— Подожди… Расстались⁈

Я упрямо продолжаю сидеть с невозмутимым лицом и только стараюсь не пролить на себя ещё не остывший чай, когда Офелия подпрыгивает на кровати. Как и ожидалось, она взрывается так, словно проспала вторжение инопланетян или начало зомби-апокалипсиса.

— Когда⁈

— Ну-у-у, буквально вчера.

— Что⁈ Почему⁈ Что случилось⁈

Я не горю желанием рассказывать, потому что точно знаю, к чему приведёт этот разговор, однако с Офелией, несмотря на её порой весьма агрессивные порывы «починить» мою жизнь, я частенько в конечном итоге испытывала некоторое облегчение. Как если бы она и правда могла забрать на себя часть всего этого эмоционального багажа.

Она наверняка знает об этом, и нагло пользуется, но какая уж теперь разница? Мы всё равно обе уже здесь и уже подняли эту тему. Так что я медленно набираю в грудь воздух и вываливаю всё на неё, и пока говорю, она делает то самое лицо, которого я боялась. Полное сожалений, будто бы кто-то умер.

Впрочем, на этот раз ураган сокрушительных благих намерений обходит стороной. Я вижу, как Офелия хочет сказать кучу всего, но останавливает себя каждый раз, так и не выдавив ни слова. В итоге же, спустя несколько секунд, она просто обречённо спрашивает:

— Опять началось?

Хочется отвернуться, скрестить руки, обиженно надуть губы и ответить, что «я же говорила», что это неизбежно, что всё всегда сходится в одну и ту же точку, но сейчас меня на это не хватит, так что я лишь коротко киваю, продолжая делать вид, что ничего, собственно, и не случилось. В глобальном смысле — так оно и есть.

— Да.

Офелия молчит. Смотрит. Сверлит таким цепким, таким изучающим взглядом, что не ясно, беспокойство ли это, или она меня в преступлении подозревает. Судя по её следующему вопросу — всё же второй вариант.

— Ты пьёшь свои таблетки?

— Нет. Они мне не нравятся, — стыдливо опустив глаза в кружку с чаем, нехотя бурчу под нос я.

Какой магией обладает эта девушка, что у меня не получается ей врать, ума не приложу!

Она скрещивает руки на груди, качает головой и спрашивает этим своим фирменным тоном строгой мамочки:

— Тебе сколько лет?

Выходит у неё реально здорово — чувствую себя подростком, который притворяется больным, чтобы пропустить школу.

— Они правда не нравятся мне. Толку — ноль! Только сушняк дикий, спать всё время хочется, а один раз вообще какая-то сыпь по рукам пошла…

— Значит, нужно подобрать новые, — говорит она очевидное. Мы обе знаем, что она права, но…

— Для этого придётся опять идти к доку, а та опять начнёт свою старую песню о групповой терапии или ещё какой ерунде. Боже! Ты же врач? Вот и назначь мне лекарства! Зачем все эти телодвижения лишние? Мне не нужен клуб по интересам!

— Вообще-то «групповая терапия» звучит как отличная идея, — возражает Офелия.

— Звучит как невыносимо длинные посиделки с кучкой нытиков, — непроизвольно огрызаюсь я.

Вышло грубее, чем хотелось, но я не могла признаться ей в том, что не выносила это совсем по иной причине — я чувствовала себя самозванкой. Мне довелось побывать там всего один раз. Пока я слушала чужие истории, полные боли, потерь или ужасных травмирующих событий, начинало казаться, что у меня не было права даже рот открывать, что я лишняя на этом марафоне страданий. Будто у них всех была настоящая причина чувствовать себя так дерьмово, а я… У меня было всё, но я почему-то всё равно продолжала тонуть.

Меня накрывало чувство вины, а я и без того постоянно ловила себя на пугающем осознании, что всё плохое вокруг всегда происходит непременно из-за меня. И эти их взгляды, слова, интонации… просто окончательно прибивали к земле своим крупнокалиберным сочувствием.

— Может всё-таки… — уже совсем нерешительно начинает Офелия.

— Ты сейчас ходишь по охуенно тонкому льду, — предупреждаю я, в который раз уже стараясь донести, что не собираюсь это больше обсуждать.

Она понимает. Как и всегда. Офелия сдаётся и, тяжело вздохнув, негромко говорит:

— Я просто волнуюсь. Не хочу, чтобы получилось, как в прошлый раз.

— Да ладно, — отмахиваюсь я, пытаясь уже наконец снизить градус серьёзности. — Всё было не так уж и плохо. Просто очень паршивый отпуск…

Она снова хмурится, глядя на меня с укором.

— В котором ты не выходила из дома целый месяц и в основном рыдала.

— Говорю же, очень паршивый, — усмехаюсь, пожав плечами, и вижу, как Офелия начинает злобно пыхтеть.

— Ты не мылась больше недели!

— Ванна была занята.

— Да, ты ведь в неё посуду складывать начала!

— Потому что в раковину больше не влезало! — кричу я в ответ и непроизвольно вжимаю голову в плечи. Офелия умеет быть действительно страшной, когда отчитывает кого-то, пусть обычно ей такое не свойственно. — И потом же всё равно дошла до душа в итоге.

— Ага. И пользовалась средством для мытья посуды.

— Шампунь кончился! А сходить за новым… ну, ты слишком многого от меня хочешь! Плюс, вышло убить двух зайцев одним выстрелом…

— Средством! Для мытья! Посуды! — чеканит она по слогам. — Ты сама-то себя слышишь⁈

— Мыло есть мыло! — чересчур громко рявкаю в ответ, но сразу же жалею об этом и сбавляю обороты. — Слушай, всё в порядке. Можешь расслабиться. Я всё контролирую, — стараюсь я говорить спокойно и мягко, как будто это прибавляет словам убедительности. — Тем более, мне сейчас реально лучше. Честно. Ты же сама видишь.

Я поднимаю голову и раскидываю руки, как бы показывая, что одно моё присутствие у неё дома и способность поддерживать беседу уже говорят сами за себя, но Офелия цепляется не за это. Ничто не ускользнёт от её взгляда, если дело касается моей личной жизни.

— О, да! Я вижу, — томно понизив голос и растянув губы в загадочной улыбке, мурлычет она и указывает на мою шею. — Об этом мне рассказать не хочешь?

Доходит до меня не сразу. Я не обратила внимания с утра, да и в зеркало на себя не особо смотрела, но стоило догадаться, что Тайлер оставил на мне парочку отметин на память.

— А, это… Ну да-а-а, — невнятно мычу я, машинально проводя пальцами по коже.

Чёрт, я что, сейчас улыбнулась?

— Понимаю, — с экспертным видом кивает Офелия. — Что может быть лучше утешительного секса? И? Кого же ты выбрала из своего списка для «утешения»?

— Никого, — говорю я и делаю глоток чая, пока прикидываю в голове, как она отреагирует.

Глаза Офелии распахиваются шире, в них застывает немой вопрос, и от любопытства она, как обычно, слегка ёрзает на месте. Выбора у меня точно нет — она прибегнет к пыткам, если потребуется.

— Это был Тайлер, — неуверенно бурчу я ещё тише.

А вот и ожидаемый калейдоскоп эмоций: сперва она открывает рот, тонкие брови взлетают в безмолвном удивлении, потом она будто одёргивает себя, задумавшись на секунду, а затем хмурится.

— Подожди… Тот Тайлер, с которым вы… который зависает с Эдом? Твоим бывшим ­ — Эдом⁈ Как⁈

Не совсем понимаю, что именно должна ей на это ответить.

— Да просто… Ну, так вышло. Он был рядом. Я этого не планировала, думала, мы накидаемся, обменяемся тупыми историями, посмотрим что-нибудь бессмысленное и уснём. Думала, он отвлечёт меня, потому что с Таем супер легко. В целом, так оно и получилось. Не уверена, в какой момент всё повернуло куда-то не туда… Вот мы хохочем над какой-то шуткой — а в следующее мгновение уже раздеваемся, и я не могу и не хочу останавливаться.

Мозг услужливо подбрасывает яркие воспоминания, и, опустив кружку на пол рядом с кроватью, я падаю лицом в подушки и жалобно скулю. Тот факт, что я до сих пор думаю об этом, — вообще не норма. Так быть не должно. Это некий странный, необъяснимый и наверняка несущий чудовищные последствия побочный эффект.

— Бессмыслица какая-то, — продолжаю я и поднимаю глаза на Офелию, которая, кажется, еле сдерживается, чтобы не достать попкорн. — Какой-то спонтанный животный магнетизм, не иначе. Или, может, всё дело в этих мышцах? Ну, знаешь… вот тут, прямо над краем джинс… косые, или как их там? Возможно, они просто отключают девчонкам все извилины и моментально делают нас глупыми? Как думаешь?

Офелия прикрывает ладонью лицо в притворном смущении и одобрительно кивает, а потом, резко вспомнив о чём-то, щурится и смотрит на меня недоверчиво.

— Стоп! У тебя же было правило избегать «каноничных красавчиков». Ты раз сто повторяла, что такие парни знают о том, как выглядят, и в большинстве случаев это знание делает их либо идиотами, либо конченными мудаками.

— Так он к ним и не относится, — страдальчески вздыхаю я, пытаясь как раз донести до неё всю глубину своего замешательства. — Он выглядит скорее, как барыга, толкающий травку старшеклассникам на парковке супермаркета, а вечерами дерущийся с мужиками в подворотнях просто по приколу! Но клянусь, в этих его переломанных пальцах заключена какая-то чёрная магия! По-другому я не могу объяснить то, что он делал ими со мной.

— Настолько круто? — интересуется она, и я поджимаю губы и стискиваю одну из подушек в руках.

— Настолько. Так, что и с утра колдовство не рассеялось. Мне даже захотелось продолжить, захотелось… остаться.

— И?

— И я сразу ушла.

— Что⁈ Почему⁈ — взрывается Офелия, и в меня тут же летит другая увесистая подушка.

— Ай! Да потому что никому из нас это не нужно! — отбиваясь, кричу я, и она замирает в недоумении. — В смысле, было здорово, но важно притормозить до того, как всё зайдёт слишком далеко. Я не хочу больше никаких отношений. Ему они тоже не нужны. Ни к чему усложнять.

— И… что? Хочешь сказать, что больше с ним не увидишься?

— Почему? Мы по-прежнему можем зависать вместе. Как и раньше. Или можем повторить, если оба захотим. Слушай! А так даже удобнее! Все же в выигрыше! Всех всё устраивает. Никаких сантиментов, никаких ожиданий. Никаких минусов.

Офелия цокает и снова включает режим назидательной всезнайки.

— И сколько ты знаешь примеров, где эта схема работала? Либо кому-то в итоге будет больно, либо вы двое поженитесь и нарожаете стайку очаровательных детишек.

— Фу! Гадость какая! — морщусь я и швыряю тяжёлой подушкой в ответ.

Офелия не выдерживает, начинает хохотать в голос, и на моё счастье, весь этот разговор плавно перетекает в ожесточённый бой со скрипящей под весом двух скачущих девиц кроватью и летящим во все стороны гусиным пухом.

Мы больше не возвращаемся к обсуждению моих сомнительных решений. Когда я терплю неминуемое поражение, и мы обе валяемся без сил, смеясь над тем беспорядком, что учинили, разговор сам собой уходит совсем в другое русло, и Офелия вещает обо всех своих грандиозных планах, уходящих далеко вперёд и требующих, по моим личным прикидкам, явно больше часов в сутках. Она, со всеми её долгоиграющими мечтами о путешествиях, фестивалях, занятиях, что ещё не были испробованы, и людях, с кем ещё не довелось встретиться, — живое напоминание о том, каким многогранным и необъятным на самом деле является мир. А ещё она напоминает о том, что я при этом заперла себя в стеклянном коробе, из которого могу только наблюдать за происходящим снаружи, но не могу выйти, потому что давно потеряла ключ. И чем дольше Офелия говорит, тем более различимы его прозрачные стены…

Её телефон вибрирует уведомлением о скором начале вечернего мастер-класса, на которых она с недавних пор раз в неделю занимается с детьми рисованием, лепкой и прочими поделками. Как раз вовремя, чтобы уйти до того, как я снова стану слишком много думать.

На прощание Офелия почему-то обнимает меня так, словно я не домой еду, а в космос лететь собираюсь.

— Береги себя, — тихонько бормочет она.

Я выпутываюсь из этого удушающего приёма и закатываю глаза.

— Да, мамочка. А ещё важные напутствия будут?

Скрестив руки на груди, она сверлит меня самым серьёзным взглядом и почти угрожающе говорит:

— Ага. Не наломай дров! — Я только фыркаю на это и шагаю за порог, так что она кричит мне вслед: — Я серьёзно, Кристи! Не наделай глупостей!

Сдерживая смешки, я оборачиваюсь.

— Не хочу тебя расстраивать, но прекращать уже слишком поздно.

Она было порывается броситься за мной и настучать мне по голове напоследок, но я показываю ей язык и тут же запрыгиваю в подъехавший лифт.

* * *

На следующие два дня я принимаю волевое решение с головой уйти в работу, и дальше занимать голову и заставлять нейроны шевелиться так, чтобы не зацикливаться ни на словах Офелии, ни на нескончаемой ретроспективе собственных ошибок, ни на мыслях о будущем, ни на давящей тишиной пустой квартире. От ситуации с Джейсоном всё равно не сбежать, и лучше бы мне вернуться в офис пораньше и с готовым планом для пресс-релиза.

Не без некоторого удовольствия и даже интереса я сканирую интернет-скандалы и изучаю похожие случаи и реакцию общественности на те или иные высказывания за последние пару лет; пытаюсь уловить корреляцию между заявлениями и полотном комментариев под ними, целевой аудиторией, спецификой каждого конкретного кейса и вытекающими последствиями.

Всё это даже рождает какой-никакой план, и в офисе на меня почти не кричат за несвоевременное исчезновение. Как будто я в ответе за то, что Джейсон — безалаберный идиот…

Стратегия проста, как всё гениальное: признать ошибку, но ненавязчиво гнуть линию жертвы. Я нарисовала жалостливую картинку несчастного мальчика, выгоревшего от чрезмерной нагрузки и сломавшегося под непосильным общественным давлением, так неудачно в то же самое время угодившего под влияние «дурной компании» в этой жестокой и испорченной музыкальной индустрии. Не мальчик плохой, а обстоятельства, окружение и ненасытные поклонники, которым всё время мало и которые требовали от него слишком многого. Он оступился, но невиновен!

Вишенкой на торте должно стать публичное покаяние, с чем, я уверена, Джейсон Пак справится без труда — уж пыль в глаза пускать он умеет лучше всего. А если дорамы меня чему и научили, так это тому, что талант к извинениям у корейцев — на генетическом уровне.

Получив одобрение, со спокойной душой отправляюсь прорабатывать финальный текст речи, с которой должен будет выступить наш «герой», и чувствую себя при этом адвокатом из постановочных телешоу, что выходит с финальной речью для присяжных. В целом, сходство действительно феноменальное, а в интернете, как и в зале суда, всё, что ты скажешь, может и будет использовано против тебя.

Остановившись у входа в здание, чтобы закурить, я непроизвольно усмехаюсь, представляя, как сказала бы что-то подобное вслух на каком-нибудь семейном сборище — у отца эта его вечно пульсирующая венка на лбу наверняка лопнула бы от сдерживаемой злости. Разумеется! Ведь как я могу сравнивать серьёзные вещи со всякими глупостями!

Впрочем, смеюсь я не долго. День начался слишком хорошо, чтобы быть правдой, и на волне будничной суеты, которой я старательно себя нагрузила, из головы совершенно вылетело то, что неминуемо должно было случиться однажды.

Улыбка сползает с моего лица в тот момент, когда я встречаюсь взглядом с Эдом. Стоило догадаться, что рано или поздно мы столкнёмся здесь, но я надеялась, что получится всё же «поздно».

Ему тоже неловко. Он мешкает, и я молюсь про себя, чтобы Эд просто развернулся и пошёл куда-нибудь в другую сторону по своим делам, притворился, что мы не знакомы… Но он шагает ко мне.

Дерьмо.

Ну вот, и ради чего? Чтобы теперь мы оба стояли лицом к лицу и не знали, что сказать друг другу? Беззвучно открывали рты, как две нелепые рыбины?

Я уже делаю медленный вдох, чтобы решиться сказать хотя бы неуклюжее «Привет!», но Эд обретает дар речи первым и, к моему удивлению, начинает диалог ещё более неудачно, чем это сделала бы я.

— У меня остались твои вещи, — с ходу выдаёт он и смотрит на меня так, будто ждёт чего-то или, того хуже, собирается обо всём обстоятельно поговорить. — Ты…

Я чувствую, как меня прошибает холодный пот.

Не хочу. Не хочу! Не хочу!

Пульс подскакивает, горло сдавливает изнутри, и становится трудно дышать. Кажется, у меня немеют пальцы, лицо, язык… Эти сигналы мне хорошо известны, и я отчаянно желаю найти в себе силы, чтобы сорваться и убежать до того, как придёт тошнота, а перед глазами начнёт плыть.

— Просто сожги их! — резко перебиваю я, пока он не предложил мне приехать и забрать своё барахло, где наверняка решит обсудить то, что произошло между нами. — Выбрось, отдай на благотворительность, или что там вы, «хорошие люди», любите ещё придумывать, чтобы спокойнее спать по ночам? В общем, делай что хочешь.

Он лишь ошарашено глядит в ответ. Тем самым знакомым взглядом, который говорит о внезапном понимании того, насколько безнадёжен человек перед тобой.

Отличный шанс уйти, но едва я успеваю подумать об этом, как из-за моей спины неожиданно выплывает Мэгги. Она встаёт напротив, помешивая свежий кофе в стаканчике из местного автомата. Блестящие кудри подпрыгивают, когда она вскидывает голову и сканирует меня с головы до ног с откровенным пренебрежением.

— А я сразу тебе сказала бросить всё в ближайший мусорный бак, — говорит она Эду и, вновь сверкнув глазами в мою сторону, с кривым оскалом уточняет: — Где всему этому и место.

Да уж! Намёк такой жирный, что видно из стратосферы!

Впрочем, Мэгги нет дела, что я там думаю по поводу её комментариев. Она сюда явно пришла не ко мне и теперь чётко даёт это понять, радостно подхватив Эда под локоть.

— Ты ведь уже закончил? Я не слишком рано?

Даже знать не хочу, что это должно означать: что эти двое наконец догадались, что их многолетнюю дружбу давно пора выводить на новый уровень и не пудрить мозги себе и другим, или Мэгги так плоско и бесхитростно хочет меня позлить.

Вполне вероятно, что и последнее, судя по тому, с какой брезгливостью она снова косится на меня.

— К слову о мусоре… Здесь вообще-то нельзя курить, — тычет она в меня стаканчиком и поднимает указательный палец. — Ты стоишь прямо под знаком.

Сердце колотится так, что почти больно. Чувствую, как капелька пота скатывается под воротником куртки. Паника смешивается с раздражением, от которого почти колотит.

— Ой, правда, что ли? — Я оборачиваюсь, чтобы бегло глянуть на предупреждающий стикер на стеклянных дверях здания, и наигранно вздыхаю. — Какая я невнимательная!

Губы растягиваются в дружелюбной улыбке — той самой, выдрессированной, вышколенной, которой обычно одаривают ненавистных начальников, давно забытых приятелей и назойливую родню, встретить которую ты рассчитывал только на чьих-нибудь похоронах. С этой улыбкой я бросаю полуистлевшую сигарету в её грёбаный карамельный капучино.

— Ладно, не буду мешать. Хорошего вечера вам обоим!

Крутанувшись на месте, тут же спешу убраться куда угодно подальше отсюда. Серьёзно, куда угодно.

— Спятила⁈ Ты что творишь⁈ — ожидаемо летит мне в спину возмущённый визг Мэгги, но я и не думаю оглядываться.

— Счёт мне пришлешь, — бросаю через плечо и, помахав на прощание, прибавляю шаг.

Ноги едва слушаются, пульс уже вовсю грохочет в висках, а на глазах — мутная пелена. Я стремительно сворачиваю за ближайший угол и, прижавшись к холодной стене, медленно сползаю. Стараюсь дышать медленно и вдумчиво.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Руки дрожат. Шмыгнув носом, достаю из сумки телефон. Часто моргаю, стараясь разглядеть экран, и, как только по щеке скатывается слезинка, первым среди контактов вижу Тайлера.

Негнущиеся пальцы торопливо бегают по буквам, но автозаполнение делает свою работу.

«Какой ты знаешь самый шумный и самый дешёвый бар?», — отправляю я, и ответ не заставляет себя долго ждать.

«Будешь дома часа через два? Покажу тебе одно „приличное место“…;)»