Алкоголь вперемешку с жаром безрассудного азарта пьянит и распаляет сильнее. Это я усвоила после побега с бутылкой шампанского от спалившего нас метрдотеля, зажатая Тайлером в кабинке туалета бара в конце квартала в тот же день. И потом — на последнем ряду полупустого зала кинотеатра на возмутительно дрянном фильме, сюжет которого никогда не вспомню. И ещё несколько раз в течение следующей недели.
Мы расслабились, дали себе волю сверх всякой меры. Нужно было это прекращать, пока всё не зашло слишком далеко, пока выстроенные границы не начали стираться. Поэтому мы договорились притормозить, решили, что нам не стоит какое-то время спать друг с другом…
И следующее, что я помню — это Тайлера. Горячего, крышесносного Тайлера, возвышающегося надо мной. И себя, полностью обнажённую и практически обездвиженную, стоящую перед ним на коленях.
Замысловатая паутина верёвок и тугих узлов опутывает тело, впивается в кожу, не болезненно, но ощутимо, вырисовывается звездой вокруг груди и скрывается за спиной, где прочно стягивает согнутые в локтях руки. Почему-то я думала, что будет натирать или колоться, но ничего такого нет — лишь давление, до странного приятное, и невозможность дёрнуться или сделать глубокий вдох так, чтобы верёвки не впивались в кожу, но в этом есть нечто особенное, будоражащее.
Тай говорил, что сам занимается этим впервые. Верится с трудом — слишком уж уверенными были его движения; пальцы вязали ловко, со знанием дела, словно он всю жизнь увлекался грёбаным макраме. Завороженная, я не смела шелохнуться, ощущения вдруг обострились настолько, что при каждом мимолётном касании сквозь меня будто проходил разряд тока.
Тайлер не спешил, внимательно следя за реакцией, без конца спрашивал, не больно ли мне, контролировал, опасаясь сделать что-то не так… Глупый, я ведь не знаю, как сказать ему, что чуть не кончила ещё в процессе, всего лишь от томительного ожидания, от этого яркого, как фейерверк, контраста грубых волокон верёвок и мягких прикосновений его рук, скованности движений и осознания, что готова полностью доверить себя ему.
Теперь же он смотрит сверху вниз на плоды своих трудов, и я читаю такое же острое желание в его взгляде. Уверена, зрелище перед ним сейчас великолепное, но и передо мной ничуть не хуже. С этого ракурса он кажется ещё выше, крепче, мощнее. На нём надеты лишь спортивные штаны, которые совершенно не скрывают его возбуждения, и мне нестерпимо хочется потянуться и провести кончиком языка по напряжённым мышцам живота, однако я сдерживаюсь, по какой-то неясной причине не решаюсь. Возможно, из-за моего нынешнего положения. Будто бы жду, что он мне позволит, прикажет… Чёрт возьми, если бы он велел ползти к нему на четвереньках и сосать его член, как послушная девочка, я бы не задавала вопросов. На самом деле прямо сейчас я мечтаю об этом.
— Скажи, чего ты хочешь.
Он знает ответ, но всё равно спрашивает. От одного его тихого, слегка хриплого голоса голова идёт кругом. Не отводя глаз, Тайлер гладит меня по голове, затем тёплая ладонь касается щеки, и я невольно прикрываю глаза от удовольствия — нехватка прикосновений ощущается чересчур остро, когда не можешь пошевелиться и только ждёшь.
Он очерчивает контур моих губ, которые тут же приоткрываются. Чтобы сдержать жалобный стон, я прихватываю его палец зубами и, услышав его прерывистый вздох, наконец отвечаю:
— Не притворяйся, что не знаешь. Мы оба хотим этого.
Я немного подаюсь навстречу, потираюсь щекой о его бедро, намекаю, прошу, не говоря ни слова. И он понимает, приспускает резинку штанов, освобождая твёрдый член и позволяя мне припасть к нему губами.
Из груди всё же вырывается протяжный стон, когда, проведя языком по всей длине, я беру его в рот. Тайлер явно почувствовал вибрацию голоса. Понимаю это по тому, как его ладонь крепко сжимает мои волосы.
Это почти невыносимо. Внутри разгорается настоящий пожар. Я почти готова заскулить от невозможности скользнуть пальцами между ног и помочь себе, когда беру его глубже.
— Охереть…
Тайлер сам глухо стонет, надавливает мне на затылок, и я поднимаю влажные от непроизвольно выступивших слёз глаза, чтобы взглянуть на него.
Дьявол! Вот бы навсегда запечатлеть в памяти это выражение истинного наслаждения, которое я вижу на его лице.
— Хватит. Остановись, — велит он, мягко отталкивая меня. — Иначе мы закончим, едва начав.
Я улыбаюсь, испытывая особенное удовлетворение от того, как звучат его слова, и призывно облизываю губы, спрашиваю, поддразнивая:
— Так быстро?
— Ты себя видела вообще? — отвечает Тай, а я, наверное, могла бы взвыть от того, как он это произносит: как в голосе проскакивает дрожь, как дёргается его кадык, когда он судорожно сглатывает, как поднимается его грудь от участившегося дыхания…
Так не должно быть. Никогда не было… так почему теперь? С ним?
Он помогает мне осторожно подняться на ноги, убирает прядь волос с моего лица и целует так невыносимо медленно, прежде чем подвести к постели.
Я падаю на кровать одна, и это нечестно. Что ещё хуже — пока Тайлер любуется моим беспомощным видом, я понимаю, как воли во мне остаётся всё меньше, он словно вытягивает её из меня, оставляя только желание отдать ему всю себя целиком, заставляя испытывать мучительное облегчение, когда он наконец опускается сверху и прижимает меня своим весом, оставляет ещё один короткий поцелуй и отстраняется, изучая голодным взглядом.
Во мне нет ненависти к собственному телу, однако никогда не было и любви. В каждом нюансе всегда оставалось что-то не так, что-то «слишком» или что-то «недостаточно»: маленькие сиськи, недостаточно плоский живот, слишком широкие бёдра, слишком крупные ноги… Другие не упускали возможности напоминать мне об этом, а со временем стало нетрудно мириться со своей неидеальностью в таком же неидеальном мире, но прямо сейчас… Прямо сейчас, когда Тайлер плавно ведёт ладонями вдоль каждого несовершенного изгиба, когда тянет за узлы, вынуждая выгнуться и срывая с моих губ новый вздох, когда смотрит на меня с таким восхищением, я впервые чувствую себя по-настоящему красивой. Верю ему, потому что он говорит это без слов.
Я едва узнаю себя. Тайлер неторопливо спускается поцелуями от шеи к ставшей особенно чувствительной груди, едва прихватывает зубами сосок, а мой новый стон уже больше похож на жалобный всхлип. Я не могу даже прикоснуться к нему, лишь извиваться под ним, умоляя о большем, но держусь, позволяя ему издеваться над собой. Держусь, пока его губы скользят по моему животу, пока руки жадно стискивают мои бёдра и разводят их шире, держусь, когда горячее дыхание опаляет тонкую кожу за коленом, а влажные кусачие поцелуи устремляются выше… Но когда его язык оказывается у меня между ног, я больше не способна сдерживаться.
— Нет, пожалуйста! Я не смогу…
Пощадив меня, Тайлер всё-таки останавливается. Он вновь возвышается надо мной, а я чувствую, как каждая клеточка тела горит под его взглядом.
— Иди сюда.
Он приподнимает меня, резко притягивает к себе, но дарит лишь недолгий тягучий поцелуй, прежде чем переворачивает на живот и приподнимает за бёдра, вынуждая хорошенько прогнуться в пояснице.
Те несколько секунд, которые он любуется видом, кажутся мне вечностью, а затем наконец одним толчком Тайлер дарит мне долгожданное чувство заполненности, и мой громкий протяжный стон тонет где-то в одеяле. Он двигается плавно, делает всего пару неторопливых движений, будто пытается распробовать, но затем так же внезапно всё прекращается. Я не успеваю возмутиться, когда он переворачивает меня обратно на спину, широко разводит колени, и входит вновь.
Я знаю, что мы оба не продержимся долго, слышу это в его рваном дыхании, ощущаю в нетерпеливых прикосновениях и хаотичных движениях. Мои руки всё ещё связаны за спиной, и суставы болезненно ноют, но сейчас это не имеет никакого значения, потому что все прочие чувства тоже обострены до предела. Я на пределе.
Ладонь Тайлера скользит к набухшей груди, чуть сжимает, оттягивает сосок, отчего тело тут же отзывается. Я не могу прикоснуться к нему в ответ, могу лишь обхватить его ногами, чтобы притянуть к себе ещё теснее.
Тогда он сжимает мою шею, держит за горло несильно, но уверенно, шепчет что-то, но я уже не способна разобрать слов, потому что оглушительный оргазм обрушивается на меня в тот же миг. Тайлер продолжает двигаться во мне, не давая этой сладкой пульсации сойти на нет, ускоряет темп, пока и его тихий стон не срывается на хрип. Он замирает ненадолго, затем делает ещё несколько глубоких толчков, от которых я вся сжимаюсь, и обессиленно выдыхает мне в плечо.
— Всё хорошо?
Его голос и впрямь звучит обеспокоенно, когда он распутывает узлы и освобождает меня.
Руки гудят, кожу действительно немного саднит, и кое-где остались красные следы, но это скорее моя заслуга, чем его — я дёргалась больше, чем следовало.
— Да, порядок.
— Уверена? Может, принести тебе что-нибудь? У меня где-то точно должна была быть мазь от ссадин… Воняет жутко, зато работает отлично, — заверяет он, осторожно проводя пальцами рядом с одной из полос на моём предплечье. — Или давай я наберу тебе ванну.
Забавно. Не думала, что он будет таким после всего, что только что проделал со мной. Впрочем, и о том, что, будучи связанной, возможно испытывать такое странное чувство защищённости, я тоже не думала. Но мне приятно. Приятно, наблюдать, каким немного растерянным он кажется, приятно, как прикасается ко мне, и приятно, что он всё ещё не отпускает меня.
— Всё нормально, не нужно. У меня… своеобразное отношение к боли. Просто дай мне пачку салфеток и что-нибудь попить — этого будет достаточно.
— Ты не поняла, это был не вопрос.
Тайлер коварно улыбается, и я только успеваю взвизгнуть от неожиданности, когда уже оказываюсь у него на руках.
Всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой, но пока что у меня хватает сил гнать мысли о завтрашнем дне или любом другом прочь и наслаждаться моментом, а тёплая вода с густой, вкусно пахнущей кокосом пеной помогает расслабиться. Равно как и глупая физиономия сидящего напротив Тайлера, щекотно тычущего своими длинными, не помещающимися в ванну ножищами мне в рёбра. Я ёрзаю, хихикаю, плещусь на него, а он делает из пены шапочку и усы, безнадёжно убивая любую возможность воспринимать сейчас хоть что-то всерьёз. А затем сам же меняет этот курс всего одним вопросом.
— Что ты имела в виду?
— М?
— Под «своеобразным отношением к боли».
Не хочу отвечать.
Я машинально начинаю теребить каскад проколов в ухе, думаю о татуировке, о пирсинге в носу и всём том, что ещё планировала сделать, и прикидываю, как скажу Тайлеру, что до определённого уровня боль меня успокаивает. Оказывается, даже ему я не готова признаться в том, насколько в моей башке всё вверх тормашками.
Ну вот зачем он спросил?
— Да так, ничего особенного. Просто у меня высокий болевой порог. Вот эту штуку совсем не почувствовала даже, — говорю я и поднимаю ногу, чтобы ткнуть ему в лицо ступнёй с толстеньким шрамом от стекла, на которое наступила в детстве.
— Достойно, — шутливо кивает Тай и обхватывает мою лодыжку.
— Угу, — мычу я сквозь плотно сжатые губы. У меня снова перехватывает дыхание, когда его пальцы принимаются ненавязчиво двигаться к колену. — Хотя, откуда мне знать, может, это мой потолок. Я вон, например, ни одной кости не сломала ни разу, а ты, похоже, в этом эксперт.
— Говоришь, будто бы я специально это делаю, — фыркает он и, задумавшись на секунду, добавляет: — Но вообще-то да, это происходило чаще, чем хотелось бы. Чёрт, я даже в какой-то момент решил проверить, нет ли у меня какого-нибудь дефицита кальция или типа того…
— И?
— А врач мне такой заявляет: «Всё у вас в порядке. Образ жизни смените».
— Это как?
— Это значит «не мочи опасные трюки и прекрати бить людей — черепа крепче, чем кажутся».
Я беру его ладонь и разглядываю.
— То есть это всё ты получил в драках? Ты что, гангстер?
Тайлер вздыхает и корчит страдальческую гримасу.
— Да если бы. Мне, блин, даже не нравится бить людей. Но по какой-то причине каждый встречный придурок непременно видит во мне спарринг-партнёра. Наверное, судьба у меня такая… Этому, — поднимает он самый кривой средний палец, — аж дважды досталось.
— Как?
— Ну, в первый раз, когда у бара чувак докопался до какой-то девчонки. Я его вежливо попросил отвалить, а он с кулаками полез. В итоге он ушёл без пары зубов, а я с переломом. А во второй — это со мной рядом в поезде мужик ехал, жрал попкорн и без конца плевался шелухой, а твёрдые зёрна швырял на пол. Периодически кидал прямо на меня. Ну, типа очевидно, что специально. Я ему замечание сделал, а он такой демонстративно взял и горсть мне в лицо бросил. Я тогда его руку от себя оттолкнул, ну так, чисто как от мухи, а он вспылил и решил мне вмазать. Бухой только был, походу. Я увернулся и буквально на автомате ему втащил. Мужику — минус нос, кровища хлещет, а у меня — опять перелом. И испачканная куртка до кучи.
— Да уж, умеешь вляпываться в истории. — Я подаюсь вперёд, вглядываясь в черты его лица, и протягиваю руку, чтобы смахнуть осевшую пену. — А тебе нос тоже случайные маргиналы сломали?
— Не, это старший брат на мне удары отрабатывал.
— У тебя есть брат? Ты никогда не упоминал… Вы не общаетесь?
— Он всегда был мудаком, — пожав плечами, отвечает Тайлер и вдруг невозмутимо выдаёт: — А ещё умер два года назад. Так что да, мы не особо общаемся.
Ого, как быстро этот разговор свернул куда-то не туда!
Его максимально чернушный комментарий сбивает с толку. Подмывает улыбнуться, но не уверена, можно ли. При этом Тайлер говорит буднично, так, будто ему совершенно плевать.
Окей, Кристина, соберись! Только не спрашивай, из-за чего он умер! Только не спрашивай…
— Что произошло?
Да чтоб тебя!
— Вождение в нетрезвом виде, авария. Ничего такого, чего не стоило бы ожидать, — всё так же равнодушно отвечает Тай.
Я в ступоре. И не в том положении, чтобы убегать, поэтому могу только таращиться на него, как последняя идиотка, и лишь привычно всё усугубляю: придвигаюсь ближе, убираю волосы с лица, провожу пальцем вдоль шрама над бровью. Голос вдруг становится таким тихим, что едва слышу сама себя.
— Это… тоже брат?
Тайлер ухмыляется с какой-то досадой, словно хотел бы, чтобы всё было так, и качает головой.
— Нет, это уже наш папаша.
Дерьмо. Так, значит, об этом говорил Айзек?
— Он…
Тайлера, кажется, забавляет абсолютное смятение на моём лице, потому что он улыбается.
— Пиздил нас? Да, но только когда бывал дома, а дома он бывал не часто. И с нами это хотя бы было спокойно, можно даже прикинуться, что так, чисто в воспитательных целях. Когда он со своими приятелями сцеплялся — вот там было реально страшно. Это, — он поднимает руку, показывая спрятанный за татуировками крупный шрам, — это я получил, когда разнимал его с очередным таким другом, который в пьяном угаре решил превратить спор в поножовщину. Второй сотряс, кстати, тоже, по-моему, оттуда же, — задумчиво добавляет он, а я в таком шоке, что не знаю, куда себя деть.
Кажется, я уже понимаю, куда всё идёт, и Тайлер, видимо, не совсем верно истолковав весь спектр охреневания на моём лице, подтверждает догадки:
— Да не парься, он тоже умер. Алкоголики долго не живут.
Я всё ищу в нём хоть один признак того, что обычно ожидаешь увидеть, когда речь заходит о таком кромешном мраке, пока сама пытаюсь переварить услышанное, но так и не нахожу. Его и правда всё это будто бы заботит не больше счетов за квартиру или прокисшего молока в холодильнике.
Не знаю, как вести себя, поэтому совершаю одну и ту же ошибку, ляпнув первое, что приходит на ум:
— Ты и сам не заядлый трезвенник. Не боишься?
— Стать таким же, как они? А разве похоже, что у меня проблемы? — спрашивает он. Я неуверенно мотаю головой. — Видишь. Проблема же не в выпивке, а в людях. Я как считаю: если человек долбоёб — он найдёт способ угробить себя даже брюссельской капустой.
В его словах на удивление есть смысл. Позволив себе тихий смешок, я даже расслабляюсь немного. Вот только повисает молчание, и теперь от него неуютно. Нужно что-то сказать. А что принято говорить в таких ситуациях? Как по мне, все варианты одинаково плохи.
Чужие эмоции пугают меня. Ещё одна причина для побега с групповой терапии. Я не умею реагировать, когда оказываюсь втянута в такие разговоры, и обязательно говорю что-то тупое или неуместное.
Смени тему! Смени тему! Смени…
— А что твоя мама?
Да кто ж меня всё за язык тянет⁈
— Понятия не имею. Она раньше всех просекла, что дело дурно пахнет, и свалила в закат давным-давно. Без понятия, где она. Да и не то чтобы мне было интересно.
Всё это звучит, как какой-то кошмар наяву, но Тайлер по-прежнему спокоен, как хренов буддистский монах. У него есть все причины, чтобы провалиться в беспросветную пропасть, но он не делает этого, не выглядит подавленным, печальным, совсем не похож на человека, от вида которого испытываешь неловкость и которому непременно говоришь «мне очень жаль». И я бесконечно благодарна ему за это, ведь иначе меня бы просто сожрало чувство вины. Вины за то, что он справляется со всем этим ужасом, а я ухитряюсь быть несчастна без единого повода.
Я не собираюсь говорить о сожалении. Терпеть не могу такое и почти уверена, что ему эти слова тоже не нужны. Поэтому решаю поддержать этот его завидный пофигистичный настрой и коротко заключаю:
— Отстой.
— Да нет. Одному даже проще.
Его уголок губ дёргается в слабой полуулыбке, но я на неё не куплюсь, потому что он снова отводит взгляд, и это выражение мне хорошо знакомо, эта мантра, которую ты бесконечно повторяешь себе день за днём в жалкой попытке нагнуть систему, обмануть самого себя…
Притворяйся, пока это не станет правдой.
Мы не возвращаемся к тому разговору, его будто и не было вовсе, и нам даже не нужно стараться. Для двоих людей, ничем не обязанных друг другу, это поразительно легко. Однако сюрпризы заканчиваются.
Когда на следующий день я возвращаюсь из офиса, в квартире меня встречает затишье. Обычно в это время слышна яростная долбёжка по клавиатуре или несдержанная ругань Тайлера о том, что в древнем, как говно мамонта, коде такое хитросплетение ошибок, в котором невозможно разобраться без кретина, написавшего это десять лет назад, или что-то в этом духе. Сейчас же тут так тихо, словно кто-то готовит вечеринку или, того хуже, интервенцию.
Не люблю сюрпризы. Процент приятных всегда стремится к нулю. Поэтому, почуяв неладное, на всякий случай замедляю шаг и крадусь к комнате почти на полусогнутых, готовая в любой момент спасаться бегством…
Представьте же себе моё лицо, когда, войдя внутрь, я обнаруживаю довольного Тайлера на диване, самозабвенно наглаживающего спящего на его коленях чёрного кота. КОТА! Что тут вообще происходит?
— Это… как? Откуда? — только и могу выдавить из себя вот так с ходу.
— Что значит откуда? На улице взял. В магаз отходил, а на обратном пути увидел этого джентльмена. Вернее, он сам ко мне подошёл, тереться начал… Ты только глянь на его пушистые щёчки!
— Ты украл кота?
— Почему сразу «украл»? Он был на улице. Один. Без собственного человека на поводке. И я ему определённо приглянулся. Смотри, ему со мной нравится! Давай, потрогай его бархатную шубку и скажи, что сама смогла бы ему отказать.
Он так умильно тискает животное, что невозможно не улыбнуться этому. Кот и сам, похоже, кайфует, судя по громкому урчанию.
Я подхожу ближе и ахаю, заметив знакомое единственное белое пятнышко на морде в форме сердечка.
— Засранчик! Это же ты! Это мой беспризорник! — со смесью удивления и какого-то нечеловеческого восторга верещу я, подняв глаза на Тайлера.
Кот принюхивается и, кажется, тоже узнаёт кормившего его человека — щурится, медленно закрывает глаза и обтирает мордаху о мою протянутую ладонь.
— Засранчик?
— Я не умею придумывать имена. Не суди меня, — фыркаю я в ответ на его слабые попытки не заржать. — А ты почему не выглядишь удивлённым? Это ж каковы шансы…
Тайлер поджимает губы и, запустив пятерню в волосы совсем не подозрительно отводит взгляд.
— Ну, я надеялся, что шансы будут довольно велики. Окей, признаю, я специально высматривал бродяжек возле твоего дома. Ты говорила, что волнуешься за него, а я люблю кошек. Давно хотел завести кого-то, так почему бы не помочь той животинке, что больше в этом нуждается?
Он запомнил?
Я слегка зависаю. В груди что-то сжимается, и эта несвойственная трепетная нежность заставляет сердце биться быстрее от подступающего страха. Страха новизны, ощущения непрошеной близости, выходящей за рамки того, что я способна выдержать.
Но только Тайлер улыбается так беспечно, а Засранчик с тихим мурлыканьем тычет мокрым носом в мою ладонь, выпрашивая вкусняшки, и цепочка мыслей попросту обрывается от всей этой милоты.
— Красавчик. — Я сдаюсь и с упоением принимаюсь чесать наглую морду. — Такой гладенький, чистый. Ты что, его помыл?
— Это скорее была борьба, — подняв исполосованные руки, беззлобно отвечает Тай. — Но да, мы хорошенько искупались, и, кажется, он больше на меня не в обиде. Или всё дело в остатках курицы, которые я ему отдал в качестве компенсации?
— Ты не купил ему корм?
— Ещё не успел.
— Надо сходить. Заодно взять специальный шампунь, а то одним ароматом «Пина колады» блох не выведешь.
— Я не могу. Меня взяли в заложники. — Тайлер разводит руками и указывает на кота, который явно не собирается добровольно уходить с его колен.
— Ладно, сама схожу. Но когда Айзек узнает про нового жителя, я оставлю тебя защищаться одного, так и знай.
Чисто из вредности показав им обоим язык, я беру деньги, бросаю все остальные вещи и иду к двери, когда Тайлер всё так же беззаботно бросает мне в спину:
— Ну и пожалуйста! У меня теперь есть новый защитник! Правда, Засранчик?
К моменту, когда я, сражённая лавиной информации от консультанта из зоомагазина, возвращаюсь с кормом, лотком, наполнителем, шампунем от паразитов, таблетками от глистов и симпатичным ошейником, эти двое будто бы не сдвинулись ни на дюйм: кот только вальяжнее вывернулся, а Тайлер, кое-как скрючившись с ноутбуком под боком, изо всех сил старается не нарушить его покой.
— Твой телефон звонил. Раза четыре, — сообщает он, не отрываясь от экрана.
Я кладу покупки на пол и уже прикидываю, что могло произойти, но, к слову о неприятных сюрпризах, — на дисплее уведомления о пропущенных от мамы.
— Фигня. Ничего важного.
Бросив телефон на стол, я иду разбирать пакеты, как вдруг позади раздаётся назойливое жужжание виброзвонка.
— Точно? Тебе крайне настойчиво названивает… — Тайлер осторожно тянется, чтобы посмотреть на звонок. — «Эта женщина»?
Я ловлю его удивлённый взгляд и вздыхаю.
— Ничего. Сейчас прекратит. Должно же ей надоесть рано или поздно…
Но ей не надоедает. Телефон надрывается, замолкает, затем дребезжит новым входящим.
Феноменальная упёртость.
Я хватаю телефон и выхожу из комнаты, чтобы ответить на звонок и не напугать разговором на повышенных тонах ни Тайлера, ни дрыхнущего кота. Назад же возвращаюсь совершенно на взводе.
— Сколько времени тебе нужно, чтобы собрать шмотки? — выпаливаю, в панке озираясь по сторонам, в поисках сама не знаю чего. Путей к отступлению? Таблетки от всех проблем? Бездонной ямы, в которую можно прыгнуть? — Давай свалим в Мексику? Если выдвинемся прямо сейчас, к завтрашнему утру уже будем в Тихуане! Я знаю парня, который может сделать нам липовые паспорта минут за сорок…
Мой голос звучит торопливо, сбивчиво. Видимо, всё и правда не очень хорошо, потому что Тайлеру приходится расстаться с котом, подойти и взять меня за плечи, чтобы заставить замолчать и спокойно взглянуть на него.
— Эй, успокойся, слышишь? Ты чего? Что случилось?
Я делаю глубокий вдох, считаю до пяти, пока выдыхаю. Паника отступает, и на смену ей приходит отчаяние вперемешку с детской обидой из разряда «не хочу, не буду».
— Случился ужин по случаю помолвки сестры в эти выходные. Я надеялась, что про меня забудут, но нет. И соскочить не выйдет — мне спокойной жизни не дадут, если не явлюсь.
— И всего-то?
— Ой, вот только давай без этого снисхождения. Ты не знаешь мою семейку. Это как пытка, — стону я и прячу лицо в ладонях, пока он, посмеиваясь, всё же продолжает держать мои плечи, и от этого почему-то немного легче.
Само его присутствие — уже как молчаливая опора, твёрдая земля под ногами в разгар шторма, и меня осеняет.
— Поехали со мной!
— Что? Нет, это твоя семья, я не могу… Я не…
— Прошу. Это не какое-то там знакомство с родителями и прочая муть, это — моральная поддержка.
— А что твоя подруга?
— Офелия скорее согласится на побег и покупку новой личности, — с печальной усмешкой отвечаю я, вспоминая, как в последний раз та едва не врезала Тори, назвавшей её «вонючей хиппи» после ещё целого потока своей стандартной пассивной агрессии, и поднимаю на него широко распахнутые глаза, полные мольбы. — Пожалуйста. Гарантирую свежий воздух, кучу бесплатной еды, безлимитную выпивку и уникальную возможность поглумиться над моими детскими фотками, которые найду специально по такому случаю.
Секунды молчания тянутся мучительно долго. Чувствую себя жалкой. Ногти впиваются в ладони, и я с трудом сглатываю вставший в горле ком, когда наконец Тайлер улыбается и треплет меня по голове, как совсем недавно того же кота.
— Выдыхай. Ты купила меня ещё на словах про еду.