… ну, как бы… ага, да, — мямлит он, совсем растерявшись, и, кажется, даже немного краснеет, в то время как Офелия улыбается только ярче — вот-вот мультяшные звёздочки вокруг лица загорятся.

— Извини, если помешали. Я постараюсь быть потише, — нагло морочит ему голову она и подхватывает со стола ещё горячее ведро с курочкой. — Но лучше присоединяйся! Мне по секрету рассказали, что это твоё любимое.

Ведомый то ли её запретными чарами, то ли ароматом чесночного пряного кляра, Айзек устраивается рядом с ней и прямо на глазах из сонного ворчуна превращается в покладистого щеночка, ждущего, когда его похвалят и дадут вкусняшку.

Знаю, насколько сильно Офелия любит искусство, но, клянусь, будь у меня такие сверхспособности, я бы наверняка баллотировалась в парламент. Ну, или создала бы культ, на худой конец.

И с этого момента всё вдруг начинает идти как по нотам, настолько «обычно», буднично, что ли, словно мы собираемся так каждый год последние десять лет. Айзек посвящает всех несведущих в мир конвенций и ролёвок, что приходится весьма кстати с принесённой им мистической игрой, где нужно расследовать жуткие события и сразиться с древним существом, прежде чем первородный ужас поглотит воображаемый мир. Офелия же в красках описывает свои путешествия, а к пятой партии в «Уно» и ко дну бутылки граппы настольные игры внезапно перестают казаться такими уж унылыми. Да и сама я уже совсем не ощущаю себя инородным элементом на чём-то чужом празднике жизни. Ровно до того момента, как мы остаёмся вдвоём.

У Айзека наступает время дежурного стрима по расписанию, Тайлеру приходит очередное сообщение, и тот, ругаясь на некие «пятисотые ошибки», в очередной раз убегает к себе, и Офелия посылает мне горящий нетерпением посплетничать взгляд.

— Ну, рассказывай, — наклонившись ближе, заговорщическим полушёпотом говорит она. — Как всё началось? В какой момент ты поняла?

Без единой идеи, о чём она, но спинным мозгом чую, что вопросы эти не к добру.

— Поняла что?

— Хватит дурочкой прикидываться. Колись, давай! Когда ты поняла, что втрескалась? Давно это у вас? Почему мне ничего не сказала? Это обидно, знаешь ли!

— Эй, ну-ка притормози! Я ничего не сказала, потому что ничего не изменилось. Откуда ты взяла эти глупости? — испуганно озираясь, словно мелкий воришка, шиплю на неё я. — Мы с Таем друзья.

Она откидывается назад, скрещивает руки и сверлит меня таким скептическим взглядом, будто я тут пытаюсь развести её детским фокусом с «отрыванием» пальца.

— Ага, конечно. Друзья, которые… сколько раз в неделю вы трахаетесь?

Я тоже встаю в оборонительную позу, раз уж Офелия решила вот так беззастенчиво идти в наступление.

— Простите, а что, для «друзей с привилегиями» есть какие-то нормативы, о которых меня забыли предупредить? Если ты вдруг забыла, по независящим от меня причинам я тут живу. И что мне теперь, отказываться от идущих вместе с этим преимуществ? Между прочим, это очень удобно: мы объективно привлекательны друг для друга, каждый день рядом, и не нужно ломать голову, строить планы, готовиться и прилагать лишние усилия, чтобы снять напряжение. В чём проблема-то?

Судя по закатившимся глазам и саркастичной усмешке, я ни капли её не впечатлила.

— Беру свои слова назад: можешь и дальше прикидываться дурочкой. Меня только за дуру не держи. Вы, блин, завели кота! Кота, Кристи!

— Не мы, а он. Тай завёл кота. Это не совместное решение. Я в нём участия не принимала. Ну, разве что косвенно…

Засранчик, будто поняв, о чём речь, недовольно мяукает, трётся о мою ногу и глядит жалобно, мол, возьми свои слова обратно и гладь меня, глупое создание. В ту же минуту возвращается Тайлер и, со счастливым лицом человека, отстрелявшегося и пославшего все оставшиеся задачи подальше, падает в кресло, хватает недоеденный, уже холодный кусок пиццы и с набитым ртом кивает нам обеим.

— О чём болтаем? Что я пропустил?

— Скажи ей! — агрессивно тычу в Офелию, слишком взвинченная её упёртостью. Тайлер же только непонимающе глазеет в ожидании более точных инструкций. — Скажи ей, что мы не «парочка»! Что мы не встречаемся или типа того!

Он молчит дольше, чем я ожидала. И звучит совсем не так уверенно, чтобы произвести на упрямую Офелию нужный эффект, когда наконец говорит:

— Да… да, мы не встречаемся. Просто классно проводим время вместе.

— Видишь⁈ Мы круче этого! Ввязываться в посредственность и превращаться в этих унылых «нормальных людей» — не для нас.

— Ага. Всех всё устраивает. Никакой заурядности, никакой скуки…

— И никто не пострадает, — заканчиваю я, глядя на него.

И что я пытаюсь сейчас рассмотреть в этих льдистых глазах?

Какого чёрта всё это так складно звучало в голове, и когда мы обговаривали всё с самого начала, а сейчас, со стороны, вообще не так убедительно, словно нам обоим снова шестнадцать, мы наломали дров и теперь сидим перед кабинетом директора и репетируем объяснительные?

Офелия недоверчиво щурится. Спорить её быстро утомляет, но и сдаваться так просто она не намерена и сейчас явно продумывает свой решающий ход.

— Так, давайте-ка, подведём итог и проверим, правильно ли я всё поняла: вам комфортно друг с другом, нравится проводить время вдвоём, вы живёте вместе, делите еду и расходы, просыпаетесь и ложитесь спать рядом, смеётесь над одними шутками, завели кота, — под наши синхронные кивки продолжает перечислять она и поднимает ладонь, чтобы оборвать на корню очередную мою попытку её поправить, — вместе страдаете фигнёй, разговариваете обо всём без стеснения и рамок и имеете классный секс в любое время дня и ночи? Всё правильно? Ничего не упустила? Окей, а теперь объясните мне, пожалуйста, чем конкретно это отличается от настоящих отношений?

Чувствую себя под прицелом, в свете прожекторов.

Бей или беги.

Слова вырываются быстрее, чем я успеваю их обдумать, но желание доказать, что она не права, сильнее.

— Тем, что никто из нас ничем никому не обязан! Мы в любой момент можем пойти развлекаться с кем-то другим, и в этом не будет ничего такого, потому что не было никаких обещаний, и никто ничего не должен. Вот, в чём разница! Верно?

«Ха-ха, очень смешно. Хватит уже, Кристина, угомонись. Лучше тебе хорошенько проспаться», — прошу, скажи мне это, и мы все забудем об этом глупом споре.

— Эмм… Типа того, — пожимает плечами Тай.

Внутри что-то ёкает, но я просто не в состоянии даже себя убедить в том, что где-то там, глубоко внутри, не хотела слышать ответ или продолжать разговор.

В подтверждение своей решимости резко встаю и опрокидываю в себя всё, что осталось на дне бутылки.

— А знаете, что? Мы и впрямь заигрались в этой слишком удобной позиции. Точно! Отличная идея! Нужно прямо сейчас пойти и вспомнить, каково веселиться по отдельности! Да?

Оборачиваюсь к Тайлеру, но тот только смотрит на меня с недоверием, как на чокнутую, будто бы я не серьёзно. А я предельно серьёзно! Серьёзнее только аневризма в аорте!

— Ну же, поднимаемся и двигаем в разные стороны! Прямо сейчас! У тебя есть список «запасных аэродромов»? Позвони той девчонке, которая пахнет булочками с корицей… Хотя нет, не звони, она же не в себе. Лучше найди кого-нибудь ещё.

Нетерпеливо озираюсь в поисках своих вещей, беру сумку, всегда хранящую верный набор для ночёвок в самых неожиданных местах, на ходу хватаю за руку растерянную Офелию и тяну её к двери.

— Пойдём, будешь сегодня моим «вторым пилотом».

Я докажу ей, что она ошибается.

Она просто не может быть права.

Потому что, если она права, это означает только одно: я в полной заднице.

* * *

От вспышек стробоскопа быстро устают глаза, а запах чужих взмокших от плохой вентиляции тел вперемешку со всеми оттенками ядерного парфюма кружит голову сильнее третьего шота текилы.

На мой вкус, музыка здесь просто отвратительная. Никогда особо не жаловала примитивные электронные биты. Зато в этом заведении обычно не так тесно, как в маленьких андеграундных местечках, и не слишком пафосно, как в более крупных клубах, ближе к центру. Золотая середина. И лучший выбор, если хочешь найти кого-то, кто не прочь повеселиться и даже справку от врача тебе покажет, словом, с минимальным риском очнуться где-нибудь в лесу. Да только, блуждая рассеянным взглядом вокруг, я всё никак не могу определиться.

— Слишком здоровый, слишком мелкий, слишком бородатый, выглядит как бухгалтер… Фу! Похож на моего учителя истории со второго курса… А этому вообще сколько лет? Они там разве не проверяют документы на входе? — недовольно бормочу под нос, прицельно переводя палец по кругу, пока не возвращаюсь к сидящей с кислой миной напротив Офелии. Поймав её угрюмый взгляд, говорю: «Бах!», «стреляю» из воображаемого пистолетика и тихо хихикаю. Но она почему-то всё равно не смеётся.

— Ты что, пьяна?

Откуда взялся этот тон властной мамаши?

— Пока нет. Несмотря на все старания, — вздыхаю с досадой. — Я всегда сильно трезвее, чем все обо мне думают, к сожалению. Ну, чего? Что ты так смотришь? Лучше помоги мне определиться и подкатить к кому-нибудь — это прямая обязанность «второго пилота».

Я тянусь за последним шотом. Офелия перехватывает мою руку. Её взгляд смягчается, но мы дружим не первый год — это ни разу не хороший знак.

— Кристи, я люблю тебя. Реально люблю, — начинает она проникновенно. В глаза смотрит — как в душу заглядывает. Ну точно! Интервенция в миниатюре! — И поэтому сейчас я скажу то, что тебе наверняка не понравится.

Пытаюсь освободиться, но куда там! Вцепилась и держит, как бойцовый пёс! Она наклоняется ближе, кладёт руки мне на плечи, не позволяя отвести взгляд, говорит громко и чётко:

— Тебе страшно, я понимаю. Но твоя проблема в том, что ты посылаешь людей. И люди закономерно уходят. Но ты-то на самом деле хочешь не этого! Ты хочешь, чтобы они возвращались и уговаривали тебя передумать, попробовать начать всё с начала.

Я понимаю, что она попала в точку. Только правда способна причинить боль. А когда зверь ранен, он будет защищаться особенно яростно. Я не обманываюсь, у меня не хватит сил принять и столкнуться с фактами лицом к лицу, поэтому снова поступаю так, как проще, а не как должно, — выкручиваю кран на полную.

— Знаешь, что⁈ Да! Давай-ка проверим твою классную теорию! — оттолкнув её, вспыхиваю и чеканю громко, чётко, практически по слогам: — Иди. На хер. Никто не спрашивал твоего ценного мнения, Фел! Уж тем более так топорно прикрытого «благими намерениями»! Не собираешься помогать — заставлять не буду! Где выход, ты знаешь. Так что прошу, просто иди на хер!

От полного смирения на её лице, этого поганого выражения, словно она одолжила денег алкоголику в завязке, а тот спустил их на выпивку, — от него рана зудит ещё сильнее.

— Хорошо, — кивает она и поднимается с места. Однако, прежде чем уйти, Офелия сбрасывает последние слова, как бомбу: — Ты права. Я не могу заставить тебя мыслить иначе, чувствовать иначе или поступать как-то иначе. Делай, как знаешь, мешать не стану. Но помни: играешь в тупые игры — выигрываешь тупые призы.

Она уходит, а я остаюсь, оглушённая взрывом. Только две вещи сейчас ясны как день: я снова наговорила лишнего, а она снова меня простит. Потому что, в отличие от меня, Офелия — хорошая подруга. Намного лучше, чем я заслуживаю.

Финальный шот обжигает горло и своим горьким привкусом прекрасно дополняет горечь, что и без того осела на языке.

Кровь кипит, в голове — словно пожарная тревога орёт вовсю, глушит последние связные мысли, раскачивает адреналин, велит бежать без оглядки, кричать, танцевать, сносить всё на своём пути… делать что-то. Страх, вина, стыд, растерянность, отрицание, гнев — всё мешает в одно.

Пол слегка качается, когда я поднимаюсь и, полная злой решимости, шагаю к бару. Смуглый парень за стойкой первым сделал ход издалека, как только Офелия оставила меня одну. Мы встретились взглядами уже трижды — это ли не знак? Греческий профиль, лёгкая небритость, чистый, опрятный; белая рубашка с классическими брюками — чересчур формально, на мой взгляд… но хотя бы без галстука, рукава закатаны, верхние пуговицы расстёгнуты — нарочитая небрежность перфекциониста. Вполне сойдёт на сегодня.

— Привет.

— Привет.

— Скучаешь?

— А ты? Видел, как тебя бросили… Ищешь компанию?

Стандартная схема: обмен дежурными улыбками, заученными фразами; один-два напитка из вежливости, своеобразного этикета — и вот вы уже уходите. В худшем случае — до ближайшей уборной, в лучшем — до гостиничного номера. Чаще всего — где-то посередине, в его машине на парковке, например.

От этого приятно пахнет — уже своего рода успех. Раньше я бы радовалась, но сейчас… Всё не так, всё неправильно.

Он держит меня за руку, пока ведёт через танцпол к задней двери, а я запинаюсь, потому что ноги не слушаются. Воздух кажется тяжёлым, удушливым. Музыка гремит, свет крутящихся софитов, вспышки цветных огней и камер случайных смартфонов дезориентируют.

Не могу ждать. Если не сделаю этого сейчас, то уже вряд ли смогу, а это будет означать поражение.

Торможу в закутке между туалетами и подсобными помещениями и толкаю парня, имя которого даже не удосужилась спросить, к стене.

— Ого! Нетерпеливая и напористая? — ухмыляется он. — Мне нравится.

Он принимает новые правила, быстро перехватывает инициативу и разворачивается. Теперь уже я оказываюсь зажата между стеной и незнакомым, разгорячённым алкоголем и открывающимися перспективами телом. Чужие руки по-хозяйски ложатся на бёдра, очерчивают изгиб талии, забираются под край майки. Пальцы скользят по оголённой коже, мгновенно вызывая волну мурашек. Да только мурашки эти совсем другие, не приятные, не волнительные, не предвкушающие… скорее те, что появляются, когда ощущаешь спиной, что за тобой кто-то наблюдает, слышишь шорохи в тёмном переулке, замечаешь мелькнувшие на периферии взгляда тени.

С Тайлером всё иначе…

Я зажмуриваюсь, рассчитываю, что, если не стану смотреть, всё снова встанет на места, но пальцы лишь сильнее сминают рубашку, когда слишком мягкие, влажные губы касаются шеи, прокладывают дорожку беспорядочных поцелуев к подбородку и наконец накрывают мои в сумбурном, развязном поцелуе. Его язык вторгается настырно, нагло, словно берёт штурмом, и вместо желания продолжить возникает лишь желание помыться.

Грязь… я чувствую одну сплошную грязь. В уголках закрытых глаз выступают предательские слёзы. Всё кружится, закручивается сильнее, быстрее. Меня мутит. То ли от всего выпитого, то ли от самой себя. Тошнота возвращается, выжигает ядовитой кислотой, подступает к самому горлу.

Это конец.

Из последних сил я отталкиваю ничего не понимающего парня и срываюсь к двери напротив. Вваливаюсь в кабинку, падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает.

Я честно пытаюсь собрать себя по кусочкам, поднимаюсь, бреду к умывальникам, полощу рот и неистово плещу водой в лицо. Десять раз собираюсь с мыслями, уговариваю себя вернуться, глядя на своё жалкое отражение с потёками туши и болезненно красными глазами, но вместо этого слёзы начинают уже бесконтрольно катиться по щекам.

Не могу… Я не могу.

* * *

Я не чувствую холода ветра у реки, не ощущаю, как переставляю ноги, пока плетусь через мост пешком. Три квартала, пять… шаги пропадают, растворяются в какой-то невесомости. Вызвать Убер и поехать домой решаюсь, лишь когда сил идти больше не остаётся, а асфальт, на котором сижу, бездумно глядя на пролетающие по дороге автомобили, начинает морозить зад.

Дверь не заперта. Квартира встречает меня тишиной и полумраком. Что-то не так. Ещё не знаю, что именно, не вижу, но нечто густое, тяжёлое ощущается в атмосфере с порога.

— Надеюсь, ты довольна собой.

Айзек, точно строгий родитель, поджидающий своё чадо при входе до четырёх часов утра с вечеринки, на которую того не отпускали, встречает меня мрачным «я же говорил» взглядом, с мусорным пакетом в руках и, не дожидаясь ответа, проходит мимо. Грузные шаги постепенно теряются в лестничных пролётах. Предчувствуя ещё не обретшую форму, но уже осязаемую где-то на уровне инстинктов беду, несмело крадусь в комнату.

Снова тишина. Какое-то неестественное затишье, как после катастрофы, когда всех выживших давно спасли и дальше разгребать завалы просто не имеет смысла; и вот, все стоят, смотрят на руины, и никто не хочет первым говорить это вслух.

Пространство освещает лишь свет от монитора да от фонарей за окном. Тайлер сидит на диване неподвижно, скрючившись, уперев локти в колени, опустив голову; выбившиеся волосы закрывают лицо, и только сгорбленная спина поднимается от глубокого дыхания.

Что-то изменилось. Под ногами почему-то хрустит песок, а ещё чего-то не хватает. Я прохожу дальше… Точно! Висящей посреди прохода груши, увороты от которой уже вошли в привычку, больше нет.

Сумка с шумом падает с плеча, но Тай не поднимает взгляд, продолжая глазеть в пустоту перед собой.

Там, на мосту, я несколько раз пыталась визуализировать, как он провёл это время, не хотела, но всю дорогу упрямо представляла, как ему, в отличие от меня, без труда удалось пойти до конца… К моменту, когда машина наконец доехала, слёзы закончились, ресурс иссяк.

Господи, почему так больно? Всё не должно было прийти к этому.

Но какой у меня выбор? Я не могу признаться даже себе, не только ему. Если признаюсь, всё полетит в пропасть, и мы оба будем вынуждены вариться в этом дерьме, пока застряли тут вдвоём… Нет, так нельзя. Решено! Завтра же позвоню арендодателю и выясню, что там с квартирой. Конечно, проще было бы уехать к Офелии, но — вот так сюрприз! — тут я снова всё испоганила.

Голос не слушается, отказывается звучать ровнее, беспечнее, когда выдавливаю первые слова.

— Ну что, как всё прошло?

Тайлер молчит какое-то время, а затем отвечает коротко, хрипло, едва слышно:

— Супер. Отлично.

Я подхожу ближе и в слабом свете экрана вижу кровь на его разбитых костяшках. Наконец он поднимает голову и смотрит на меня.

— А у тебя как?

Губы дрожат, когда пытаюсь выдать ими подобие улыбки.

Знаю, что он видит. Не может не видеть мои опухшие от слёз глаза.

— Ага, у меня тоже. Просто класс.

Мы вляпались по уши.