Джейсон был в порядке. Не то чтобы я беспокоилась, но Эмили закидала меня сообщениями. Как и ещё несколько девочек из отдела, когда потеряли надежду на то, что я возьму трубку. Они писали о том, что врачи ввели его в искусственную кому ненадолго, чтобы дать организму восстановиться, если я правильно поняла, но в остальном всё было хорошо. Насколько вообще может быть хорошо человеку в искусственной коме. А ещё на меня обрушилась целая лавина негодования по поводу моего заявления об отпуске в самый разгар неизбежного скандала, но я перевела телефон в авиарежим и на третий день уже даже не была уверена, где оставила его в последний раз.

С Джейсоном всё было в порядке. В отличие от меня.

Я не помню, когда начала выстраивать у себя в голове разнообразные декорации, писать сценарии, видеть перед собой чернеющую яму, полную зрителей, которых никогда не удастся рассмотреть, и представлять себя в горячем, слепящем свете прожекторов, отыгрывая раз за разом новые и новые роли, сменяя маски, опуская занавес, переодеваясь и выставляя новые декорации… Мне нравился театр. Я смотрела на актёров с восхищением и благоговением, завидовала им, тому, как они всякий раз имели возможность стать кем-то другим.

Не собой.

Возможно, мне стоило придать этой мысли большее значение, увлечься, связать себя с этим миром, но я не стала. Я никогда не связывала себя ни с чем. Боже, а скажи я моим родителям, что хочу быть актрисой, их точно хватил бы удар! Так что я просто вплела театр в своё ежедневное существование, как способ, как мимикрию, как средство выживания.

Для каждой сцены, для каждого нового зрителя программа была своя, но, в сущности, все сюжеты были посвящены одному и тому же: притвориться, что всё замечательно, играть так отчаянно, чтобы поверить в это самой, перестать быть жалкой Кристиной и войти в роль на двести процентов… Я изо всех сил старалась быть милой, беззаботной. В конечном итоге никто не любит печальных девочек, но не важно, сколько усилий я прилагаю. Я всё равно останусь злой ведьмой, которая не даёт всем нормальной жизни, и всегда буду разочаровывать других.

Я сдалась. Я больше не искала, чем заполнить пустоту внутри себя. В этом не было смысла. Пустота уже разрослась слишком сильно. И дело было вовсе не в том, что случилось с Джейсоном, не в Эде и не в наших с ним отношениях. Для моего несчастья никогда не было причин. Я просто. Была. Несчастна. И ядовитое облако, летающее надо мной, распространяло тень на всё, к чему я прикасалась, подобно заразе, инфекции. Яд был снаружи, был внутри, он застрял у меня прямо в глотке вместе с тошнотой. Он был повсюду.

Я вернулась в свою тёмную и мягкую гробницу из одеял и просто ждала. Ждала, когда во мне вспыхнет хотя бы проблеск заинтересованности по отношению к Эду, к работе или к чему угодно другому, хоть крошечная искра энтузиазма, желания пойти куда-то, сделать что-то… но без толку. Я не испытывала ничего, кроме усталости и скуки. Во мне ещё теплилась надежда, что это состояние пройдёт, но оно не проходило. Навряд ли оно вообще собиралось отступать.

Знаете, депрессия бывает похожа на простуду. Ты замечаешь её подступление немного заранее, это щекочущее, саднящее чувство где-то в глубине нёба. Вот только с простудой или гриппом ты всегда знаешь, что всё закончится. Через неделю, через две в худшем случае… С депрессией такого нет. Потому что это не болезнь, которой ты страдаешь. Это ты сам. Она и есть часть тебя.

Вот уже четвёртый день я, съёжившись, сидела в кровати с ноутбуком на коленях и одеялом поверх головы, бездумно глядя в экран сквозь упавшие на лицо пряди волос. Почти без движения. Даже дыхание стало совсем беззвучным, едва различимым.

Одно видео за другим. Третье, десятое, пятнадцатое… Я не вслушивалась в происходящее, не следила за героями. Мне нужно было только незначительное мельтешение перед глазами и какофония чужих голосов, сливающихся в один сплошной белый шум. Потому что в тишине всё всегда становится чересчур настоящим, в тишине невозможно спрятаться, она пугает, и страшна она тем, что, если тишина начинает говорить с тобой, то она говорит правду, которую ты не хочешь слышать.

Я упустила момент, когда начала включать всё большую и большую чушь. Чем глупее, тем сильнее эффект. Эффект отсутствия. Когда постепенно скатываешься от подкастов про серийных убийц до низкорейтинговых полупостановочных реалити-шоу с максимальным количеством скандалов и минимальным количеством смысла, тогда-то ты и начинаешь потихоньку понимать, что дела твои плохи.

Кажется, в какой-то миг я просто провалилась в бездну деградации, хотя при этом даже не вникала в то, что смотрела. Просто всё, что осталось снаружи одеяла, тоже вдруг стало каким-то далёким, размытым и глухим: шаги Эда по комнате, его голос, рассветы, закаты… Я почти физически чувствовала это онемение, что медленно пускало корни изнутри.

— Кристина? Кристина!

Его голос вновь прозвучал утробным эхом, а в следующую секунду меня ослепило, потому что одеяло было вероломно сорвано с моей головы. Если бы у меня ещё были силы, я бы зашипела, но вместо этого лишь ссутулилась ещё сильнее, проваливаясь спиной глубже в подушки.

Я взглянула на него мельком, но этого было достаточно. О, мне знаком этот взгляд! Полный разочарования. Как будто я жестоко обманула все его ожидания, как будто я вообще обещала ему что-то с самого начала.

Он был не один. На подмогу ему пришла ещё и Мэгги, и мне отчаянно захотелось зарыться куда-то ещё глубже, но, похоже, меня ждала интервенция в миниатюре, а от такого не спрячешься, когда у тебя нет энергии даже дойти до кухни.

— Давно она такая? — несколько растерянно спросила Мэгги, глядя то на Эда, то на меня, слабо пытающуюся натянуть одеяло обратно. Эд вместо ответа неопределённо покачал головой и снова дёрнул край на себя, вырывая из моих ослабевших рук последнюю доступную защиту.

— Кристина, давай поговорим.

Что и требовалось доказать. Ещё ни один хороший разговор не начинался с этих слов.

Эд говорил строго, но при этом спокойно, с какой-то нарочитой мягкостью. Так часто разговаривали врачи в клинике. Тем меньше причин для меня вступать в диалог. Я просто отвернулась, пряча лицо, избегая пристальных взглядов.

— Слушай, если у тебя что-то случилось, ты можешь рассказать, — продолжила за него Мэгги, но её приторно ласковый тон отдавал фальшью.

Почему они не могли просто оставить меня? Я всё равно не смогла бы объяснить. Объяснить так, чтобы они поняли. Потому что на самом деле…

— Ничего не случилось, — еле слышно пробубнила я в ответ, едва узнавая собственный голос, будто бы отвыкла им пользоваться. И это была чистейшая правда.

Пачка сигарет точно должна была лежать где-то у изголовья… Я машинально потянулась к полке, нащупала не глядя, с долей облегчения вытянула одну, обхватила фильтр губами и уже собралась искать зажигалку, когда Эд резко вырвал сигарету у меня изо рта.

— С ума сошла⁈ — сорвался вдруг он. — Да что с тобой такое⁈ Кристина, у тебя явно проблемы.

Это нечестно. В моём состоянии у меня не было шанса противостоять их благим намерениям, которые постепенно приобретали угрожающие масштабы.

— Я не сижу на героине — у меня нет проблем.

— Правда? Тогда скажи, когда ты в последний раз была в ду́ше, например?

— Я же говорила, что скоро пойду.

— Да, это было утром.

— Ну, так сейчас…

Я оборвала себя на полуслове. Подняла глаза на их лица, на которых так и застыла напряжённая растерянность, а затем наконец увидела всю комнату, погружённую в темноту. Вечер успел стать поздним, а я готова была поклясться, что мы с Эдом разговаривали всего час назад, не больше, что время только близилось к полудню максимум. Я ведь всего лишь успела моргнуть…

— Вот именно, — сдержанно процедил он сквозь зубы. — Так что хватит. Поднимайся и сделай уже что-нибудь. Ты точно не больна. И если не собираешься рассказывать, что у тебя случилось, то прекращай драматизировать и жалеть себя.

А вот мы и дошли до классических фраз. Бессмертная классика. Однажды он в любом случае сказал бы что-то подобное. Нервный смешок, сорвавшийся у меня с губ, был на грани истерического хохота. Спасать ситуацию героически бросилась Мэгги. Как и подобает человеку, который почему-то решил, что всё вокруг — это обязательно его дело.

— Эй, почему бы нам всем сейчас не сделать глубокий вдох и не переключить внимание на что-то позитивное? Ой, точно! Я знаю, что наверняка поднимет тебе настроение! — Она просияла, и от её возбуждённо счастливого голоса и горящего взгляда мне стало совсем не по себе. — В баре в квартале отсюда как раз проходит открытый микрофон! Пойдём! Послушаем, как другие смеются над своими проблемами!

Она была в полном восторге от этой идеи и не дала мне даже рта открыть, как просто схватила за руку и потянула с постели. Такого агрессивного участия от других мне давненько не доводилось испытывать, и я даже растерялась ненадолго, позволяя Мэгги силой поднять меня на ноги, прежде чем мне удалось опомниться.

— Верно, тебе пойдёт на пользу проветриться, — уже мягче сказал Эд, легонько подталкивая меня в спину.

Я непроизвольно обхватила себя руками. Начинало казаться, что, если он прикоснётся ко мне ещё раз, я расплачусь, и это будет уже финальная точка. Поэтому, опустив голову и прикусив губу, я сдалась им обоим и, шаркая ногами, нехотя поплелась к двери.

* * *

Уже сидя за столиком в тёплом свете декоративных ламп под откровенно слабенькие шутки начинающих комиков и гулкие вспышки смеха посетителей, я убедилась в паршивости всей этой и без того сомнительной затеи и отчётливо ощутила, как медленно умираю внутри. Чем дальше, тем хуже. Смех казался искусственным, как запись, прокручиваемая снова и снова в паузах ситкомов, а шутки становились всё более плоскими. Их даже шутками полноценными назвать язык не поворачивался — так, банальные, надуманные истории и бесконечное нытьё об отношениях, работе, семье… С тем же успехом я могла бы приходить на сеансы групповой терапии, но осознанно перестала на них появляться, так с чего бы мне понравилось здесь?

Усугубляли ситуацию тяжёлые взгляды, которые время от времени бросал на меня Эд, и очередные увлекательные истории Мэгги, которые она вставляла в перерывах между выступлениями.

— Боже, — отдышавшись от хохота, начала она, — это так жизненно! Напомнило мне того парня из моего отдела, Леонарда. Помните? Я рассказывала? Чёрт, он за этот год весь офис с ума свёл! Как придёт на работу, у всех глаза слезятся! Всю зиму с открытым окном просидели! Серьёзно, он вообще моется хоть иногда?

Она прыснула, а я почувствовала острую боль от впившихся в ладони ногтей. Что-то закипало внутри меня с каждым словом, с каждым звуком, и сдерживать просыпающийся вулкан становилось труднее с каждой секундой.

— А его об этом спросить ты не пробовала? — сорвалось с языка само по себе до того, как я успела подумать.

— Что?

Мэгги обернулась, глядя на меня непонимающе, хлопая ресницами, будто не расслышала. Но она слышала. Я знаю это. Впрочем, не важно. Не стоило продолжать эту тему.

— Ничего… — Я натянуто улыбнулась, приняв волевое решение играть по их правилам до конца. — Эй, у меня есть отличная идея! Как насчёт того, чтобы пойти к бару и взять нам по кровавой Мэри? Нет! Лучше сразу бутылку водки и графин с соком!

Мне необходим был любой способ вынести этот вечер. Что угодно, что заставит время лететь быстрее и настолько незаметно, насколько это возможно в принципе.

Допивающая свой мохито Мэгги даже, вроде бы, всерьёз призадумалась над предложением, но Эд, который, как обычно, ограничился стаканом сока, наградил меня новым неодобрительным взглядом.

— Кристина… — лишь протянул он многозначительно, и я закатила глаза и вздохнула.

— Ладно, ладно. Один коктейль. Хорошо?

От куда более радушного бармена за стойкой сразу стало немного легче. Тот быстро приготовил напиток, я опрокинула стакан в каких-то четыре крупных глотка и, не испытывая особого желания сразу возвращаться, лениво изучала другие предложения на меловой доске. Прошло, наверное, минут десять, не больше, когда слева от меня вдруг нарисовался незнакомец. Он явно слишком старался: улыбка во все тридцать два, лукаво сощуренные тёмные глаза, небрежное движение, которым он ненавязчиво, но при этом достаточно демонстративно подтолкнул ко мне украшенный долькой апельсина бокал с нежно персиковым коктейлем.

— Позволишь тебя угостить? — почти промурлыкал он слащаво томным голосом.

В любой другой ситуации я, скорее всего, послала бы его так изящно, что он бы ещё надолго запомнил, однако в тот конкретный момент утратила все свои импровизационные способности, и вместо этого только невнятно кивнула.

Шло бы оно всё к чертям…

— Конечно. Спасибо.

Взяв напиток, я тут же спрыгнула со стула и развернулась, оставляя ничего не понимающего парня переваривать мысль, что он только что просто купил девушке выпить без шансов получить что-то взамен, и уже собиралась вернуться за столик, но Эд сам возник из ниоткуда и схватил меня за руку, как раз когда я подносила бокал к губам.

Часть коктейля пролилась от слишком резкого движения. Я досадливо цокнула и обиженно проскулила:

— Ты чего делаешь?

— Я? Что ты делаешь? Берёшь выпивку у незнакомых парней? — явно сдерживаясь, прошипел он, утягивая меня подальше.

— Ну так бесплатно же!

Моё отчаяние неожиданно стало обретать форму, и с губ сорвался глупый смех. Конечно, Эду это не понравилось. Он дёрнул меня за локоть и посмотрел, как строгий родитель на несмышлёного ребёнка.

— Что, если он подмешал туда что-то?

Понимаю, что в его словах был смысл, но внутри щёлкнуло какой-то невидимый тумблер, и я уже не могла остановиться.

— Тем более! Знаешь, как говорят: если незнакомец предлагает тебе наркотики, нужно сказать «спасибо». Они вообще-то не дешёвые.

Я продолжала глупо улыбаться, а он, казалось, вот-вот возьмёт меня за плечи и начнёт трясти, лишь бы втемяшить мне в голову очевидное.

— Это безответственно!

— Это ВЕСЕЛО!

Я сама не поняла, как сорвалась на крик, а он так и замер, то ли в недоумении, то ли в ужасе, словно перед ним стояла не я, а какое-то чудовище. От этого снова стало смешно. Настоящая комедия абсурда. Не то что там, на сцене.

— О, прошу, не нужно на меня так смотреть! «Мистер идеал», у которого всё всегда аккуратно и по полочкам! Боже, ты вообще человек? Сам от своей правильности на стену не лезешь? Это же невыносимо! И нечего делать такое лицо! Не понимаю, чего ты вообще ожидал! Я что, выгляжу, как хорошая и прилежная девочка⁈ Приглядись хорошенько! Да у меня над головой огромная, мать её, предупреждающая табличка светится! Или, в чём дело? Приличному мальчику вдруг захотелось острых ощущений⁈ Так какого хрена теперь жаловаться и ходить с недовольной рожей, будто бы получил не то, что заказывал⁈

Меня несло. Я не обращала внимания на то, как все в баре притихли, дружно обратив на нас свои взоры. Даже девочка, только вышедшая на сцену, скромно замялась. И Мэгги, конечно же, тоже подошла на представление.

— Кристина, послушай, — осторожно начала она, и это была огромная ошибка с её стороны.

— О, а вот и наша неутомимая королева саморазвития! Душа компании! Всегда на позитиве! Всегда готова одарить лучами добра, имея при этом совершенно гнилой язык! Серьёзно, Мэгги, в тебе столько потрясающих историй о каждом встречном, что, может, тебе самой стоит выйти к микрофону и поделиться со всеми⁈ Ах, нет, извини, ты же умеешь поливать людей дерьмом только тайно, за спиной. Чтобы оставаться для всех хорошей. Зато с каким запалом! С каким энтузиазмом! Знаешь, мне хотя бы хватает наглости говорить людям то, что я о них думаю в лицо! Попробуй как-нибудь на досуге! Результат тебя удивит!

Чем больше я говорила, тем сильнее пульс стучал в висках, а тело бросало в жар. Калейдоскоп эмоций, сменяющихся на лицах Эда и Мэгги, должен был бы остановить меня, я видела, как Эд уже собирался что-то сказать, но, вместо того чтобы замолчать, через силу сделала новый глубокий вдох.

— Нет! Нет, прошу! Не нужно. Я и сама всё знаю. Я здесь главная злодейка. Я виновата. Я всегда самая плохая! Я не слышу никого, кроме себя! Да пошла я на хуй! Дорогу знаю, провожать не нужно!

От спорта я всегда была максимально далека, но кое-что увлекало меня ещё с детства: если случалось что-то, с чем не удавалось справиться — я бежала. На первом курсе даже недолго пробыла в команде по лёгкой атлетике, но в командах я тоже не особо умею приживаться… Вот и тогда, высказав всё, что хотела, я перевела взгляд на выход и просто сорвалась на бег. До самого дома. Не останавливаясь и не оглядываясь. Сжигая испорченные лёгкие слишком частым дыханием.

И вот, я здесь. Прячусь в ванной и считаю плитку, избегая последствий собственных поступков. Я слышала, как Эд с Мэгги вернулись, слышала их тяжёлые шаги, стук в дверь и настойчивый голос Эда, но не реагировала, и он наконец оставил попытки. Вот только прятаться вечно всё равно не выйдет. Я загнала себя в ловушку.

До боли кусая губы, я тяну руку и открываю слив. Вода медленно убывает, но я не спешу вылезать. В моей голове рой мыслей, и все не о том; Эд наверняка взбесится из-за того, что я курила в ванной. Они сейчас говорят обо мне? Конечно, о чём ещё говорить после такого? На мгновение я представляю, как Мэгги станет рассказывать эту историю кому-то другому. Даже любопытно, каким монстром она сможет меня нарисовать…

Нужно прекращать. Нужно оторвать пластырь резко и без сожалений. Для сожалений уже слишком поздно. Однако я всё равно мешкаю, надевая одежду на ещё влажное тело.

Дверь не скрипит, но я приоткрываю её несмело. Крадусь, как преступник, в надежде проникнуть в спальню незамеченной, но звук чужих голосов, доносящихся из кухни, заставляет меня остановиться.

— Я не понимаю, — полушёпотом сокрушается Мэгги. — Правда, объясни мне. Почему ты вообще связался с ней? Сколько раз я говорила тебе? Сколько предупреждала? По ней же видно, что она дурная на всю голову.

Я замираю. Даже дышать перестаю, потому что то ли смех, то ли всхлип просится наружу. Я ведь действительно подумала в какой-то момент, что мы поладили, что ей нравилось болтать со мной и проводить вечера за бокалом вина или настольными играми. Но, конечно, я была ничем не лучше остальных. Не уверена, что Мэгги вообще нравился хоть кто-то с её пьедестала высоких стандартов. Разве что сам Эд.

— Не знаю, — устало вздыхает он в ответ. — Честно, сам не знаю. Она… она как радиоактивное вещество: вроде, издалека так красиво и завораживающе сияет, но если возьмёшь в руки, то увидишь на стержне надпись «бросай и беги». Может, не убьёт, но необратимый ущерб нанесёт точно. — Он делает паузу, а затем выносит свой приговор, и слова звенят у меня в голове набатом: — Всё было классно, понимаешь? Но сейчас… Чёрт, Мэгги, я… я задыхаюсь рядом с ней.

Мне знакома боль, которую я слышу в его словах, и мне знакома боль, которая прошибает меня до спинного мозга. У меня слишком мало времени до того, как слёзы начнут застилать глаза, так что я больше не слушаю. Я бегу в спальню, хватаю сумку, в которую кидаю лишь пару вещей, и несусь обратно.

Я не идиотка. Я знала, что так всё закончится. Он не виноват. Поэтому сейчас лучшее, что я могу сделать для него — это позволить ему стать очередным воспоминанием.

Эд встречает меня у самого выхода, прерывая мой спонтанный побег. Смотрит не то укоризненно, не то вопросительно.

— Кристина, послушай…

Я не даю ему сказать. Знаю, что облажалась, но извиняться не умею, поэтому только стараюсь улыбнуться ему как можно более беззаботно, затем достаю его ключи и вкладываю ему в ладонь.

— Не говори ничего. Всё окей. Может, я и не знаю, когда вовремя заткнуться, но знаю, когда нужно уйти.

Эд не отвечает. В его молчании и так всё сказано, и я ухожу, не смея взглянуть на него снова.

Я ухожу, а он меня не останавливает.

Никто никогда меня не останавливает.

Я не из тех, за кого стоит бороться.