Не уверена, что именно движет мной, ради чего конкретно я два часа пытаюсь собраться, но меня это вполне устраивает. Меня устраивает любой стимул. Что угодно лучше, чем задыхаться посреди улицы наедине с собой.

Это не ради Тайлера. Я раз пять повторяю себе, пока поправляю волосы, пока заново подкрашиваю ресницы, пока выбираю одежду и пока застёгиваю чокер на шее. Кажется, в последний раз даже произношу вслух… Но это чистая правда. Я не пытаюсь произвести на него впечатление, не в привычном понимании, во всяком случае. Вся прелесть наших с ним отношений в том и заключается — в отсутствии необходимости впечатлять друг друга, быть пресловутой «лучшей версией себя». Это я и пыталась объяснить Офелии.

Однако, мне хочется быть той, кого запоминают, признаю. У каждого есть эго, глупо это отрицать, и желание тешить его время от времени — вполне нормально. Так что пускай из всех, с кем спит Тайлер, я стану достаточно ярким воспоминанием. Думаю, это будет справедливо, раз уж все дороги снова ведут меня к нему.

Он уже курит возле ступеней, когда я спускаюсь. Надеюсь, сейчас достаточно темно, и он не заметит следов слёз на лице…

— А ты не гнала! Тут реально пять минут ходьбы! Каковы шансы, что я раньше ни разу не видел тебя поблизости⁈

Нет, даже если и замечает, виду Тайлер не подаёт.

— Может и видел, просто в памяти не отложилось, — предполагаю я.

Серьёзно, кто вообще станет разглядывать людей на улице?

— Не-е-е… Думаю, я бы запомнил, — тянет он, и я почти физически чувствую, как его взгляд бегло скользит по обтянутым высокими гольфами ногам, останавливается на небольшой полоске кожи у края плотной юбки, поднимается, задерживается где-то у воротника куртки и снова возвращается к лицу. Осенний воздух уже совсем не кажется таким холодным. Значит, постаралась я всё же неплохо.

Без понятия, что он имел в виду под «приличным местом» и к чему были те многозначительные смайлы в сообщениях, но сам Тайлер со своим видом точно не заморачивался: всё те же потасканные кеды, те же потёртые и убитые об асфальт джинсы, чёрная толстовка да растрёпанные волосы, падающие на лицо. И это на самом деле хорошо, ведь сама я на какие-то вычурные места не рассчитывала, да и не особо их любила. Сейчас мне было нужно другое, совсем другое. А он, чёрт возьми, как знал!

Я даже ненадолго замираю, не зная, что сказать, когда после короткой прогулки в два квартала мы останавливаемся в пункте назначения, и Тай, сияя от гордости и улыбаясь во все тридцать два, указывает на вход. Впрочем, входом это можно назвать с натяжкой: дверь внизу небольшой лестницы, ведущей в полуподвальное помещение, наглухо заколочена, а вместо неё проходом внутрь служит открытое нараспашку огромное окно, рядом с которым кто-то налепил кусок широкого скотча и подписал маркером: «Приличное место».

— Это… что-то новенькое. А такое решение вообще вписывается в пожарную безопасность?

— У них есть ещё два других выхода, но так ведь гораздо веселее. Тебе… не нравится? — будто бы уже готовый к тому, что я попрошу придумать план получше, спрашивает он.

— Шутишь? Я уже отсюда слышу, как где-то там ударник остервенело пытается пробить бочку! Да и когда ещё меня пригласят вломиться куда-то через окно на законных основаниях? Погнали!

Тайлер снова расплывается в улыбке и, пригнувшись, первым протискивается в окно. Когда я подхожу к краю, он протягивает ко мне руки.

— Осторожно. Тут легко навернуться.

Я прыгаю, а он подхватывает меня под бёдра и аккуратно ставит на пол, минуя две кривые ступени. Недолго мы так и стоим, глядя друг на друга, и, кажется, молчание затягивается. Я чувствую, как в горле резко пересыхает, и в тот же момент Тай выпускает меня из рук и тянет за собой к бару.

Пока он заказывает нам выпивку, я осматриваюсь. Мне нравятся такие места, несмотря на видимую расхлябанность, неряшливость и грязь; нравятся исписанная, как выпускной альбом, штукатурка на стенах, нравятся разбитые и склеенные пластинки, нравятся полароидные снимки здешних гостей в самых неприглядных состояниях, — в основном на полу и в отключке, — нравится меню, криво нарисованное тем же маркером от руки на стене за стойкой, нравится звук совсем не стройного панк-рока, доносящийся из соседнего зала. Здесь чувствуется жизнь. Громкая, настоящая, без прикрас.

— Охренеть! И как вышло, что я была не в курсе об этом месте, когда оно почти под боком? — сделав несколько жадных глотков, удивляюсь я и непроизвольно морщусь. Пойло, которое тут разливают, наверняка способно перекосить даже обколотое ботоксом лицо. Мне не понять ценителей особо горьких сортов пива, но сейчас эта горечь будто бы даже к месту. Ещё один отличный раздражающий фактор, который мне так нужен.

— Редко выбираешься?

— В свободное время — да, а по работе вообще-то довольно часто. Даже чаще, чем хотелось бы. Ну, ты, наверное, и сам можешь представить — Эд говорил, ты тоже раньше работал у нас.

— Да, но я на самом деле не особо интересовался всей этой «жизнью компании» и прочей хернёй. Мой фокус был в основном на том, чтобы максимально тактично объяснить какой-нибудь Дженис из маркетинга, что с её железом всё в порядке, а настоящая проблема в том, что она — просто дура, которая и клавиатурой с мышью едва ли умеет пользоваться.

Я пытаюсь не подавиться сквозь смех, и внезапно меня накрывает озарение.

— Эй, а ты когда-нибудь замечал, что в любой фирме обязательно работает хоть одна Дженис⁈

Лишь произнеся мысль вслух, я понимаю, как тупо она звучит, и жду, что Тай посмотрит на меня, как на какую-нибудь любительницу теорий заговора, но он подхватывает на лету.

— Точняк! Или Анжела!

— И обязательно в отделе кадров! Будто это одно из требований к вакансии!

— Ага! Или в бухгалтерии!

У меня нет объяснений тому, как этот бестолковый разговор уводит мои мысли всё дальше, стирая из головы всё, включая сегодняшний день, день перед ним и остальные. А может, виной всему шум чужих голосов и музыки, больше напоминающей ритмичное дребезжание инструментов на стройке? Или второй по счёту местный фирменный коктейль с дешёвым джином и острым соусом, который я быстро приметила на замену едкому вкусу индийского бледного эля? Так ли важны причины?

Тощий пацан с залитыми бог знает чем и торчащими во все стороны волосами рвёт глотку со сцены, игнорируя абсолютно все ноты. Впрочем, скачущие по бокам, насквозь взмокшие, но явно искренне кайфующие от происходящего басист с гитаристом тоже не то чтобы заморачиваются с гармоничностью. Никого из присутствующих это и не волнует: лишь бы громче, яростнее, так, чтобы душу вывернуть наизнанку. И я полностью отдаюсь этому массовому помешательству.

Прыгая вместе с Тайлером в толпе нетрезвых, пахнущих алкоголем, сигаретным дымом и по́том неформалов, неистово тряся башкой, размахивая руками и просто крича без слов, я ощущаю необычайную лёгкость. Это подъём, всплеск чистых эндорфинов, открытая дверь для накопленных чувств… Мои щёки, уши, ладони — всё горит огнём, жар заполняет каждую клеточку тела и рвётся наружу вместе с новым, ещё более громким криком.

И в моменте, всего на секунду мне кажется, что я счастлива.

Фронтмен нечленораздельно ревёт с каким-то кошмарным английским акцентом, музыка замедляется, точно затишье перед бурей, почти замолкает, а собравшаяся в тесноватом зале толпа начинает рассасываться в стороны, освобождая место в самом центре у сцены, и внутри меня что-то вспыхивает. Я громко ахаю и поднимаю на Тайлера полные детского восторга глаза.

— Сейчас начнётся! — голос срывается от предвкушения и становится непривычно высоким. Не помню, когда я в последний раз пищала, как маленькая девочка.

— Притормози, — усмехается он и кладёт ладонь мне на плечо, когда я уже разминаю шею и суставы, готовая броситься в бой. — Тебя же раздавят!

Ударник выдерживает стоп тайм, а в следующий миг тишина взрывается сумасшедшим до визга мониторов перегруженным гитарным рифом и бласт-битом[1], а волны людей стремительно несутся друг на друга.

— Ты мне не мать! — ору я Тайлеру напоследок, сбрасываю его руку и бездумно ныряю в эпицентр слэма.

Температура подскакивает сильнее, кровь закипает, а мир вокруг окончательно растворяется, в то время как меня саму просто мотает в нём, как в барабане стиральной машины. Адреналиновый скачок дарит ощущение эйфории, и новые вскрики рвутся наружу. Я не различаю людей, едва ли вообще осознаю собственное тело в пространстве, и прямо сейчас это кажется квинтэссенцией свободы.

Ладони впечатываются в чью-то спину, спина — в чужое плечо, снова и снова, затем чей-то локоть прилетает мне в лицо, я почти падаю под десятки ног, но в то же самое время широкая ладонь стискивает запястье, и меня выбрасывает наружу.

По инерции я влетаю в грудь Тайлера.

— Сказал же, что зашибут, — усмехается он, уводя меня подальше от разошедшейся человеческой мясорубки.

Я семеню за ним не глядя и не могу перестать глупо улыбаться. Идём мы, надо полагать, уже не к легендарному окну. Тай открывает полноценную дверь в другом конце зала, и от холодного свежего воздуха почти кружится голова на контрасте.

— Не нужно меня недооценивать. Я однажды пережила «стену смерти»[2] на металл-фесте, — не без гордости заявляю я, выходя в тишину пустого проулка между домами.

Щека ещё горит, как, впрочем, и всё остальное. Сердце колотится как бешеное, голос слегка охрип. Я стою, едва балансируя между стеной и рукой Тайлера, за которую продолжаю цепляться, запыхавшаяся, наверняка вся красная, с прилипшими к вспотевшему лицу волосами, но абсолютно довольная. Это внезапно возникшее счастье кипит внутри, и я не могу сдержать рвущийся наружу смех.

Он глядит на меня так, будто с трудом верит тому, что видит, и сам начинает смеяться.

— Ты чокнутая.

— Ага. Мне это частенько говорят.

На мгновение кажется, что время замирает. Мы просто глядим друг на друга, дыша глубоко и часто. Тайлер первым возвращает этот момент к жизни, убирая спутавшиеся пряди мне за ухо. Я непроизвольно тянусь к нему, делаю неуловимое движение навстречу, и вот его губы накрывают мои.

Горячо, жадно, грубо, он целует меня так, словно едва сдерживался с первой секунды. Я только успеваю шумно втянуть воздух, когда Тайлер резко прижимает меня к стене.

В голове гуляет ветер, пульс оглушительно стучит в висках. Его руки опускаются мне на бёдра и уверенно двигаются выше, к тому самому кусочку оголённой кожи. Из горла вырывается тихий стон, когда он прикусывает мою губу и, забравшись под юбку, крепко сжимает ягодицы в ладонях.

Что мы делаем? Не знаю и знать не хочу. Но здесь и сейчас, в тесном закоулке, за чёртовыми мусорными баками, я чувствую себя такой живой…

Руки сами тянутся ему под толстовку, пальцы находят ремень, дрожат, пока я пытаюсь расправиться с пряжкой. Обжигающая волна желания проходит сквозь тело, когда Тайлер отрывает меня от земли, крепче зажимая между собой и стеной, и касается внутренней стороны бедра. Обхватив широкие плечи и посильнее сжав коленями его торс, я чувствую, как он уже отодвигает в сторону ткань трусиков, но в этот же самый момент рядом раздаётся грохот железной двери, который заставляет нас тут же расцепиться, замереть и старательно делать вид, что ничего не происходит.

С шумом, звоном катящейся по асфальту бутылки и громогласным хрюканьем из бара вываливается взлохмаченное скрючившееся тело. Опасно качнувшись, тело делает пару нетвёрдых шагов и, найдя точку опоры в одном из баков, начинает громко изрыгать всё выпитое. Рёв его при этом настолько нечеловеческий, что бедолагу даже жалко, но нелепой эта сцена быть не перестаёт.

Занятый своими значительно более важными делами, незнакомец нас, конечно, не замечает, вряд ли ему вообще есть дело до чего-либо, но звуки его страданий как-то быстро отрезвляют. Не его самого, конечно, но меня так точно, напоминая оглядеться и наконец здраво оценить обстановочку. Тайлера, судя по лицу, тоже.

Снова встретившись взглядами, мы одновременно начинаем давиться смехом. Быстро зыркнув на ещё пыхтящего за мусоркой мужика, я поправляю задранную юбку, Тайлер застёгивает джинсы, и мы, почти пойманные с поличным, спешим убраться с места преступления.

— К тебе или ко мне? — безо всяких намёков и ненужных заигрываний спрашиваю я, как только мы сворачиваем за угол на главную улицу.

— А у тебя дома есть ворчащий сосед, который обязательно захочет рассказать с утра, в чём ты не права?

Я ненадолго представляю себе недовольную мордашку Айзека и хмыкаю.

— Значит, ко мне.

Когда я в последний раз приводила кого-то к себе? Мать всю жизнь твердила о том, как важно производить хорошее впечатление, а порядок в моей квартире от этой цели обычно далёк по чьим угодно стандартам. Но почему я вообще пытаюсь прикинуть, насколько всё плохо, пока мы поднимаемся на третий этаж?

Пропустив Тайлера вперёд, я захлопываю дверь, щелкаю выключателем, и, несколько раз истерично моргнув, единственная лампочка кое-как рассеивает кромешную темноту, подсвечивая тёплым желтоватым оттенком кухню-гостиную. Здесь, к моему странному облегчению, всё даже более-менее прилично. Наверное, нужно будет сказать Офелии, что проблема грязной посуды, как оказалось, легко решается, если перестать готовить и есть дома.

— У тебя всегда так темно? — слегка озадаченно спрашивает Тайлер.

Не говорить же ему, что сама мысль о том, чтобы позвонить кому-то, вводит меня в панику, а сходить в магазин, найти лестницу или забраться на стол и попытаться всё исправить самой — кажется несправедливо огромным количеством телодвижений? Я совсем не лукавлю, когда отвечаю:

— В живых осталась только одна лампочка… Но так даже симпатичнее. Работает на атмосферу.

Пожав плечами, я сбрасываю куртку, а в следующую секунду Тай притягивает меня спиной к себе, и горячее дыхание опаляет шею. Щекотно. Я морщусь, хихикаю, вздрагиваю в его руках и разворачиваюсь, чтобы, взяв за ворот, потянуть на себя и оставить на губах короткий дразнящий поцелуй.

Он хочет большего, подаётся вперёд, но я отступаю, беру его за рукав и веду за собой к двери спальни.

Скидывая на ходу обувь, мы вновь проходим в темноту полностью изолированной от внешнего мира комнаты. Я безошибочно нахожу на ощупь кнопку, отвечающую за брошенную под кровать RGB ленту, и изголовье подсвечивается лиловым и голубым.

— Уютно, — тихо мурлычет Тай над самым ухом.

— А то!

С довольной ухмылкой я разворачиваюсь, толкаю его на кровать и, не теряя времени, забираюсь к нему на колени, чтобы сразу схватиться за край толстовки и нетерпеливо потянуть вверх вместе с футболкой. Тайлер помогает мне избавить его от ненужной одежды, но не позволяет коснуться, когда я тут же льну к нему. Вместо этого он держит небольшую дистанцию и смотрит внимательно, пристально, будто в первый раз, пока дёргает за шнурки, на которых завязана вокруг талии моя кофта, и пока неторопливо разворачивает, словно подарочную обёртку, и стягивает с плеч.

Я цепенею, одновременно боясь шелохнуться и так отчаянно нуждаясь в новых касаниях, с каждой секундой всё сильнее сгорая от желания почувствовать больше, но не решаясь разрушить момент.

Кофта падает на пол. Взгляд Тайлера опускается к моей обнажённой груди, а затем неспешно поднимается, останавливаясь на шее. Он облизывается, уголки губ приподнимаются в какой-то хищной улыбке, кончиками пальцев Тай подцепляет мой чокер и резко тянет на себя.

— Хочешь посадить меня на цепь? — спрашиваю я, пока он продолжает держать за кожаный ремешок.

Его голос будто становится ниже, глубже, когда он с лёгкой хрипотцой отвечает:

— Напрашиваешься…

— Я? И чем же я провинилась?

Он сдавливает горло чуть сильнее, срывая с губ рваный вздох.

— Думаешь, удобно идти по улице со стояком?

— Думаю, не удобнее, чем в мокром белье, — многозначительно улыбаюсь я в ответ.

Тайлер вскидывает бровь, ослабляет хватку. Руки опускаются мне на бёдра, ладонь вновь забирается под юбку, чтобы коснуться уже насквозь влажной ткани между ног.

— Так легко заводишься? — произносит он, кажется, с некоторым удивлением.

Чего уж там — для меня самой это открытие.

— А это уже твоя вина, — отвечаю дрожащим от возбуждения голосом, когда чувствую, как его пальцы начинают поглаживать меня.

И в этот момент я совершенно честна, хоть и не понимаю, почему так остро на него реагирую, хоть и не признаюсь в том, что я уже на грани от одного его прикосновения, от того, как он смотрит на меня.

Его губы опускаются мне на шею, ласкают кожу над ключицей, посылая по телу волну мурашек. Тайлер вновь сдвигает в сторону кромку белья, я чувствую, с какой лёгкотью его пальцы скользят и проникают в меня, и от остроты ощущения с протяжным стоном прогибаюсь в спине.

Он пользуется этим. Двигаясь мучительно медленно, Тайлер покрывает прерывистыми поцелуями грудь, а когда обхватывает губами набухший сосок, я несдержанно впиваюсь ногтями в его плечи.

Тело сводит от нарастающего напряжения. Его участившееся шумное дыхание лишь подбрасывает дров в уже и так разошедшийся огонь, и я качаю бёдрами ему навстречу, желая почувствовать больше. Тайлер начинает двигать рукой быстрее, горячий влажный язык касается второго соска.

— Давай… кончи для меня, — шепчет он, и этого оказывается достаточно.

С громким стоном я вся сжимаюсь, запрокидываю голову и сильнее вцепляюсь в его спину.

— Ох… чёрт.

Не давая передышки, Тайлер подхватывает и опрокидывает меня на матрас. В голове остался один густой туман, и я лишь чувствую беспорядочные касания губ. Он покрывает поцелуями всё, до чего может дотянуться, сквозь марево захватившего меня оргазма я едва различаю звон ремня и шуршание одежды, но сразу особенно ярко ощущаю новое прикосновение. Меня пробивает мелкая дрожь, когда Тайлер медленно проводит членом, собирая смазку, и резко толкается внутрь, а когда слышу его тихий стон, внизу живота вновь наливается пульсирующая тяжесть.

Дыхание, сердцебиение… мне кажется, всё сливается в одно, звучит в унисон. Я обхватываю ногами его бёдра, позволяя проникнуть глубже, и Тайлер сильнее вжимает меня в постель своим весом. Кровать скрипит от его ритмичных толчков. Он набирает темп, пытается ловить губами мои вздохи, но сам едва сдерживается. От удовольствия я не могу заставить себя открыть глаза, но пытаюсь представить, так ли ему сейчас хорошо, как и мне, и от одной этой фантазии вместе с ладонью, ласкающей мою грудь, и новым низким стоном, внутри опять всё сжимается.

Я почти не осознаю, что с губ громко слетает его имя, когда царапаю его шею, инстинктивно выгибаясь ему навстречу и прижимаясь теснее. Тайлер сдавленно рычит, делает ещё несколько рваных толчков и кончает сразу за мной.

Мы не двигаемся ещё какое-то время, слушая сбитое дыхание друг друга, пока в голове немного не прояснится. Я тянусь, чтобы убрать с его лба прилипшую прядь волос, невольно улыбаюсь тому удовлетворённому выражению, которое встречаю на его лице. Тай возвращает мне слабую улыбку, проводит подушечкой пальца по моим губам, а затем целует. Уже совсем иначе, тягуче, медленно. Глаза закрываются сами собой, но меня охватывает страх от того, каким нежным вдруг становится этот момент. Я отстраняюсь и спешу наконец подняться, чтобы подобрать вещи и привести себя в божеский вид.

Щелчок зажигалки первым нарушает тишину в комнате. Выпущенный в воздух дым переливается разным цветом в льющемся из-под кровати свете. Я беру у Тайлера сигарету и задумчиво смотрю на сине-зелёную пачку в его руках. Ни разу до этого не обращала внимания, что он тоже курит мятные… Не обычные, не ментоловые, а именно мятные. Почему-то это кажется мне невероятно удивительным наблюдением в этот самый момент.

— Мне… — прокашлявшись, начинает он неуверенно и как-то неловко, и меня вдруг охватывает необъяснимая тревога.

Я знаю, что он скажет. Я хотела, чтобы так и было, но всё равно мысленно прошу его придумать какую-нибудь отговорку. Не обязательно даже правдоподобную.

— … наверное, нужно идти, — продолжает он, и внутри что-то обрывается.

— Да. Да, нам лучше… — ещё более сбивчиво подхватываю я.

— С утра куча работы, и вообще…

Зачем он продолжает оправдываться? Что за цирк мы сейчас устраиваем?

— Да, у меня тоже, — бросаю я, даже не думая, и для чего-то с вымученной усмешкой добавляю: — Ты знаешь, где меня искать. Если что.

Тай согласно кивает, беззаботно улыбается, а затем наклоняется, чтобы оставить на моих губах короткий прощальный поцелуй с привкусом табака и перечной мяты, которому я не могу сопротивляться.

Он уходит, и квартира снова погружается в тишину. Я готова поклясться, что здесь даже становится темнее, стены будто утолщаются, а потолок опускается. По ногам бьёт неизвестно откуда возникший сквозняк, а каждый шаг тонет в пустоте, которая обволакивает собой всё вокруг, и пробирается под кожу, сдавливает горло своей невидимой ледяной лапой…

Я бреду к двери, шаркая по полу, включаю свет, но всё равно с трудом могу сфокусировать взгляд на чём-либо. Сбросив одежду, я залезаю и падаю в ванну, поворачиваю ручку, включаю душ, настолько горячий, что краснеет кожа, и, обняв колени, сижу под колючими струями без движения, пока кровь не пойдёт из носа.

[1] Приём игры у барабанщиков, по звучанию и ритмике напоминающий пулемётную стрельбу

[2] Действие публики на рок концерте, являющееся самым травмоопасным видом слэма. Один из музыкантов со сцены призывает толпу разделиться на две части так, чтобы освободилось пространство перед сценой и между двумя частями участвующих в стене смерти; когда группа начинает играть очередную песню, то обе стороны должны надвигаться одна на другую, сталкиваясь в центре в стиле «стенка на стенку»