Застолье в квартире Селиверстовых всегда начиналось с песен. С народных, застольных, фронтовых, а иногда и блатных. За столом – Степан и его сослуживец Шмонин, оба в расстегнутых гимнастерках, с красными лицами. Женщины, Аглая и жена Шмонина, носили из кухни блюда, сами выпивали, закусывали, поддакивали в мужском разговоре.

– Помнишь, в сорок четвертом, – рассказывал Шмонин, – штрафбат на заградотряд пошел? А у нас, в заградотряде, – два пулемета и взвод салаг. Но мы всех их уложили. Всех!

Степан, не отрываясь от рюмки, кивал.

– Так точно, Федор Петрович! Мясо было. Так ведь не люди – враги народа.

Они пили за Сталина, за Ленина, за Победу, за партию, за комсомол, за свои молодые годы. За все, что казалось вечным и правильным.

– Извил! – громко крикнула Аглая. – Иди к столу!

Из соседней комнаты вышел подросток. Глаза внимательные, челюсть напряжена.

– Садись, – махнул рукой Степан. – За Сталина пить будем.

– Присаживайся, – ехидно поправил Шмонин. – Пока…

Жена Шмонина испуганно засмеялась.

– Федор, тише. Дети же…

Шмонин вскинулся:

– Не хочешь – не пей!

– Пью, пью, – пробормотала она. – Как за вождя не выпить?

Аглая смотрела на мужа с тревогой, но молчала. Извил молча поднял рюмку с лимонадом, но Шмонин налил и протянул ему полный бокал портвейна, который пили женщины.

– За Сталина только так! Хорошее имя у тебя! – сказал, крякнув, Шмонин. – Извил. Верно, Степан?

– Исполняющий заветы Ленина, – важно проговорил Степан. – Наше воспитание! Смену растим!

* * *

Тем временем в маленькой комнате Веры, которая также располагалась на Серпуховке, рядом с коммунальной квартирой Меней, царила тишина. Вера читала Библию при настольной лампе. Алик писал. Писал он концентрированно, сразу набело, будто слова сами вытекали из пера.

Раздался осторожный стук в дверь.

– Работай, не отвлекайся, – сказала Вера. – Это, наверно, мама.

Вера вышла в прихожую и впустила Лену в квартиру.

– Я ненадолго. Володя со службы вот-вот вернется, надо накормить. Сухомяткой живет.

Муж Лены, отец Алика и Павлика, Владимир Мень работал главным инженером на одной из подмосковных текстильных фабрик. На самом деле по паспорту он был не Владимир, а Вольф, но для сотрудников на его предприятии это было сложное и не очень понятное имя, так он стал даже для домашних Владимиром. В юные годы, будучи студентом киевского Технологического института, он увлекался идеями сионизма и даже возглавлял Киевское городское отделение молодежного крыла еврейской рабочей партии «Поалей Цион». В конце двадцатых эта партия прекратила свое существование, и в семье, в целях безопасности, об этой странице его биографии было не принято вспоминать, тем более что старший брат Владимира, Яков, был арестован и расстрелян. Позднее Владимир с головой погрузился в работу на производстве и ни национальной, ни религиозной, ни политической тем в разговорах никогда не касался. Может быть, в связи с этим он абсолютно терпимо относился к увлечению Лены христианством, не препятствовал крещению Алика и Павлика и их религиозному воспитанию. И только уже много позже между Еленой и Владимиром возникали дискуссии о том, кто из них будет слушать радио – радиоприемник в семье, естественно, был один, – потому что христианские передачи «Голоса Ватикана» совпадали во времени с трансляциями «Голоса Израиля» на русском языке.

Самого Владимира не миновала чаша испытаний во времена сталинских репрессий. Вот что рассказывала об этом сама Елена: «В начале 41-го года Володю арестовали. Как технорук фабрики он имел право подписи наравне с директором и якобы подписал бумагу, по которой кто-то мог класть деньги в свой карман. В середине января у нас был обыск. Это произвело на меня тяжелейшее впечатление. Я воззвала к Господу и вдруг слышу какой-то внутренний голос: “Что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после”. Это меня успокоило, тем более что то, что было у меня под матрацем, – огромная богослужебная книга, – они не увидели, даже не полезли туда, а шкафчик с иконами открыли и тут же закрыли, так что сосед-понятой ничего не видел. Володю взяли и в тот же день выпустили, но через две недели посадили надолго. Я боялась ездить к батюшке, чтоб не подвести его. Вместо меня ездила Верочка.

Батюшка велел мне написать молитву “Взбранной Воеводе” и отдать Володе. Я так и сделала. К моей радости, Володя молитву взял, прочел и оставил у себя. Через несколько месяцев я увидела во сне, что мне дают свидание с Володей. В комнате много людей, а мне надо с ним остаться наедине. Наконец мы остались вдвоем. Я спросила его: “А молитву у тебя забрали?” – “Нет, – сказал Володя, – она осталась при мне”. На этом я проснулась. Отец Серафим сказал, что этот сон послан мне в утешение. Он благословил меня особо молиться за Володю, и дети тоже должны были кратко молиться за него. На детей он наложил строгий пост в период Великого поста.

Когда я была у следователя, увидела полкомнаты, заваленной делами той фабрики, где Володя работал…

В начале войны Володю перевели в Тулу. Там питание было хуже, чем в Москве, и у него начали отекать ноги. 18 декабря, под Николин день, состоялся суд. Подпись, из-за которой Володю забрали, оказалась фальшивой (ее сфотографировали, увеличили и обнаружили подделку). Сразу же после суда Володю выпустили, но в Москве ему жить не разрешили и предложили любой другой город. Он выбрал Свердловск, где жили его родители и замужние сестры.

Когда я получила телеграмму об освобождении Володи, я полетела к батюшке. Он взял у меня телеграмму и заплакал. Как он молился Божией Матери и как благодарил Ее! Я почувствовала, что именно за его молитвы Володю освободили. “Вот видите, – сказал батюшка, – полкомнаты было дел, и все Божия Матерь закрыла”».

Когда началась война, отец Серафим благословил Лену с детьми покинуть Москву и перебраться в Загорск. Володя вызывал Лену в Свердловск, но она решила остаться. Немцы подошли близко к Москве. Было и страшно, и голодно. Но отец Серафим сказал, что прей. Сергий сохранит ее и детей, и прокормит их во время голода. Так и было.

* * *

– Алик не собирается домой? – спросила Лена.

– Нет. У меня заночует, – ответила Вера.

– Пишет?

– Пишет.

Елена немного помолчала. Потом сказала:

– Тревожно мне за него. Слишком он… ранний.

– Это хорошо, Лена. Значит так нужно.

– А если перегорит? Помнишь, в девять лет – «Братья Карамазовы», а потом – приступ?

– Бог не возлагает больше, чем человек может вынести.

– Ему опять приснились эти птицы… со Сталиным.

– Лукавый пытается во сне пробиться. Но Алика ему не осилить. Помнишь, что отец Серафим говорил?

– Великие дела ждут нашего мальчика, – повторила Елена.

– И усатому недолго осталось. Помяни мое слово.

Елена улыбнулась.

– Как у Васильевых все прошло?

– Хорошо. Алик познакомился с Ведерниковым. Говорили долго. Алик хочет в семинарию.

– И что?

– Сказали: знаний хватает. Но до совершеннолетия – нельзя.

– Алик расстроился?

– Нет. Сказал: значит, Господу угодно, чтобы он сначала выучился на биолога. И еще он мне сказал, что решил стать священником в тот момент, когда увидел огромный дирижабль с портретом Сталина. Решил посвятить свою жизнь противостоянию злу.

– Может, и правда. В наше время быть пастырем – это тяжелый крест.

– Но он же не один! Я уверена, что рядом с ним всегда будут люди, которые его поддержат, и мы всегда будем рядом.

– Дай Бог… Не буду мешать. Поцелуй его за меня.

Стихотворение Александра Меня

НЕ ВЕРЮ

1951 г.