Как уже было сказано, 554-я московская школа ничем особенно не выделялась. Та же штукатурка, тот же запах столовки и йода, те же учителя – кто с фронта, кто из партшкол. Уроки шли строго. В классах – тишина, проверяемая линейкой по рукам. На стенах – портреты: Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин. Особенно Сталин. В учебниках, на плакатах, в стихах и песнях. Сталин – вождь, отец, солнце народов.

Математик был в полувоенной форме: не носил только фуражку, остальное, от гимнастерки до сапог, было в полном порядке. У доски стоял бледный, потный Коля Кравцов. Тер лоб, смотрел на задачу. Ничего не получалось.

– И что у тебя выходит? – спросил насмешливо учитель с интонацией следователя.

– Получается… получается… – лепетал Кравцов.

– «Двойка» у тебя получается! И за урок, и в четверти. Как твоя фамилия?

– Кравцов.

– Ошибаешься. Дураков твоя фамилия. Так родителям и передай. Садись, Коля Дураков.

Класс захихикал. Учитель с прищуром посмотрел по сторонам.

– Сейчас мы Коле Дуракову подыщем друга Тупицына…

Он подошел к последнему ряду. Там, у окна, сидел Алик. Читал под партой. Книга была тонкая, с мягкой обложкой. Прятал ловко. Но учитель заметил.

– Встань! – скомандовал.

Алик встал, пряча книгу за спиной.

– Так, а ты, значит, у нас – Шура Тупицын?

– Моя фамилия Мень, – твердо сказал Алик. – А у Коли фамилия Кравцов. И от успехов в математике наши фамилии не изменятся.

На секунду повисла мертвая тишина. Учитель замер. Класс затаил дыхание.

И вдруг – дверь распахнулась. Влетел старшеклассник с красной повязкой:

– Сталин умер!

– Что? – переспросил кто-то.

– Сталин умер! Сегодня утром. Передали по радио.

На несколько секунд повисла тишина, тяжелая, напряженная. Потом поднялся гул.

Учитель опустился на стул. Никто не знал, что теперь делать. Казалось, время оборвалось.

* * *

Толпа двигалась по Пушкинской улице медленно, как вода перед плотиной. Извил – в колонне комсомольцев. Впереди – инструктор. Хмурый, сосредоточенный.

– Не разговаривать! – скомандовал. – Идти колонной по четыре! Не в ногу!

Извил шел рядом с приятелями. На руке – траурная повязка.

В толпе, среди других, шли Алик и Кравцов. Вокруг – пенсионеры, рабочие, старушки в черных платках. Кто-то молился, кто-то плакал, кто-то просто шел, потому что «надо».

Впереди грохотали грузовики. Перегораживали улицы. Толпу сдерживали – вперед пропускали только партиями. Сзади напирали.

– Что-то мы медленно идем, – сказал Кравцов.

– Слишком медленно, – ответил Алик. – Если в бассейн наливают больше, чем сливают – он переполнится. Здесь – то же самое.

Он поднялся на цыпочки, глянул вперед. Потом – назад.

– Коля, не нравится мне все это. Давай уйдем?

– Куда? Отсюда не выбраться.

– Пробирайся к стене. Я видел там пожарную лестницу.

Началась давка. Людей прижимало к витринам, к решеткам, к стенам. Кто-то кричал, кто-то падал. Паника росла.

Коля первый подтянулся и поднялся на лестницу. Алик, ухватившись за карниз, полез вверх. С лестницы протянул вниз руку:

– Хватайся!

Извил, зажатый в толпе, увидел его лицо. Знакомое, вроде по школе. Или нет… Невероятное… Он схватился. Алик втянул его наверх. Махнув рукой, крикнул:

– На крышу!

Извил забрался, тяжело дыша, обернулся. Алик уже тянул вверх кого-то другого.

С крыши открывался страшный вид: море голов, хаос, крики. Маленькие улицы и подворотни были забиты грузовиками и солдатами. Для людей оставили лишь несколько проходов, остальные пути оцепила милиция. Над толпой возвышались всадники. Извил никогда не видел столько конных милиционеров. Он побежал по крыше, спрыгнул на другой стороне. Бежал долго, потом задохнулся и остановился. Впервые в жизни он почувствовал: что-то сломалось. Не стало вождя, как дальше жить? Но он взял себя в руки, вспомнив, что не зря родители дали ему имя, которое говорило само за себя – исполнять заветы Ленина.

Ловушкой для москвичей стали узкие улицы центра столицы. Угодив в людской водоворот, выбраться было практически невозможно. Те, кто упал, больше не поднимались, – их затаптывали насмерть. Другие гибли от удушья. Многие, кто в тот день пошел проститься со Сталиным, никогда больше не вернулись домой. Это был последний привет от вождя своему многострадальному народу.