Если бы ненависть обрела форму, как выглядел бы этот монстр?

Я ненавижу, сколько себя помню. Ненавижу то, как работает мой мозг. Внутри меня сидит чудовище, а я просто надеюсь, что оно умрёт; пытаюсь избавиться от него, сжимаю его костлявую шею, держу под водой его уродливое лицо, но тварь всё не сдыхает. Только делает вид, чтобы потом, когда я забуду про него, неожиданно выскочить из-за угла в самый неподходящий момент.

А разве бывает подходящий?

Слишком много мыслей… Ночью тишина становится оглушительной, в ней невозможно спрятаться, её невозможно игнорировать, и ты остаёшься с ними один на один. Всё, что заметалось под ковёр, откладывалось в долгий ящик, — всё наваливается разом, и от этого не избавиться. Лёжа в постели, битый час глядя в потолок, я чувствую, как воздух сгущается, а стены сжимаются. Чувствую себя замурованной в этой тишине.

Мимо дома проносится байк без глушителя. Где-то далеко летит самолёт. Мусоровоз забирает баки из проулка. Сверчки… Откуда в городе сверчки?

Тайлер мирно сопит за спиной.

Почему дыхание такое громкое?

Пять двадцать пять. Я закрываю глаза. Кажется, проходит уйма времени, но когда, так и не заснув, открываю вновь — на часах пять тридцать.

Скоро рассвет, так в чём смысл и дальше упрямиться? Осторожно поднимаюсь с кровати, беру со стола телефон, надеваю наушники и выхожу из дома, чтобы заняться тем, чем не занималась уже очень давно.

Ощущаю себя полной дурой, когда начинаю бежать по пустой, ещё освещённой фонарями улице, однако холодный воздух бодрит, а музыка заглушает беспорядок в голове.

Нужно сделать погромче. Громче. Ещё громче.

Пульс разгоняется, разгоняюсь и я. Стартую даже лучше, чем сама от себя ожидала, почти как в старые добрые. Улыбаюсь первому проблеску света на горизонте. Ненадолго мне даже кажется, что я всерьёз могла бы стать той, кто делает это каждый день, полной энергии, мотивации… Когда через квартал под рёбрами начинает колоть, а лёгкие загораются огнём, становится ясно, насколько я переоценила свои возможности.

Музыка продолжает долбить мощным битом, как бы подбадривая, подстёгивая продолжить, и я предпринимаю попытку побежать снова, но в результате только складываюсь пополам и ещё минут десять стою так, уперев руки в колени, дышу глубоко и часто и надеюсь не выплюнуть саднящие внутренности.

Ладно. Плевать! Пусть будет пешая прогулка.

Ещё пара кругов по району: вдохнуть поглубже выхлопных газов, испугаться гигантской крысы, выскочившей из горы коробок, вероятно, служивших домом кому-то другому, быть осмеянной рассевшимися по проводам птицами. Чтобы утомить тело наверняка. Чтобы выбора не оставалось. Вот только взамен смертельной усталости получаю по итогу только смертельный голод.

Я давлюсь и захожусь кашлем от неожиданности, когда на кухне загорается свет. Сонный, ещё не продравший глаза Тайлер застаёт меня сидящей на полу с пачкой чипсов и добытыми из недр холодильника остатками мороженого, набивающей рот самым неподобающем леди образом. Я замираю, перестаю жевать и гляжу на него, как енот, застигнутый врасплох у помойки.

— Ты чего?

— Ничего. А на что это похоже? У меня тут ночная обжираловка! Присоединишься?

— В шесть утра? Извращенка… — Он зевает, трёт глаза и, шаркая ногами, практически вслепую плетётся к холодильнику, чтобы достать бутылку с водой. — Не, спасибо. Я тут стараюсь не просыпаться, насколько возможно.

Жадно выхлебав добрую половину, он разворачивается и всё той же походкой ходячего мертвеца бредёт обратно, нащупывает на ходу выключатель и оставляет меня вновь одну в темноте.

Следующей ночью, после долго дня на тройной суточной дозе кофеина с бесконечной беготнёй по всему городу в поисках подходящих мест для целой кучи мероприятий, — все как одно призванных подбрасывать топливо в двигатель машины контента, стать очередным запущенным в производство пиар-продуктом; со всеми созвонами с декораторами, кейтерингом, флористами, согласованием каждой из этих радостей со своими вечно недовольными подопечными; со всей этой войной за компромиссы и адекватную (подчеркнуть дважды и выделить жирным шрифтом) стратегию, я искренне рассчитывала выбиться из сил настолько, чтобы свалиться в кому, как только переступлю порог спальни. Но нет, какое там!

Вместо этого я с непонятно откуда взявшимися ловкостью и навыками беззвучного перемещения надраиваю квартиру от пола до потолка. Вылизываю так, что арендодатель ещё и доплатить парням должен: разбираю вещи ровными, геометрически правильными стопочками, раскладываю комиксы по выпускам, фигурки и настолки — по цветам, собираю «тетрис» из посуды; вытираю пыль с ламп, дверных наличников, плинтусов, мебели, забираюсь в каждую щель. Полирую ручки до блеска, мою паркет и кухонные шкафчики, окна до скрипа…

Проверяю сроки годности продуктов, выбрасываю медовые колечки пятилетней давности и засохший на дне контейнера для овощей кусок сыра, на котором только каким-то чудом до сих пор не развилась новая цивилизация. Опустевший холодильник тоже отмываю за компанию.

Пора остановиться!

Нет! Нельзя останавливаться! Если остановлюсь, то начну думать. А если начну думать, то обязательно буду думать о тех вещах, о которых думать не хочу.

Вперёд! Резче! Быстрее! Протереть стаканы, следы от зубной пасты на зеркале, развесить полотенца ровнее, отнести вещи в круглосуточную прачечную в доме напротив, вынести мусор…

Ты не в себе. Унеси себя спать, милая. Проспишься – поговорим.

Щелчок — и снаружи вовсю кипит жизнь. Я только моргнула, а кажется, что здоровый кусок времени попросту вырезали на монтаже. Который час?

В ушах звенит. Звуки включённой игры на приставке, сигналы автомобилей из открытого окна, чужие голоса, разговоры — всё это, вроде, никуда не делось, но я будто отрезана от внешнего мира и слышу лишь отголоски, вибрацию, доходящую через толстое стекло.

Тут всегда было так темно? Или цвета опять начали терять в насыщенности? Кажется, что смотрю сквозь киношный фильтр, где кто-то выкрутил все настройки на глубокий, холодный синий и серый…

— Что это с ней?

— Я не знаю.

— Она готовить умеет?

— Уже не уверен… Кристина! — наконец прорывается голос, и я непроизвольно вздрагиваю, выдернутая из контузии. — Что ты делаешь? Тут что-то горит⁈

Вот чёрт!

Я очухиваюсь с лопаткой у плиты. В нос бьёт резкий запах. Спешно вырубаю конфорку и хватаю сковороду в тщетной попытке спасти сгоревший блинчик. На тарелке рядом уже небольшая гора, золотистых, пышных, здесь же кастрюля тихонько брякает крышкой, бурля доходящим к обеду рагу, а я едва ли могу вспомнить, как сделала всё это.

Парни смотрят с некоторым сомнением, когда я водружаю уцелевшие блины на стол, беспокойно ношусь вокруг, хлопоча с тарелками, ножами, вилками, молоком и сиропом, но, похоже, витающий в воздухе аромат тёплого сливочного масла с капелькой экстракта ванили достаточно привлекателен, чтобы рискнуть. Айзек даже тянется первым, но Тай шустрее. Опередив друга, тот, обжигая пальцы, хватает верхний блин прямо руками, запихивает в рот целиком и хомячит с самым довольным и одновременно удивлённым видом. Что, вероятно, окончательно убеждает Айзека в съедобности и служит сигналом устраиваться за столом поудобнее.

Всё с той же прытью намывая за собой посуду, слышу его удовлетворённое мычание. Пожалуй, это один из самых достойных комплиментов, учитывая наши с ним натянутые отношения.

— Охренеть! И как долго ты собиралась скрывать, что умеешь такое? — не без труда прожевав, восклицает Тайлер. — Умоляю, скажи, что так теперь будет каждый день.

В это самое мгновение всё словно останавливается, отдаляется, и на фоне слышится звонкий треск, как если бы кто-то ударил по стеклу. Во всяком случае, мне кажется, что я его слышу. Или что-то треснуло внутри меня самой?

Я коротко смеюсь. Выходит, правда, как-то нервно.

Хотелось бы мне пообещать ему это, честно.

— Моё маленькое тайное увлечение. Рада, что вам понравилось. Ешьте побольше.

— Любишь готовить? — вскидывает брови Айзек. — А так сразу и не скажешь.

— Не то чтобы люблю… — задумчиво тяну в ответ.

Стоит ли говорить о том, что однажды я провела месяц за почти непрерывным просмотром по меньшей мере десяти сезонов всех подряд кулинарных шоу, что подкидывали алгоритмы рекомендаций? Пожалуй, нет.

— Просто иногда накатывает вдохновение. Вы налетайте, это всё вам двоим, я наелась в процессе. Ох, и обед уже готов!

Всплеснув руками на жужжащий таймер, спешу выключить плиту и отставить кастрюлю остывать. Пробую густой бульон на соль, киваю сама себе, протираю капли со столешницы, сую ложку под кран… По-прежнему ощущаю себя на взводе. Руки будто сами просят, чтобы их заняли чем-то.

— Хотела ещё испечь что-нибудь на десерт, но…

…но я ничего не пеку. Потому что всякий раз, как открываю духовку, воображение подбрасывает образ Сильвии Плат, пляшущей с помпонами и выкрикивающей задорные кричалки: «Сделай это! Ты сможешь! Вышло у меня — получится и у тебя тоже!».

— Начинка! Так с ней и не определилась. Да и выбирать не из чего. Точно! Сбегаю в магазин! Всё равно нужно пополнить запасы. Я здесь всё извела.

Незримая сила продолжает гнать меня пинками. Прежде чем парни спросят что-то ещё, я хватаю вещи, накидываю куртку на ходу и уже несусь в ближайший супермаркет. Не чувствую ни начинающего моросить дождя, ни продувающего насквозь колючего ветра, ни усталости. Только сердце, что неистово качает горячую кровь, как в последний раз.

Осень наконец вступила в свои права — снаружи промозгло, зябко, люди постепенно кутаются в шарфы и свитера, голуби округляются в пернатые шары и, втянув шеи, ютятся в местах, где проходит теплотрасса. У меня же взмокла спина к моменту, как автоматические двери с сопровождающим каждого нового посетителя звонком разъезжаются перед лицом.

И тут всё обрывается так же внезапно, как началось. Я переступаю порог, створки закрываются и будто отрезают меня от наваждения, в котором прошли последние дни, вырывают с корнем, без анестезии, без предупреждения.

Свет ламп загорается ярче, бьёт по сетчатке, как лазерный луч. Чужие шаги звучат слишком громко, равно как и скрип колёсиков тележек, грохот расставляемых по полкам коробок и банок… Лёгкая музыка сливается с голосами снующих по рядам людей в нестройную какофонию, отчего хочется зажать уши и отступить, исчезнуть. Покупателей немного, но создаётся впечатление, будто я потерялась в огромной гудящей толпе, что стеллажи становятся выше, а проходы бесконечно удлиняются, уводя всё дальше и дальше от выхода.

А затем стук сердца заглушает собой остальное. Всё уходит на второй план, становится нереальным, искусственным, оставляя лишь стойкое ощущение непричастности, словно ничто из этого больше не имеет ко мне никакого отношения.

В один миг необъятная пустота возвращается, безжалостно засасывая всё на своём пути. И вот я держу в дрожащих руках две упаковки яблок, не в состоянии сделать простейший выбор между «Гренни Смит» и «Хани Крисп». Смотрю на ценники, и просто взрываюсь, перекрикивая весь фоновый шум, точно городская сумасшедшая:

— Пять двадцать восемь за фунт⁈ Серьёзно⁈ Это же легализованный грабёж⁈ Вы что, не видите⁈ Вам всем нормально⁈

Люди оборачиваются. Пялятся. Перешёптываются. Но неизбежно отводят глаза, незаметно отступают прочь, усердно делая вид, что ничего странного не происходит. Вижу, как беспокойный менеджер начинает движение в мою сторону, но это уже не важно. Нет нужды выводить меня или просить успокоиться. Мой голос уже ослаб. Равно как тело. Я медленно оседаю вместе с яблоками на пол, рыдая несдержанно и громко.

Нет, мне не нужна помощь, о которой он спрашивает. Тут уже не помочь.

* * *

Проблем со сном больше нет. Моя батарейка на нуле. Я обесточена, обездвижена. Этой ночью я зарываюсь в подушку и сплю, сплю, сплю… Часов восемьдесят, по ощущениям. По факту — около четырнадцати. Если верить цифрам, конечно. Хотя… какой сегодня вообще день? Я не слежу, потому что не высовываюсь из-под одеяла и не вижу света. Потому что воли поднять голову не осталось.

Критическая внутренняя ошибка. Звучит ужасно. Ещё хуже — когда точно знаешь, что такая ошибка возникла в твоей собственной системе.

Это всегда происходит одинаково, сперва незаметно, издалека, а потом молниеносно: ты открываешь глаза — и не знаешь, как жить дальше. Ты делаешь вдох, выдыхаешь, и вдруг понимаешь, что в тебе больше не осталось радости. Её будто вынули из тебя. Засунули в блендер, провернули через мясорубку и выжали всю до последней капли.

Иногда мне становится любопытно: если в тебе не осталось радости, значит ли это, что её отсыпало кому-то другому?

Пустота разрастается, как плесень, вытесняет все чувства, все желания. Я прячусь в своём безопасном коконе, и бессознательно листаю ленту коротких видео, проглатываю всё, что мне предложат, даже не смотрю на самом деле, а лишь убиваю часы до того, как снова наступит глубокая ночь, до того, как глаза снова начнут слипаться. Это единственный доступный мне способ перематывать время.

Вот только в пустоте всё замедляется: минуты, звуки, базовые функции. Ты плаваешь в анабиозе, ни живая, ни мёртвая; дышишь редко и неслышно, забываешь о голоде и жажде и терпишь фатальное поражение перед гравитацией, что вплющивает твоё тело всё глубже в постель.

— Эй, киса, ты в порядке?

Голос Тайлера пробивается сквозь мягкий синтетический пух. Я открываю рот, чтобы ответить, пусть и не представляю, что именно, но связки одеревенели и отказываются слушаться, а из горла вырывается один задавленный, едва различимый скулёж.

— Уже шесть вечера. Ты хотя бы поела?

Не хочу… Ничего не хочу.

Вместо ответа прижимаю колени ближе к груди и скрючиваюсь сильнее, будто бы так получится раствориться.

— Да что с тобой? Заболела, что ли?

Одним резким движением Тай рушит моё укрытие. Холодный, по сравнению с нагретым внутри, воздух обжигает кожу, свет режет глаза, и всё это огромное, слишком яркое, слишком громкое пространство вокруг вдруг обрушивается, точно цунами.

— Нет! Нет! Нет! — истеричным визгом срывается с губ.

Я зажмуриваюсь, мотаю головой и машу руками в попытке отбиться, не позволить приблизиться, сохранить своё крохотное убежище и затаиться в нём насовсем. Вырываю одеяло, спешно заворачиваюсь обратно, подминая под себя края, и только тогда могу наконец затихнуть. Затихнуть и вернуться в колею. Мотать плёнку и ждать, когда же наступит следующий день. А за ним — следующий. А за ним — следующий. До тех пор, пока всё это в конце концов не завершится.

— Оставь меня.

— Уверена? Тебе точно ничего не нужно? Мне ведь не сложно.

— Не нужно. Прошу, уходи, — переступаю через себя и сиплю последним тяжёлым вздохом.

Он замолкает на какое-то время. Под одеялом плохо слышно, и я уже думаю, что Тай в самом деле ушёл, но тут до меня вновь доносятся слова.

— А звучит так, будто ты просишь меня остаться.

Больно. Всё внутри стягивает, скручивает в тугой узел. Словно сведённые судорогой, пальцы не слушаются, буквы на экране расплываются за мутной пеленой.

«Всё окей. Уходи»

Где-то совсем рядом телефон Тайлера пищит уведомлением.

— Серьёзно?

Новое уведомление — эмодзи с поднятым большим пальцем.

Вот теперь слышно удаляющиеся шаги.

Так правильно. Эта боль всё равно тупая. Как под наркозом: я чувствую её, лишь потому что знаю, что она там. Она не имеет значения. Ничто не имеет значения. В пустоте все вещи автоматически переходят в разряд важности «да хуй с ним!». Кончилось молоко? Да хуй с ним! Слив засорился волосами, и вода заливает пол? Да хуй с ним! Гигантские мутировавшие комары-убийцы отгрызают тебе ногу? Да хуй с ней! Не самая любимая была нога.

Всё обезличено, обесценено, ничто не в приоритете, а значит — ничто не является настоящей проблемой. Есть только усталость, что давит в девятьсот атмосфер, и стыд за то, что испытываю её.

Перемотка. Сон. Перемотка.

Трудно уследить за часами, за днями недели, когда никуда не выходишь и спишь по четыре раза за сутки. Кровать статична, неизменна. Кровать — это постоянная величина. Жизнь бурлит, беспрерывно морфирует, меняет правила игры на ходу, но это там, снаружи. В кровати не случается сюрпризов.

Всё идёт своим чередом. Никто не нарушает границ. Иногда до меня долетают куски включённых фильмов или фоновой музыки из игр, разрозненные обрывки фраз. Кажется, Тайлер спрашивал что-то ещё? Или хотел о чём-то предупредить… У меня не получается сосредоточится.

Пальцы вяло скользят по экрану, собирая «три в ряд». Это уже сто тридцать второй уровень — похоже, иду на рекорд. Смогла бы и лучше, но телефон вибрирует, а уведомление о сообщении закрывает часть интерфейса. Я смахиваю его, но вскоре приходит новое. Его тоже оставляю без внимания. Едва успеваю пройти раунд, как поступает ещё три, все по работе: о рекламной съёмке и двух разных вечеринках — по случаю запуска нового продукта и очередного музыкального дебюта очередного максимально далёкого от музыки дарования.

«Красные или белые цветы заказываем?»

«Скинь номер видеографа! Срочно!»

«Мы разослали двадцать семь приглашений, но ещё восемь…»

«Аренда студии отвалилась. Нужен бэкап»

Гадство! Я аж вскрикиваю, едва не выкидывая телефон, не зная, как отмахнуться от этого роя назойливых мух. Пораздумав немного, ставлю переадресацию на новую стажёрку. Лучший способ научить человека плавать — выкинуть сразу за борт. Так ведь?

За это время таймер внутри игры заканчивает отсчёт — уровень катастрофически проседает по очкам. Всё насмарку. Желания перепроходить уже нет. Нужно искать другой способ убивать время. Правда, того, что во мне осталось, хватит разве что на самое идиотское реалити.

Да, точно, чужие драмы, чужие эмоции. Пустоту всегда можно заполнить суррогатом извне. Я бы понаблюдала какой-нибудь феерический срач. Нечто концентрированное, рафинированное, выжимка самых сочных моментов, чтобы заставить себя что-то почувствовать, хоть слабый вкус, хоть искру жизни.

В голове тут же визуализируется картина, и я сама шлю сообщение в групповой чат, прежде чем отключить уведомления полностью.

«Есть идея. Вернусь с подробным сценарием конфликта для Малышки и того выскочки из „Старгейз Энтертеймент“. Нужен контакт их менеджера»

«Две недели»

«P. S. Однообразный лайфстайл Мел никому больше не интересно смотреть. Возьму в работу стратегию публичного нервного срыва»

Даже в самых совершенных условиях тело всегда будет тебя подводить. Основные физиологические потребности, их неизбежность — пожалуй, главное неудобство. То, как много усилий необходимо приложить, сколько сигналов послать, сколько мышц одновременно привести в движение ради того, чтобы подняться, пройти десяток шагов и справить нужду, кажется какой-то злой и жестокой издёвкой. Однако выбора нет.

Каким-то невероятным образом проникший внутрь кокона и долгое время мурчащий в ногах кот кусает за пятку и нагло использует мои лодыжки вместо когтеточки. Решил, видимо, экспроприировать такую роскошную нору в полное личное пользование. К этому же моменту давление в мочевом пузыре становится уже нестерпимым, и мне приходится кое-как начать себя раскапывать. Правда, едва высунув голову, я пугаюсь, как Засранчик внезапного звонка или старого пылесоса: из гостиной слышно больше голосов, чем обычно. К сожалению, отступать — не вариант.

Я нехотя выползаю. Искать одежду невмоготу, поэтому не глядя хватаю со спинки дивана футболку Тайлера. С опаской кошусь на приоткрытую дверь. Заворачиваюсь в плед для верности и, собравшись с духом, опускаю голову и скругляю плечи, стараясь вжаться в себя по максимуму. Может, если удастся прикинуться достаточно маленькой и поползти достаточно быстро, никто не заметит?

— О! А вот и явление загадочной незнакомки⁈ Приветик! Я…

Не прокатило. Должно быть, запинающийся, сутулый, семенящий через всю комнату комок из пледа с ногами — всё же довольно броское зрелище.

Я игнорирую Тайлера, игнорирую приветственно машущего мне парня рядом с ним, которого вижу впервые, плотнее кутаюсь в свою мягкую броню и ускоряюсь; пулей влетаю в туалет и захлопываю за собой дверь.

Я уже говорила, что двери здесь из картона?

— Мужик, что не так с твоей девушкой? — раздаётся в наступившей тишине вопрос явно озадаченного гостя.

— Извини. Она… Ей нездоровится.

Сердце колотится так, будто за мной гнались. Покончив с тем, за чем пришла, припускаю обратно, так торопливо, словно меня могут за шкирку затащить в разговор, но, к счастью, этого не происходит. Никто не пытается остановить меня или заговорить. Я вновь предоставлена себе. Наедине с бесполезными видео, играми для детей от пяти лет и котом. Да и тот, в конце концов, решает свалить пятнадцать раундов спустя, когда понимает, что ничего путного от меня ждать не стоит.

Все без конца твердят о том, как важно выходить из зоны комфорта. Никогда не понимала, почему. В моей зоне комфорта ещё ни разу не случалось ничего плохого. Потому она так и называется. Будь моя воля, я бы в неё вросла…

Впрочем, глупое тело подводит снова, когда желудок с жутким протяжным урчанием скручивает от голода.

Снаружи ничего не слышно, наверняка друг Тайлера, коллега или кто он там, уже ушёл, однако проверять желания нет. В голову не приходит ни одного достойного плана, так что я иду на отчаянный шаг.

«У нас осталась еда? Шоколадка с орехами? Можешь оставить что-нибудь у кровати?»

Сообщение улетает, телефон Тайлера вибрирует, а затем, через несколько секунд молчания, вдруг доносятся тяжёлые, какие-то уж очень рассерженные шаги.

— Ну уж нет! Чёрта с два! Хватит! Нужно что-то — придется вылезти и сказать это ртом!

Он вновь срывает с меня одеяло и отбрасывает его в сторону, не позволяя зацепиться. Я не осмеливаюсь поднять на него глаза, поэтому, сжавшись в комок, упрямо смотрю вниз и держу руками голову, будто она в любой момент упадёт с плеч и покатится прочь.

— Просто объясни, что с тобой стряслось, — присев на корточки напротив, уже гораздо спокойнее произносит он. — Дай мне тебя понять. Скажи хоть что-то…

Я словно голая, слишком уязвимая перед ним, без путей для побега, без оружия. Одна в чистом поле с отравой, дёгтем и сточными водами вместо крови, хлещущими из зияющей раны

Говорят, лучшая защита — нападение. Он загнал меня в угол, так что ещё я могу? Только ощериться да поставить уже финальную точку.

— Для чего⁈ Какого хрена тебе надо⁈ А⁈ Зачем ты это делаешь⁈ Зачем спрашиваешь⁈ Зачем лезешь ко мне⁈ Почему тебе не плевать⁈ Почему позволяешь кому-то называть меня своей девушкой⁈

— Потому что хочу! Окей⁈ Хочу, чтобы ты была моей девушкой! Потому что ты не выходишь у меня из головы! Что бы я ни делал, как бы ни отмахивался, сколько бы ни отрицал, с самого первого дня все мысли постоянно возвращаются к тебе.

Забавно, как порой нечто хорошее причиняет боли больше, а слова, которые другие мечтают услышать, режут, как удар ножом под рёбра.

Всё так. Мы зашли слишком далеко. Тайлер — мой аппарат жизнеобеспечения, который пришла пора отключить.

Я вскакиваю, наспех влезаю в джинсы. Даже не зашнуровываю ботинки, на ходу поднимаю с пола сумку и рюкзак и, так и не сказав ничего, устремляюсь к выходу, когда Тай хватает меня за руку и разворачивает назад.

— Стой! Куда ты?

— Домой. Ремонт окончен, договор продлён. Всё никак не могла собраться, но… Нужно уходить, пока вечеринка ещё продолжается. Я пренебрегла этим правилом.

Я дёргаю плечом, но он держит крепко и не собирается отпускать.

— Да о чём ты, чёрт возьми⁈ Хоть раз объясни нормально!

— Ты что, слепой⁈ Правда не видишь⁈ Не понимаешь⁈ Оглянись! Посмотри на меня! — Вскипаю и чеканю ему по слогам, чтобы быстрее дошло: — Я! Я не в порядке! Дело во мне! Всё вот это, всё, что ты сейчас видишь — моё естественное состояние. Не прикольно, да⁈ Вообще не весело, правда⁈ Только это может наступить в любой момент, и я никогда не знаю, сколько оно продлится. Может, в этот раз уже не пройдёт. Кто знает? Может, теперь я буду такой всегда! Тут не угадать, понимаешь⁈ Здесь, внутри — одна сплошная чёрная дыра, которая поглощает весь видимый свет. Без какой-либо причины. А я не стану тащить кого-то за собой в темноту. Никому это не интересно. И не должно быть.

Я вырываюсь, но Тайлер бросается наперерез и преграждает дорогу.

— А меня спросить ты не хочешь? Что интересно мне…

— Да очнись наконец! Мы с тобой классно провели время. Никто никому не выносил мозг. Как и планировали. Но тут, как в казино: важно знать, когда пора остановиться. Ты мне ничем не обязан. Ты должен веселиться, тусить, трахаться, а не возиться с унылой мной. В последний раз повторяю: я — не твоя проблема!

— Ну, это не тебе решать. Не знаю, что ты там себе надумала, но я буду распоряжаться своей жизнью так, как сочту нужным. Если я хочу тратить время на ту, которая в упор не видит, какая она потрясающе яркая, на ту, что постоянно норовит соскочить или свалить, — я буду тратить его на неё. Что бы там с тобой ни происходило, мы разберёмся с этим…

Не могу. Не могу больше держаться. Слёзы щиплют и без того воспалённые глаза.

Если я задержусь здесь ещё хоть на минуту — мне конец.

— Боже, замолчи! Ты вообще меня слышишь⁈ Или ты просто тупой⁈ Вот здесь, — стучу я по виску, — здесь что-то фундаментально сломано! И тебе это не починить. Можно убеждать себя, сколько угодно, слащаво улыбаться, повторять раз за разом: «Всё будет хорошо», «Мы со всем обязательно справимся». Но где гарантии? Их нет. Обещания, клятвы… Всё это фарс! Фикция! Грёбаный маскарад! Спасибо, обойдусь! А теперь отойди и дай мне уйти.

Я пихаю его в сторону и бегу. Вылетаю за дверь, несусь по ступеням вниз, выдыхаюсь, сбавляю шаг, но не оборачиваюсь. Нельзя оборачиваться.

Холод пронзает мелкими иглами вместе с мерзкой осенней моросью. В голове снова и снова проносятся слова Офелии.

«Ты посылаешь людей, и люди уходят».

Верно. Я отталкиваю всех, кто ухитряется подобраться критически близко. Будь мы в ромкоме, сейчас должна бы была заиграть драматичная музыка, разразиться гроза. Тайлер должен был бы побежать за мной, окликнуть, остановить… Но мы не в ромкоме. А я — не та, за кем возвращаются; не та, с кем стоит остаться.

Ключи лежат в почтовом ящике. Арендодатель написал ещё пару дней назад, и деньги я перевела сразу, но зачем-то упорно тянула до последнего.

В квартире пахнет чистотой, ни следа сажи и копоти. Всё здесь кажется таким пустым, будто даже дыхание эхом отражается от стен. Но мне не интересен ремонт, у меня нет сил раскладывать вещи по новеньким полкам, нет сил задёргивать шторы в слишком светлой, несмотря на сумерки и пасмурное небо, спальне, нет сил даже залезать в постель.

Я роняю свой скарб, и сама сползаю на пол, стягивая за собой подушку и покрывало с мощным ароматом промышленного стирального порошка; закутываюсь от макушки до пят и лежу неподвижно, надеясь однажды просто слиться с этим свеженьким отполированным паркетом насовсем. Смакуя горький яд последствий собственных решений.

Это то, чего я заслуживаю. Конечно. Ведь я поступаю так всегда. Срываюсь, устраиваю ядерный взрыв, в котором сгорает всё. Чувствую его каждой клеточкой кожи, ощущаю запах обожжённой плоти, но продолжаю стоять в эпицентре. А потом, когда дым, грязь и пыль рассеиваются, остаётся лишь смотреть в растерянности на пепелище и надрывно смеяться.

Пройдёт время, и всё вернётся на круги своя. Как после любой катастрофы. Пострадавшим вышлют гуманитарную помощь, спасатели расчистят завалы, рабочие вывезут обломки, восстановят уцелевшие конструкции, возведут новые, и от раскуроченной пустоши не останется и следа. А я по-прежнему буду здесь, на том же самом месте давно забытого стихийного бедствия, храня в себе гарь и выпотрошенные куски потускневших воспоминаний, всего, что было когда-то дорого.

Хлопает дверь. Где-то поблизости скрипят половицы, и я слышу осторожную поступь.

Если это грабители — они выбрали худшее место, чтобы поживиться.

Но никто ничего не громит и не выворачивает шкафы. Кто бы это ни был, его движения плавные, еле различимые. Слышно только какую-то тихую возню.

— Эй, если ты маньяк-убийца, то действуй быстрее, — бурчу я, едва шевеля губами.

Вопреки ожиданиям, мне в спину не прилетает топор. Вместо этого рядом продолжаются непонятные шорохи, среди которых раздаётся голос Тайлера.

— Это я.

— Как ты вошёл?

— У тебя не заперто.

Вот дерьмо! Это уже превращается в дурную привычку.

— Я верну тебе футболку позже. Уходи.

Он не отвечает. Продолжает молча бродить по комнате, занимаясь неизвестно чем.

Плевать. Меня это не волнует. Пусть хоть вверх дном тут всё перевернёт.

Глухое шуршание ткани, стук, щелчок… И вдруг покрывало взмывает в воздух, и в моё укрытие вероломно вторгаются. Сбитая с толку, я порываюсь улизнуть, уползти, но Тайлер садится рядом и тянет меня на себя.

Сдерживаться больше не получается. Я всхлипываю, а голос напоминает жалобный скулёж.

— Зачем? Зачем ты вернулся?

— Сказал же,потому что хочу остаться.

Слёзы, как из прорванной дамбы, льют по щекам. Тело бьёт мелкая дрожь. Тай обхватывает мои плечи, прижимает крепче, и я сдаюсь, позволяю себе уткнуться лицом в его грудь.

— Я звонил твоей подруге, — шепчет он, мерно поглаживая мои волосы. — Она всё рассказала. И про депрессию, и про то, что это с тобой всю жизнь, возможно, навсегда… Знаешь, не так уж и страшно. Нашла чем напугать.

Тайлер усмехается, говорит так беззаботно, будто это и впрямь какая-то ерунда, незначительное препятствие, всего лишь ямы на убитой дороге. Мне хочется возразить, объяснить ему, что он не прав, что не осознаёт, во что собирается вляпаться, но горло сводит неконтролируемым спазмом.

Я поднимаю глаза и на секунду теряюсь. В комнате темно. Шторы задёрнуты наглухо, с карниза свисает сверкающая крохотными светлячками гирлянда, а по стенам и потолку из луча установленного в изголовье проектора медленно плывут точки горящих звёзд.

Он превратил в убежище всю комнату. Спрятал в нём нас обоих.

— Я не собираюсь «чинить» тебя, — говорит Тай. — Ты сумасбродная. Одновременно милая и совершенно дикая. Никого не слушаешь, ничему не подчиняешься и делаешь, что вздумается. Можешь быть ласковой, а можешь ни с того ни с сего выпустить когти или начать кусаться… Ты не сломана. Ты просто кошка.

Я смотрю на него, пытаясь переварить услышанное, не веря до конца, но он выглядит абсолютно серьёзным, продолжает гладить меня по голове и откидывается назад, приглашая удобнее устроиться на его плече и плакать столько, сколько потребуется.

— И нам не обязательно жить вместе, заниматься скучными вещами, притворяться нормальными, молиться на заветное «долго и счастливо» или помирать в один день. Но я хочу быть с тобой. С тобой весёлой, и с тобой грустной, доброй или злой, с зелёными волосами, блондинкой или брюнеткой, со смехом или со слезами. Нравится тебе это или нет.

Он улыбается мне, затем прищуривается, сводит брови и бросает грозно и ультимативно:

— Я люблю тебя. Ясно? Смирись.