Я чувствую себя немного неловко из-за того, что не рассказала ему всего. Не то чтобы он спрашивал. Однако, судя по лицу Тайлера, чьи глаза округлялись всё больше с каждой секундой, а шаги, наоборот, замедлялись, — это совсем не то, что он ожидал увидеть.

На лужайке небольшого, даже скромного по здешним меркам, загородного дома с видом на океан раскинут белый шатёр, украшенный гирляндами из тысяч крохотных огоньков, которые должны зажечься с наступлением сумерек. Где-то между вторым и третьим курсом, ещё до десерта, по моим личным прикидкам.

Повсюду белеют утончённые композиции из орхидей и роз. Официанты в чёрных смокингах уже вовсю суетятся с напитками и бесшумно проплывают с подносами с шампанским.

Тори припозднилась — в это время года уже довольно прохладно, тем более на берегу, но она не была бы собой, если позволила бы такой мелочи, как погода, разрушить планы. Уверена, она расписала в своём пушистом розовом дневничке этот день, как и день свадьбы, в мельчайших деталях, когда ей было ещё десять. С тех пор ничто не могло сбить её с обозначенного курса. И, конечно, из положения она вышла изящно, как и всегда: установленные по всему периметру костровые чаши дают достаточно тепла, а заодно и добавляют уюта, заливая пространство мягким светом.

Для камерного, пусть и праздничного, мероприятия в семейном кругу всё это кажется чересчур даже для моей сестры. Но кто меня спрашивал вообще? Можно сказать «спасибо» уже хотя бы за то, что ненавязчивая классическая мелодия льётся из спрятанных в драпировке колонок, и Тори не заставила кого-то из своих же коллег торчать здесь и наяривать смычками по струнам.

Тайлер почти останавливается, не решаясь шагнуть за мной дальше. Могу его понять. Меня и саму сшибает с ног всей этой сияющей безупречностью атмосферой тихой роскоши. Как же так вечно выходит, что я отправляюсь домой, но неизбежно ощущаю себя чужой в своём собственном мире?

— Когда ты говорила про семейный ужин, я представлял себе посиделки за столом с жирной едой и стыдными историями, а не гала-вечер в грёбаном Хэмптонсе, — негодует Тай, пока я безрезультатно тяну его за рукав.

— О, поверь, стыдных историй тебе сегодня хватит на годы вперёд. Пошли!

— Шутишь? Да там же все как на бал собрались. Почему ты не сказала? — продолжая врастать ногами в землю, снова упрямится он.

Я останавливаюсь и разворачиваюсь к нему лицом в надежде убедить его хотя бы своей жалкой гримасой. Не ехать же теперь обратно, в самом деле? Мы ведь и так потратили на дорогу больше двух часов.

— И чтобы от этого изменилось? У тебя из рубашек — максимум гавайская. И для протокола, это был бы отличный выбор, — на полном серьёзе заявляю я и наконец вижу тень улыбки на его губах. — А если моя мама рассчитывала, что я променяю косуху и кеды на шпильки и платье, в которых невозможно бежать отсюда в случае чего, ей не стоило настаивать на моём присутствии. Так что просто забей. Что они тебе сделают? Съедят?

По мне, возможно, так и не скажешь, но я терпеть не могу опаздывать. Не знаю, когда и почему, в моей голове прочно поселилась установка «вовремя — это поздно», да и привычка приезжать на место слегка заранее и до назначенного часа заниматься какой-нибудь ерундой доставляла мне особое удовольствие. Однако существуют такие мероприятия, на которые ты попросту не хочешь приходить ни за какие деньги, и это уже совсем другая история.

Гости давно в сборе и ждут только нас, но если мужчины прекрасно чувствуют себя, собравшись рядом с моим отцом за обсуждением своих наверняка куда более важных дел, а двое близнецов младшего возраста, что без устали носятся вокруг, были бы только рады сорвать с себя сковывающие движения нарядные костюмчики, от беседующих возле столика с ледяной скульптурой женщин так и веет подавленным напряжением. Тори слишком часто бросает раздражённый взгляд на тонкие наручные часы, и я даже издалека вижу, что у неё вот-вот глаз начнёт дергаться.

Впрочем, поторапливаться и прибавлять шаг я не спешу и, пользуясь возможностью, наспех ввожу Тайлера в курс дела, указывая по очереди и рассказывая обо всех собравшихся.

— Итак, крупный мужчина во глава стола с лицом хладнокровного убийцы — мой отец, Роберт. Женщина в изумрудном платье с шикарной гривой каштановых волос — моя мать, Анна. Её маленькая копия — Тори, виновница торжества. Блондинка, которая будто выскочила из утреннего телешоу — будущая свекровь. И она действительно до недавнего времени была лицом прогноза погоды на центральном канале, — полушёпотом поясняю я, переводя палец с персонажа на персонажа.

— Мелкие дьяволята, которые только что чуть не снесли стол со скульптурой — её младшенькие, а муж, старший партнёр в юридической фирме отца, прямо сейчас с ним за столом, как и всегда, внимает каждому его слову, практически в рот заглядывает. Ну а тот высокий блондин с калифорнийским загаром, как можно догадаться, — жених моей сестры, Уильям Кроуфорд Третий. Но, будем честны, при ближайшем рассмотрении всем очевидно, что он стопроцентный Чед[1]. Менеджер хедж-фонда, — уточняю я, а глаза сами закатываются. — Разумеется.

Мы наконец подходим к шатру, и с нашим появлением само время будто бы замирает. Все замолкают, поворачивают на нас головы, и только детям по-прежнему глубоко плевать.

Я гляжу на отца, но его лицо, как всегда, непроницаемо, а вот с другой стороны слышатся шепотки.

— Ты опоздала, — первой громко и чётко говорит мама. Не то отчитывает, не то просто по привычке констатирует факт.

Меня подмывает съязвить. Прямо сказать, что так обычно и бывает, когда изначально не собираешься приходить, но почему-то слова встают поперёк горла, словно я вдруг лишилась голоса. В животе неприятно скручивает, под цепким взглядом шести пар глаз по спине бегут мурашки, как от озноба, и я могу только пожать плечами и еле слышно выдавить из себя:

— Так получилось.

Бестолковая Кристина снова всё сделала не так. Вот это новость! Звоните в CNN!

— Боже, я надеялась, что на фотографиях был парик! Не думала, что ты способна сотворить со своими волосами что-то хуже, чем в прошлый раз, но в некоторых вещах ты всё так же не перестаёшь удивлять.

Тори брезгливо кривится, оглядывая меня с головы до ног. Мои кеды с носками поверх двух слоёв капроновых и сетчатых колготок, равно как и кожанка, разбавляющая уныние бардового коктейльного платья, явно не приходятся ей по вкусу, и, если бы не родители, она наверняка была бы счастлива возможности убрать меня с этого праздника жизни, как неподходящий декору аксессуар.

Сама Тори выглядит с иголочки, абсолютно в своём духе, так элегантно сдержанно, что кажется, будто это она старшая сестра, а не наоборот. Твидовое платье от Saint Laurent нежного кремового оттенка сидит безупречно. Я же, как постоянный клиент секонд-хенда, тут как бельмо на глазу, а из дизайнерских вещей на мне можно найти разве что массивные кольца от Вивьен Вествуд[2]. Но не припомню, чтобы кто-то высылал мне официальное приглашение с указанием строгого дресс-кода.

— А это… — вопросительно тянет мама, заметив мнущегося за моим плечом Тая. Тот нервно убирает с лица взлохмаченные ветром волосы, поймав недобрый взгляд, прячет татуированные руки в карманы толстовки и, судя по всему, отчаянно мечтает раствориться в воздухе, лишь бы избежать такого пристального и не самого дружелюбного внимания.

— Ты же сама сказала, что я могу взять с собой парня.

— И ты сообщила, что вы расстались.

— Всё так. Но «плюс один» ведь всё ещё в силе?

Я хватаю Тая за руку и силой вытягиваю вперёд. Это придаёт немного храбрости, чтобы наконец расправить плечи, поднять подбородок и с вызовом посмотреть им обеим в глаза в ожидании реакции.

— Знакомьтесь, это Тайлер! Мы… — Я оборачиваюсь, сама для себя ищу ответ в его взгляде, но не нахожу. — Мы спим вместе. Время от времени.

Вот и оно, как по сценарию! Мать Уильяма отводит глаза и делает вид, что крайне заинтересована цветочной композицией в центре стола. Нормы этикета, они как лошадиные шоры — если игнорировать проблему, то её нет.

Тори округляет глаза, и кажется, что у неё сейчас пар из ушей повалит от возмущения. Хотя не знаю, чего она от меня ждала. Почему вообще так остро реагирует, в то время как её будущий муж гарантированно вытворяет вещи похуже вдали от посторонних глаз. Уж я-то уверена, знаю этот типаж, как свои пять пальцев.

— Кристина, — угрожающе начинает мать, но громкое покашливание отца не даёт ей публично отчитать меня.

— Может, уже сядем, раз все наконец собрались? — спокойно спрашивает он, но почему-то слова всё равно звучат как приказ.

Засунув эмоции поглубже, женщины возвращают на места маски невозмутимого хладнокровия и направляются к столу.

Согласна, это чистое ребячество, но я испытываю удовлетворение от того, что выбила их из колеи, болезненное, с привкусом горькой пилюли, но всё же удовлетворение, поэтому не могу спрятать кривую улыбку, когда провожаю их взглядом.

Я уже собираюсь последовать за ними, когда Тайлер тянет меня за локоть, заставляя обернуться.

— Что это сейчас было?

— О чём ты?

Он хмурится. Я впервые вижу, чтобы Тай смотрел на меня так, с какой-то невысказанной обидой, и из-за этого меня охватывает холодный, липкий страх. Тайлер молчит, словно ждёт чего-то или подбирает слова, а затем качает головой и отпускает мою руку. Хрупкая броня идёт мелкими трещинами и рассыпается, когда он говорит:

— Знаешь, не об этом я думал, когда ты просила поддержки. Притащила меня с собой, просто чтобы выбесить их? Не круто, киса.

Я не хочу и не готова признаться, но в глубине души понимаю, что это правда. Чувство вины отзывается болезненным спазмом. Тай не заслуживал такого. Вот только смелости произнести слова вслух, попросить прощения, мне опять не хватает. Я только обхватываю себя руками, непроизвольно горблюсь под весом внушительной коллекции собственных ошибок, опускаю голову и продолжаю идти, шаркая ногами по земле.

Натянутость, царящую за столом, не скрыть, но все вокруг мастерски продолжают следовать сценарию и притворяться, будто моё появление не вызвало рябь на воде.

Мама посылает красноречивый хмурый взгляд. Странно ли, что он мне понятен без слов? Словно выдрессированная собачка на выставке, я на автомате выпрямляю спину и вытягиваюсь по струнке. Не готовый к таким подвигам позвоночник, тихонько хрустит, а я теперь чувствую себя мишенью, выставленной посреди чистого поля. Так и манит скрючиться обратно, свернуться, сползти под стол… и в этот момент на пустой стул рядом садится Тайлер.

Чёрт, я была уверена, что он плюнул на всё и ушёл. Ему точно стоило так поступить. Но он остался.

Ну же, посмотри ему в глаза, поблагодари. Хотя бы шёпотом, хотя бы одними губами…

Господи, какая трусиха!

Когда же я наконец оборачиваюсь к нему, Тай таращится на выставленную перед ним композицию из столовых приборов и выглядит при этом совершенно растерянным. Снедаемая стыдом, я не решаюсь выдавить из себя и пары слов, но тут он сам наклоняется ко мне и еле слышно произносит:

— Надо было поесть по дороге.

Из груди вырывается вздох облегчения. Я тянусь к нему, чтобы так же тихо ответить:

— Не парься. Я сама без понятия, какую из вилок первой воткнуть себе в горло.

В идеальном мире он бы рассмеялся, и мы оба забыли бы обо всём, но я облажалась, это было нечестно, и Тай только поджимает губы, не позволяя себе даже улыбки.

Остальные упрямо не смотрят в нашу сторону. Шоу должно продолжаться, даже если с неба упадёт метеорит. И оно продолжается, двигается точно по нотам: кейтеринг носится с закусками, первым, вторым курсом, закатное солнце играет на тонком хрустале бокалов, а пустые разговоры о яхтах, благотворительных фондах, грядущей свадьбе и лучших местах для медового месяца перемежаются колкими замечаниями, поддерживаемыми натянутым смехом, словно записанным заранее для плохого ситкома.

Постепенно я перестаю различать их, всё становится похоже на статику, монотонное шипение где-то там, на периферии, всё дальше и дальше… Посуда звенит, молодые люди легко и грациозно, точно в танце, хлопочут с тарелками, а я всё гляжу на этих устриц на льду и коктейль из креветок, на канапе из лосося и икры, на мини-тарты с лобстером, на крабовый суп — и в горле встаёт огромный ком, а глаза начинает щипать.

Тайлер пихает меня локтем. Он всё понимает и смотрит с недоумением, с немым вопросом, пока я бездумно крошу в пальцах одинокую хлебную палочку. И что мне ему сказать? Я сама не понимаю до конца, что это: шутка, наказание или просто апофеоз безразличия. Однако, не успеваю об этом подумать, как всё становится ещё хуже — видимо, темы для увлекательных бесед подошли к концу, потому что остальные ни с того ни с сего решают переключить на нас внимание. В момент наступившего молчания, которое тут, похоже, никто не способен выносить, отец, даже не повернув головы, вдруг произносит:

— Значит, Тайлер, верно? Так, чем ты занимаешься, Тайлер?

Тот аж едой давится. Я буквально кожей чувствую его смятение. Кажется, мы оба наивно понадеялись остаться невидимками до конца вечера.

Что ж, нужно исправлять свои косяки. Я готовлюсь принять удар на себя, на ходу придумываю, как избежать упоминания компьютерных игр, но Тайлер меня опережает.

— Инженер эксплуатации информационных систем, — откашлявшись, выдаёт он так уверенно, что ненадолго все вновь замолкают.

Мама оживляется первой и, с нарочито задумчивым видом разглядывая пузырьки в бокале с шампанским, томно, будто ей не особо и интересно, тянет:

— Инженер, как… на фабрике? Или стройке?

— Айтишник, мам! Он айтишник, так понятнее? — взрываюсь я, сытая по горло намёками, завуалированной враждебностью и прочими радостями светской болтовни, а она только того и ждала.

— Не обязательно отвечать в таком тоне. Я всего лишь не расслышала, — показательно отвернувшись, сухо выдаёт она.

Отец же молчит, так и не оторвав глаз от своей тарелки. Я замечаю только слабый кивок. По его эмоциональным стандартам это будто бы даже хороший знак, хотя попробуй, разбери, конечно…

— А что насчёт тебя, дорогая? — елейно улыбается мать Уильяма, и все взгляды вдруг устремляются ко мне.

Вот же дерьмо!

— Виктория нам ничего не рассказывала. Ты была на её выступлении? Не видела тебя среди гостей… О, было сказочно! У твоей сестры настоящий талант! А чем занимаешься ты?

Меня прибивает на месте, не могу шелохнуться. Оглядываюсь, как загнанный зверь, судорожно подбираю слова, но те будто напрочь вылетели из головы, все разом, а язык отказывается шевелиться в пересохшем рту.

— Ничем она не занимается, — охотно отвечает за меня Тори.

— У меня есть работа.

— Ну да, развлекаться в клубах и в соцсетях сидеть, — продолжает с каменным лицом язвить она.

— «Связи с общественностью» подразумевают некоторую вовлечённость в… — бормочу я, но не узнаю и едва слышу собственный голос. Его заглушает пульс, бешено стучащий в ушах.

— Если носиться по вечеринкам с кучкой бездарей, считающих себя новыми знаменитостями, можно назвать настоящей работой — пожалуйста, утешай себя этим.

— Виктория, — одёргивает мама. Та морщит нос, беззвучно фыркает, но это её праздник, и, вместо того чтобы заткнуть рот глотком игристого, она продолжает:

— А что не так? Я потратила лучшие годы юности ради своего будущего. Может быть, если бы Кристина приложила хотя бы половину усилий на что-то, тоже достигла бы результатов.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, а кажется, что температура подскочила на несколько градусов. Чувствую, как капли пота катятся по шее. Я не могу спорить с сестрой. Её слова — чистейшая истина. Она вкалывала как проклятая со своей скрипкой, а я… Мне вот-вот исполнится двадцать шесть, но я до сих пор не знаю, кем хочу стать, когда вырасту.

— Кристина пока ищет себя, — невозмутимо говорит отец всё с тем же безучастным видом.

Желудок сводит. На языке оседает кислый привкус.

Это все остальные вдруг стали такими огромными, или я уменьшилась?

— О, милая, никогда не поздно стать кем-то, — слащаво щебечет миссис Кроуфорд. — И всё же тебе не стоит тянуть. Время не стоит на месте.

— Правда, пора бы уже взяться за ум…

— … не успеешь оглянуться, как…

Они всё говорят и говорят, но я больше не слышу, только вижу, как открываются рты, а голоса сливаются в один сплошной гомон чванливого осуждения, который всё нарастает, но постепенно теряется в шуме ошалело бьющегося сердца. А я так и не могу пошевелиться. Словно поймала сонный паралич, разве что монстр, сидящий на груди, — это собравшиеся за столом гости.

Лишь когда вспыхивает острая боль, понимаю, что всё это время сжимала пальцы до бела, впиваясь короткими ногтями в колени, и тогда наконец заставляю себя подорваться с места. Стул падает за спиной. Глаза жжёт, мутная пелена застилает обзор, ноги не слушаются, я спотыкаюсь, но продолжаю неуклюже тащить себя подальше, не оглядываясь, пока оказываюсь больше не способна трепыхаться, пока свинцовое тело не тянет якорем к земле на полпути к дому.

Воздуха не хватает. Пытаюсь сделать вдох, но ничего не выходит. Я снова тону. Снова оказываюсь в том озере, что и в восемь лет. Вода пробирается в нос, в бронхи, заполняет лёгкие мёрзлой тиной… И я всё барахтаюсь, пытаюсь выплыть, но вода уже вошла в меня, стала частью меня самой.

Ледяной пот выступает на лбу, сердце стучит так сильно, что готово выпрыгнуть, рот открывается в беззвучном хрипе вместо очередного вдоха, и тяжесть в груди вытесняет весь оставшийся воздух. Кажется, что это конец… И тут всё накрывает темнотой.

— Эй, ты как? Слышишь меня? — доносится голос Тайлера, далёкий, как сквозь толстое стекло.

Я вдруг чувствую тепло, чувствую, как чужие руки касаются спины. Ладони похлопывают плечи, мягко, в медленном, успокаивающем ритме. Голос постепенно становится чётче.

— Всё хорошо. Просто дыши, ладно? Давай, у тебя получается. Слушай мой голос.

Огромным усилием заставляю себя поднять глаза, и понимаю, что он накрыл меня своей толстовкой с головой. Отрезал от всего остального. Здесь и сейчас есть только мы вдвоём.

— Молодец. А теперь скажи мне, сколько будет тридцать восемь плюс пятьдесят два?

— Ч-что? — мотаю я головой, силясь унять дрожь.

— Просто ответь на вопрос. Тридцать восемь плюс пятьдесят два.

— Девяносто.

— Отлично. Девяносто минус четырнадцать?

— Семьдесят шесть.

— Супер. Семьдесят шесть минус сорок три?

— Тридцать три. Но зачем… — Я собираюсь возмутиться, что окончила школу восемь лет назад и не собиралась снова попадать на экзамен по простейшей арифметике, как вдруг понимаю, что грудь больше не сжимает в тисках, пульс понемногу приходит в норму и я снова могу дышать. — Как ты… как ты это сделал?

Тайлер опускает толстовку мне на плечи и немного смущённо усмехается.

— Опыт показывает, что мозг не такой уж многозадачный, как нам хочется думать. Решил, что будет сложно считать и паниковать одновременно.

Почему? Как выходит, что он постоянно оказывается моим спасательным кругом? И как долго ещё сможет им быть, прежде чем мы оба неизбежно пойдём на дно?

— Ну как? Порядок? — поднявшись на ноги, спрашивает Тай и протягивает мне руку.

Я принимаю помощь. Снова. Отряхиваю саднящие колени, прислушиваюсь ко внутренним ощущениям, ещё силюсь понять, но, похоже, всё и правда прошло.

— Да, — говорю нерешительно и пытаюсь стереть влагу с ресниц, стыдясь своего жалкого вида. Пальцы тут же оказываются вымазаны в туши. — Чёрт, представляю, что теперь на лице.

— Боевой раскрас для отпугивания хищников?

— Это ты про Тори? — хмыкаю я. — Боюсь, тут нужна артиллерия посерьёзнее. Так что, пожалуй, схожу, умоюсь. Подождёшь меня? И сразу поедем домой. — Он кивает и достаёт из кармана сигареты, а я тянусь к нему, чтобы прошептать: — А ещё я собираюсь пробраться на кухню и украсть столько пирожных, сколько смогу унести. Уж в чём в чём, а в отличных кондитерах моя сестрёнка знает толк.

Предвосхищая перспективу как следует обожраться до диабета и злорадно хихикая, я убегаю в дом, оставляя Тайлера курить, а заодно лишний раз поразмыслить над тем, с кем он связался.

Вода освежает. Я гляжу в зеркало: глаза покраснели и уже успели слегка припухнуть, лицо выглядит даже более синюшным, чем обычно. Мне бы гемоглобин поднять, по-хорошему, а не сахар в крови, но я всё равно довольна своим хитрым планом.

Поваров не видно, и в кухне стоит тишина. Дождавшись, когда парнишка из кейтеринга оставит пустые бокалы и уйдёт, я захожу, быстро нахожу в нижних ящиках плотный мусорный мешок и принимаюсь бездумно закидывать в него по несколько штук каждого вида капкейков, без зазрения совести разрушая аккуратные башенки. Пусть лежат одной кучей, страшные и помятые! Плевать! Теперь это десерт Франкенштейна, который я собираюсь есть самой большой ложкой прямо из пакета, если придётся.

Когда с этим покончено, замечаю рядом три искусно украшенных крохотных тортика разных оттенков белого — полагаю, подготовленных для дегустации вкусов будущего полноразмерного свадебного торта. Я пытаюсь сдержаться, честно. Но гадкое существо внутри побеждает. Проведя пальцем по каждому, собираю шапочку из крема, отправляю в рот и, прикрыв глаза от удовольствия, издаю тихий стон.

— Уверен, ты можешь лучше.

Насмешливый голос за спиной заставляет вздрогнуть от неожиданности. Я оборачиваюсь, чтобы столкнуться с отвратительной сальной ухмылкой Уильяма. Тот стоит в проёме и одаривает меня таким взглядом, что невольно хочется вернуться в ванную и помыться целиком.

Не знаю, что взбрело ему в голову. Скука? Охотничий азарт? Жажда острых ощущений? В том, что его счётчик зашкаливает, что он не пропускает ни одной юбки и едва ли собирается прекращать после женитьбы, у меня не было и нет никаких сомнений. Да у него это на лице написано! На наглой загорелой физиономии. Но если Тори устраивает такой расклад или она по каким-то причинам этого не видит или видеть отказывается, я не стану лезть. Потому что она не станет слушать.

— В чём дело? Потянуло на приключения? Не хватает впечатлений? Могу устроить, но вряд ли тебе понравится, — скалюсь я в ответ и пытаюсь пройти мимо, но он вдруг хватает меня за локоть. Грубо. Настойчиво.

Пальцы держат сильнее, чем необходимо, и Уильям тянет на себя. Я снова чувствую себя в ловушке, когда он наклоняется. Дыхание с ароматом не одного выпитого бокала арманьяка касается шеи, по коже бегут мурашки, когда он, понизив голос, произносит в самой мерзкой и скользкой манере:

— Тебе стоит почаще улыбаться. У тебя красивая улыбка.

Я цепенею и в тот же момент вижу вошедшего в дом Тайлера. Он замечает нас из холла и останавливается. Я наблюдаю, как удивление на его лице сменяется чем-то иным, как он хмурится, как стискивает зубы, как его ладони сжимаются в кулаки. Но Тай колеблется, продолжает стоять там и только одним взглядом будто бы спрашивает меня, нужно ли вмешаться.

Я качаю головой, — оно того не стоит, — после чего, придя наконец в себя, сама замахиваюсь и пинаю коленом Уйильяма между ног. Тот складывается пополам и выпускает меня из своих лап.

— Сука! — злобно шипит он, но я не оборачиваюсь и со всех ног несусь к выходу.

Только на середине усыпанной мелким гравием дорожки останавливаюсь и мысленно всё проклинаю.

— Дерьмо! Сумку забыла. Я быстро, — говорю больше самой себе, стараясь хотя бы голосу придать чуть больше уверенности, и неохотно возвращаюсь к месту торжества, где даже от притворной храбрости не остаётся и следа, когда с появлением моей важной персоны все дружно затихают.

Ощущая их взгляды гранитным камнем на своей спине, я медленно опускаюсь и принимаюсь собирать всё, что выпало из лежащей на земле сумки: зажигалку, телефон, наушники, EpiPen[3]…

— Не хочешь ничего объяснить?

Слышу мамино разочарование даже в этом тщательно натренированном отстранённом тоне. Пальцы замирают над смятой упаковкой жвачки и блистером с аспирином.

— А что объяснять? — недовольно цедит Тори. — Она опять это делает. Даже в такой день. Любой ценой пытается привлечь внимание.

Пульс снова учащается. Я кусаю губы, уговариваю себя продолжать дышать глубоко и медленно, и в этот момент надо мной нависает тень.

— Ага, точно! И может, если бы это сработало, кто-то из вас помнил хотя бы, что у неё аллергия почти на всю эту замечательную еду! — зло бросает возникший рядом Тайлер, и почему-то никто не спешит ему отвечать.

— Ну всё, пойдём отсюда.

Присев на корточки, он быстро забрасывает оставшееся барахло и вешает сумку мне на плечо. Я встаю, а он берёт меня за руку, крепко сжимает ладонь в своей и тянет за собой прочь.

Пока мы добираемся до дома, со всеми неспешными прогулками по побережью, чтобы в лёгкой, ни к чему не обязывающей тишине проветрить голову под шелест волн, ожиданием поезда и долгой поездкой с пересадками, уже переваливает за полночь.

Я стою на утонувшей во мраке кухне, в свете одного только открытого холодильника, перекладываю мешанину из капкейков в стеклянную миску и размазываю лопаткой крем, чтобы навести какое-то подобие красоты.

Не думаю, что у парней здесь завалялся даже свечной огарок, да и чёрт с ним.

Довольная тем, что получилось, облизываю лопатку.

Что ж, вышло и впрямь не так плохо…

С днём рождения меня!

[1] Мужское имя Чед (Чэд, Чад) используется на жаргоне для обозначения глупого и высокомерного молодого мужчины, помешанного на сексе и спорте.

[2] британский модельер, считается основательницей стиля панк в высокой моде.

[3] медицинское устройство для введения отмеренной дозы или доз эпинефрина с помощью автоинъекторной технологии. Чаще всего используется для лечения анафилаксии.