Бабушка часто говорила, что я похожа на маленькую тучку. Мрачная и хмурая, готовая в любой момент разразиться дождём. Но ведь в природе всё взаимосвязано. Для всего должна быть причина. Так ведь?

Этот день тоже начинается для меня с тяжёлых грозовых облаков.

Прошло полторы недели, и заноза в заднице по имени Джейсон Пак, достаточно восстановившись, вновь замаячила на горизонте. Сегодня он должен готовиться к выписке и отъезду в ультрамодный и навороченный, почти как пятизвёздочный отель, рехаб, а я — к тому цунами «восторга», которое обязательно свалится на меня по этому поводу. Ведь именно мне следует проследить, что поганец отправится, куда должен, а главное — выступит с трансляцией покаяния чётко, без запинки и по сценарию.

И да, выходить в промозглый день из дома и сорок минут трястись по пробкам определённо стоит того — в просторной частной палате со всеми радостями жизни за пять сотен в сутки меня встречает самая недовольная на свете физиономия. Уже упаковав вещи, отобедав, судя по контрабандному пакету из ближайшего фастфуда, и переодевшись в то, что будет смотреться в кадре скромно, но непременно стильно, Джейсон таращится на меня так, словно это я виновата во всём, что с ним произошло; будто именно я заталкивала в него дурь силой и отправила в больничку, чтобы посмотреть на его страдания. Ведь я, видимо, так сильно люблю жрать дерьмо лопатами, и мне только и подавай ситуации, которые нельзя исправить, а можно лишь минимизировать ущерб.

Впрочем, быть сколько угодно конченым придурком, но оставаться при этом профессионалом — не взаимоисключающие понятия: стоит только нажать на кнопку и начать трансляцию, как Джейсон превращается в переполненного раскаянием ангелочка, чудом уцелевшего мученика, готового пожертвовать штанами за полторы штуки баксов и встать на колени перед своей аудиторией, умоляя о прощении. Он безупречно справляется с ролью, откровенно говоря, я даже немного удивлена. И это окупается, судя по отклику, который я наблюдаю в реальном времени: десятки сообщений с переживаниями о любимом исхудавшем лице, со словами поддержки, сочувствия и обещаний дождаться его. Словно он отправляется на войну, а не медитировать с одухотворённым видом в компании таких же инфантильных детишек, которые между клиникой и реальным сроком выбрали, очевидно, меньшее из зол.

— Гляди-ка, можешь ведь, когда захочешь! Отличная работа. Хвалю, — завершив эфир, говорю ему почти без иронии. На экране всплывает уведомление о подъехавшем «Убере», а значит, как раз пора сворачиваться. — Ладно, карета подана! Идём, сфоткаю, как ты садишься, чтоб ко мне потом вопросов не было…

Я машу ему, подгоняя шевелиться, и снова сталкиваюсь с этим испепеляющим взглядом, который, наверное, должен меня… напугать? Или что вообще?

— Эй, ну ты чего такой кислый? Отдохнёшь, подумаешь о своём поведении, как и обещал… А если заскучаешь, попрошу нового стажёра привозить тебе развратные фотки от фанаток. Они тут уже такого наобещали… — смеюсь я, а он продолжает злобно пыхтеть.

— Ты… — сквозь зубы практически рычит Джейсон, яростно хватая ручку чемодана, но как будто сам не знает, что сказать. — Пиарщица из тебя просто кошмарная!

Вот же тупой кретин!

Рука по инерции сама поднимается треснуть его чем-нибудь, но я вовремя вспоминаю, что мне запретили бить людей даже подушками, что абсолютно несправедливо, но неплохо стимулирует креативное мышление. С гневом, правда, никак не помогает.

— Да ну⁈ Дай-ка подумать… — Вспыхнув, шагаю ему навстречу, и он, безошибочно считав угрозу, отшатывается. Так и знала. — Вместо отмены в сети и краха твоей головокружительной карьеры «хорошего парня» я устроила тебе четырёхмесячный отпуск в комфортабельном местечке с трёхразовым питанием и богатой культурной программой. — Он непроизвольно сглатывает, когда я тычу его пальцем в грудь, вдалбливая в его голову очевидный вывод: — Из меня охуенная пиарщица!

Я не шутила и на самом деле снимаю пару кадров того, как он залезает в машину. На всякий случай. Если вдруг куриные мозги подкинут Джейсону блестящую идею сигануть из машины на ходу или слинять в самый последний момент уже у ворот клиники, то я здесь буду не причём. Моя работа няньки выполнена.

Сбросив уже третий за сегодня входящий от матери, даже отправляю для надёжности этот маленький фотоотчёт директору. Судя по всему, лимит её выговоров уже исчерпан, и в ответ она только присылает мне эмодзи с поднятым большим пальцем и не упускает возможности в очередной раз ненавязчиво поинтересоваться, не говорила ли я в последнее время с отцом. Мне понятно её желание сотрудничать с одной из самых престижных юридических фирм в стране, и не то чтобы я не хотела помочь, но я до сих пор без понятия, как объяснить ей, что папуля презирает всё, чем я занимаюсь, а работа с «незрелыми выскочками из интернета» — ниже достоинства того, после чьей фамилии в названии конторы обычно пишут «…и партнёры».

Сославшись на непомерную загруженность, я вновь съезжаю с темы. И в целом это почти правда, ведь отец действительно почти никогда не способен выделить для нас время в своём плотном графике, так уж исторически сложилось. А может, не очень-то и пытался. Без разницы. Семейные посиделки четы Левинсон в любом случае никогда не были особо душевным мероприятием и не заслуживали внимания.

За время, проведённое в больнице, не распогодилось, дороги тоже свободнее не стали, но по ощущениям до дома я добираюсь гораздо быстрее. Возвращаться куда-то всегда быстрее, по крайней мере мне так каждый раз казалось.

То, во сколько сегодня пришлось подорваться, в моей картине мира видится чем-то вопиющим. Был, конечно, период, когда в начале седьмого утра я только засыпала, однако не могу отрицать, что свои преимущества в нормальном человеческом режиме тоже имеются: ранняя пташка не съедает червячка, но получает отличную возможность составить отчёт, разобрать всю рабочую почту, отсортировать рекламные предложения и иметь в запасе ещё уйму времени на блаженную деградацию в компании уютной постели и нескольких начатых когда-то сериалов.

Звучит как план. Я даже почти успеваю насладиться его самой приятной частью, когда звук внезапно открывающейся входной двери заставляет меня едва не взлететь к потолку. Заверещала бы, да сердце в пятки упало так стремительно, что, вопреки здравому смыслу, я лишь цепенею и жду, когда нечто или некто в лучших традициях любимых слэшеров войдёт и порубит меня на кусочки.

Лучше бы это был маньяк с бензопилой.

Вместо тяжёлых устрашающих шагов до ушей доносятся лёгкий стук каблуков и до боли знакомые вздохи разочарования. Решившись наконец выглянуть из комнаты, ещё раз жалею, что сюда не ворвался убийца с топором, и недолго просто молча наблюдаю, как мама проводит пальцем по полкам на кухне и неодобрительно качает головой.

— Что ты здесь делаешь?

Но она будто не слышит меня и продолжает вышагивать по квартире, придирчиво оглядывая всё вокруг.

— Ну что это за место! Приют для бездомных? Почему всё в таком хаосе? — не особо эмоционально выдаёт она и косится сперва на склад обуви при входе, а затем на брошенные на спинку дивана вещи. — Тебе не помешало бы купить нормальный шкаф.

Полностью игнорируя и мой вопрос, и многозначительный взгляд, она проходит дальше, осматриваясь с таким лицом, словно кто-то вынудил её сюда прийти шантажом, а не она сама явилась без приглашения.

— И что-нибудь красивое для уюта…

Ни изящно сброшенные на ковёр носки всех цветов радуги, ни искусственная лиана, ни самобытная коллекция концертных флаеров, ни даже спутанный клубок светодиодных гирлянд, ей, конечно, не приходятся по вкусу.

— И ради всего святого, солнечный свет тебя не убьёт! — восклицает она и резко распахивает плотные чёрные шторы.

Я непроизвольно морщусь от ударившего в глаза света. Чувствую, как внутри что-то натягивается, дрожит. Пальцы сжались так сильно, что ногти до боли впиваются в ладони.

— Ну разве можно так жить? — не унимается мать, и я не выдерживаю.

— А что не так с моей жизнью⁈

Её осуждающий взгляд заставляет меня прикусить язык на каком-то бессознательном уровне.

Леди не повышают голос.

Прикрыв глаза и мысленно досчитав до трёх, я продолжаю уже спокойно и выдавливаю сквозь зубы:

— Спрошу ещё раз: что ты тут забыла? И откуда у тебя ключи?

Она смотрит на меня так, будто это мне нужно ехать в рехаб, здоровье поправить.

— Дверь была не заперта. В самом деле, Кристина, это тебе не тихий и безопасный пригород. Когда уже начнёшь головой думать?

Хочется замахнуться и врезать себе по лицу. Что ж, заслужила ли я жестокой расправы от рук серийного убийцы, потенциально проникнувшего сюда посреди ночи? Определённо!

Похоже, мама не собирается рассказывать, зачем явилась. Иначе я не представляю, почему она до сих пор игнорирует мой вопрос и проходит в спальню, чтобы и там оценить масштабы катастрофы.

— Ты набрала вес, — как ни в чём не бывало бросает она мимоходом с поразительной уверенностью. — Я уж не говорю об этом кошмарном цвете волос…

Набрала вес? Серьёзно? Не представляю, о чём она вообще, ведь мой размер одежды не менялся уже лет десять. Но не думаю, что она реально сама видит то, о чём говорит. Она едва на меня посмотрела. Бардак в комнатах интересует её сильнее. Наверняка зацепилась взглядом за валяющиеся на полу коробки из-под пиццы. Этого вполне достаточно, чтобы додумать и увидеть во мне воображаемые несовершенства. Да и какая разница? Стандарты Анны Левинсон слишком высоки, чтобы дотягивать до них простым смертным.

В определённом смысле я могу это понять. Так или иначе, она из кожи вон лезла, чтобы оказаться там, где была сейчас.

В девичестве Лазарева, мама эмигрировала из России ещё в студенчестве, чтобы окончить биологический, поступить в медицинскую школу, пройти ординатуру и резидентуру в лучшей, по её мнению, больнице и стать самым выдающимся молодым кардиохирургом сначала в городе, затем и в стране. Предполагаю, что где-то там ещё маячила планка «во всём мире», ведь амбиций маме не занимать. «Вижу цель, не вижу препятствий» — её девиз по жизни.

Естественно, ничто не могло встать на пути той, кто прёт как бульдозер. Материнство и замужество не стали исключением. Напротив, из них с отцом вышел великолепный тандем. Вероятнее всего, мама и привлекла его своей целеустремлённостью и независимостью. Он всегда ценил в людях способность идти по головам, вкалывать на износ и умудряться при этом ещё и выглядеть на все сто — образчик перфекционизма. Он же для неё стал, что называется, отличной партией. Красивым пунктом в идеальном жизненном портфолио.

О своих корнях же мама предпочитает не вспоминать. Относясь с некоторым пренебрежением, как к чему-то постыдному, она упорно делает вид, что этого самого прошлого никогда и не было. Остаётся только гадать, зачем при этом она так яростно настаивала на том, чтобы мы с сестрой выучили русский язык. Но думаю, дело в сложности. Что-то сродни знанию китайского. Очередная галочка в длинном списке странных и не всегда осмысленных заслуг.

Прожив достаточно в атмосфере тотального достигаторства, я так и не смогла разглядеть за всем этим глобального смысла, но, кажется, я и тут «статистическая погрешность», а во всех остальных, включая сестру, эта программа предустановлена по умолчанию. Сколько лет прошло? Мама вычеркнула из списка все свои цели, но до сих пор ищет новые и новые пути к самосовершенствованию. Когда мы виделись в последний раз, она вовсю сортировала шмотки для благотворительности, полностью переделывала комнаты в доме и заказывала новую мебель, даже отдала сервиз, за которым когда-то гонялась не одну неделю, потому что всерьёз увлеклась той распиаренной книжкой, которая проповедует избавляться от тех вещей, что не приносят радость.

Интересно, можно ли по той же системе выкинуть из своей жизни человека, просто потому что он так и не смог принести тебе радость?

— Ты меня слышишь вообще? Зачем ты приехала, мама⁈

— А что прикажешь мне делать? На звонки ты не отвечаешь.

Ну просто великолепно!

— Прошу, скажи, что кто-то умер. Иначе я не понимаю, с каких пор это расценивается как приглашение.

— Ты пропустила выступление сестры. Я понимаю, что вы не ладите, но нужно уметь радоваться чужим успехам, дорогая.

Это шутка такая? Или она сейчас серьёзно?

— Что? Это когда было вообще! Несвоевременные упрёки, мам, теряешь хватку.

— Так с тобой ведь не связаться.

— Да, наверное, это потому, что я не хочу говорить, — бубню я себе под нос, а ей же с вялой улыбкой отвечаю: — Уверена, Тори была только счастлива. Не припомню, чтобы кто-то настойчиво спамил мне приглашениями.

Она незаметно морщится и отмахивается от невидимой пыли перед лицом.

— В любом случае… Мы семья. И члены семьи должны разделять важные моменты в жизни друг друга. Что подумают люди?

А! Вот и настоящий корень проблемы! Кто бы сомневался!

Скрестив на груди руки, я подпираю плечом дверной косяк и хмыкаю. Ответ просится сам.

— Не знаю. Но ты всегда можешь снова сказать, что я уехала в Англию. Или что там сейчас считается престижным?

— Не передёргивай! — возмущается она чуть громче, чем положено в приличном обществе.

В зелёных глазах вспыхивает калейдоскоп скрываемых годами эмоций, а на острых скулах выступают желваки, и я не могу сдержать малодушной усмешки. Впрочем, это секундная слабость, и почти моментально мама снова натягивает маску королевского самообладания и продолжает своим фирменным деловым тоном так, будто этого диалога никогда не было.

— Ах, что я хотела?.. Да, точно. Твоя сестра и Уильям собираются в скором времени объявить о помолвке, — сдержанно, но с явной гордостью сообщает она последние новости. — Разумеется, всё будет официально, включая и ужин по случаю. Я ожидаю, что ты тоже приедешь.

То, что Тори упустила возможность похвастаться лично — само по себе удивительно. Уверена, по её мнению, это очередная победа в состязании, в котором я даже не участвую. Так или иначе, предложение сомнительной привлекательности во всех отношениях. Я уже открываю рот, чтобы отказаться, но мама не даёт мне шанса.

— Возражения не принимаются. В этот раз ты явишься. Делай что хочешь. Можешь даже взять своего молодого человека, если так тебе будет проще, — неожиданно заявляет она и добавляет задумчиво: — Этот, кажется, хотя бы выглядит прилично…

Я же тем временем не знаю, что поднимать с пола первым: упавшую челюсть или вывалившиеся от шока глаза.

— Погоди… Чего⁈ Какой ещё «молодой человек»⁈ Давно ли ты за моей личной жизнью следишь?

— Боже упаси! Никому твои похождения не интересны. Виктория увидела тебя на фотографиях с выставки этой твоей… художницы, — с трудом подбирая слова, отвечает она. — Вы выглядели… не так уж плохо. Почти даже соответственно случаю.

На первый взгляд так и не скажешь, но это только что был комплимент. Даже жаль теперь её расстраивать, но что поделать.

— А-а-а, ясно… Мы расстались.

— Почему⁈ Что ты сделала⁈

Будто нарочно расставляя акценты, за окном взрывается раскат грома, и то, что ещё двадцать минут назад было незначительной редкой моросью, вмиг превращается в стену дождя.

Вопрос таким же громовым эхом звенит у меня в голове.

«Что ты сделала?»

Словно это априори моя вина.

Это всегда моя вина.

* * *

Если до маминого визита я откровенно клевала носом, то теперь же сонливость как рукой сняло. Вернее, спать-то хочется страшно, но по какой-то причине я могу только лежать в темноте и таращиться в танцующие в лунном свете тени на потолке.

В висках пульсирует, глаза пересохли, но стоит мне их закрыть, веки, как на пружинах, распахиваются вновь.

Душно. Я встаю, чтобы приоткрыть окно, ложусь обратно. Плечи быстро коченеют, и я заворачиваюсь в одеяло. Под одеялом сразу бросает в жар. Высовываю наружу одну ногу — мало, добавляю руку — не то, поворачиваюсь на бок — по спине бегут мурашки. Как же гудит в голове…

Я бессмысленно щёлкаю переключателем ночника, наблюдая, как искажённая гигантская тень от маленького абажура то появляется, то исчезает. За стеной слышится бой. Если соседи сверху никогда не разговаривают и только катают по полу свинцовые шары, судя по звукам, то у соседей сбоку совершенно точно стоят большие антикварные часы. Те самые, которые каждый час начинают отсчёт своим маятником. А я каждую ночь слушаю.

Бой огромных ебучих соседских часов, как показатель шкалы бессонницы: если насчитал семь ударов — у меня для тебя плохие новости.

Пока что мы с часами останавливаемся на одиннадцати, но уверена, это лишь начало, ведь я была твёрдо намерена заснуть ещё в девять, однако шёл час за часом, а мне не удалось ни заснуть, ни подняться и начать что-то делать.

Глаза горят. Суставы медленно начинают ныть от утомления. Мне хочется освежевать себя. Будто бы я смогу наконец освободиться, если содрать кожу, если отделить мясо от костей голыми руками…

Но вместо этого я снова лежу на спине неподвижно, слушаю мерзкий лай проснувшейся соседской собачонки и фантазирую о том, как дом охватывает пламя. Сгореть заживо — худший кошмар, но по статистике большинство погибает в пожарах от удушья. Кто-то даже не успевает проснуться и понять, что происходит.

Я никогда не хотела умереть, но в этот момент думаю только о том, что отравиться угарным газом во сне — не самый плохой вариант.

Странным образом эта мысль помогает мне уснуть.

Я ещё не осознаю всю иронию, когда просыпаюсь одновременно от саднящего чувства в горле, ужасного запаха и глухих ударов где-то неподалёку. Меня мутит… Сколько я спала? По ощущениям либо десять минут, либо десять лет, но телефон говорит, что сейчас только час ночи.

Мозг просыпаться не спешит, но чем дольше я сижу в постели и ошалело пялюсь в слепящий глаза экран, тем отчётливее начинаю понимать, что долбятся вообще-то в мою дверь. Ещё через несколько секунд я начинаю смутно различать чей-то взволнованный голос, что пытается докричаться до меня из коридора. Кажется, того доставучего мужчины из квартиры напротив, которому всегда больше всех надо и который знает всех в доме поимённо и постоянно норовит на что-то или кого-то пожаловаться. Типичный борец за справедливость, не обременённый умом, раз дожил до своих лет, но так и не понял, что никакой справедливости не существует…

Ещё через мгновение, следом за очередным настойчивым стуком я резко распахиваю глаза, потому что до меня вдруг доходит, что поселившаяся в доме удушливая вонь — это запах гари.

Я едва ли что-то соображаю, просто подрываюсь на каком-то автопилоте: натягиваю джинсы, бросаю телефон в сумку, набрасываю куртку прямо поверх драной футболки. Из щели под входной дверью видно просачивающийся чёрный дым.

— Эй! Просыпайтесь! Слышите меня⁈ Пожар! — ещё горланит с той стороны мистер «как-его-там».

Я открываю дверь, чем, кажется, пугаю нас обоих, потому что, столкнувшись нос к носу, в затянутом дымом коридоре мы оба вздрагиваем.

— О, слава богу! — невнятно говорит он через прижатую к лицу тряпку и заходится кашлем, сквозь который старается жестами активно указывать мне на выход. — Скорее! Выбирайтесь!

Не то чтобы мне нужно было объяснять. Голова слегка кружится, и я уже сама чувствую, как глаза разъедает и становится невозможно дышать.

Но полное осознание происходящего окончательно настигает меня уже на улице. Будто лишь пока я наблюдаю со стороны, как чернеющие всполохи пламени вырываются из лопнувших окон второго этажа, это перестаёт быть сном и становится настоящим. Моим настоящим.

Сирена пожарной машины заполняет всю улицу. Проблесковые маячки вспыхивают в унисон с огнём. Разбуженные и перепуганные соседи толпятся под козырьком закусочной неподалёку, ахают, переговариваются о чём-то, а я так и стою под острыми струями дождя и не могу пошевелиться, не могу перестать смотреть.

Внутри поселяется колкое чувство, что и это всё тоже моя вина. Я не могу избавиться от него, даже понимая головой, что это не так.

Тело сковывает холодом, плечи дрожат, во рту пересохло, а глаза слезятся. Не то от дыма, не то от усталости и захвативших меня отчаяния и беспомощности, которые я не могу объяснить. Не сходя с места, я опускаюсь на корточки и позволяю себе беззвучно заплакать. Слёзы всё равно теряются в дожде. Вода с промокших волос стекает по лбу, щекам, капли срываются с ресниц и кончика носа… А затем я вижу пару чужих ног возле своих колен и внезапно понимаю, что дождь больше не бьёт по сгорбленной спине.

— Ты чего тут сидишь? Всё в порядке? — раздаётся знакомый голос.

Я поднимаю голову и вижу перед собой Тайлера. Одной рукой он держит над нами зонт, другая, к моему удивлению, — закатана в гипс. Он смотрит на меня с беспокойством, и я тут же в моменте начинаю ненавидеть то, какой размазнёй выгляжу (и являюсь, уж будем честны) и предпринимаю попытку собраться, но выходит только кое-как встать на ноги и звонко шмыгнуть носом.

Не знаю, что ответить ему. Кажется, если открою рот, то начну долгий рассказ о том, что до «порядка» мне как до луны. Вместо этого обхватываю себя руками, стараясь не дрожать, киваю на гипс и спрашиваю:

— А с тобой-то что? И… чего забыл тут в такое время?

— Да так, с рампы на роликах пизданулся неудачно, — усмехается он и слегка растерянно оглядывается. — А тут… ну, я вообще выходил за сигаретами, потом увидел мигалки. Решил проверить, не убила ли ты кого.

В обычный день я бы точно улыбнулась, но сейчас внутри всё просто онемело, а взгляд вновь приковал едкий дым, продолжающий валить из окон, несмотря на то что с огнём уже вроде как почти разобрались.

Не хочу думать о том, что дальше. Вообще ничего не хочу.

Тайлер, видимо, замечает, что шутка не помогла. Он наклоняется, чтобы лучше разглядеть моё лицо, и, спустя три-пять вдохов, я наконец сама могу сфокусировать взгляд.

Глаза вновь застилает пелена слёз. Я кусаю губы. Дрожь лишь усиливается от напряжения, с которым я стараюсь её унять.

Как же холодно…

— Пойдём, — спокойно произносит Тай, так и не дождавшись от меня каких-либо слов. — Простудишься.