Время шло. Через несколько месяцев после смерти Сталина Алик окончил школу и поступил в Пушно-меховой институт на охотоведческий факультет, где стал изучать биологию. В 1955 году факультет перевели в Иркутск. Уезжать было немного грустно. Самое главное, что другой факультет, где училась Наташа, невеста Алика и любовь всей его жизни, оставался в Москве. Эта разлука стала испытанием для их любви. Теперь его поддерживали письма Наташе и родителям, воспоминания, память о доме, где его учили думать, молиться и слышать. Вскоре после отъезда среди прочих студентов Алик попал на военные сборы. В армии было непросто.
«Дорогая Наташенька!
Началось наше насилие.
Вчера мы покинули Иркутск и благополучно прибыли на станцию Дивизионную в Бурятии. Здесь наши лагеря. Очень жарко. Долина. Сегодня нам дадут форму, и мы окончательно станем солдафонами. Никого это не приводит в восторг. Но что поделаешь? Меня незадолго перед отъездом таскали в горком комсомола. Кто-то сообщил из института обо мне сведенья. Три часа просидел под обстрелом дураков, но кончилось все победой, и меня оставили в покое до весны. К сожаленью до сих пор нет вызова.
Я предполагаю отправиться в Москву числа 27-го августа. Не позже 1 сентября. Напиши мне, как себя чувствуешь. Мой адрес теперь: БМ АССР Станция Дивизионная, военчасть 06108 «б». Пока продолжать не могу, сейчас погонят. Будем здесь до 3 августа.
До свидания.
Обнимаю и целую,
Твой Алик».
Сибирь встретила его так, как встречает всех – без лишних слов. Воздух был чистый, сосны высокие, озера глубокие. Он быстро привык к жизни среди природы. Соседи по общежитию – шумные, добрые ребята. На практике – охота, рыбалка, походы, ночевки в избах. Алик не отдалялся от друзей, но при этом держался немного особняком – просто старался не терять себя. Вскоре он стал безусловным лидером в своей группе, да и на всем факультете. Он был красив, хорошо воспитан, играл на гитаре, обладал прекрасным чувством юмора. Однажды его вызвали в бюро комсомола института и спросили: «У нас к вам чисто мужской вопрос: почему вы носите бороду?» Он ответил: «По-моему, это чисто женский вопрос». Такие находчивость и остроумие не могли не вызвать в сокурсниках уважения.
«Здравствуй, Наташенька!
Письмо твое пришло, когда каникулы у меня на исходе. Да и можно ли назвать 6 дней каникулами? Я решил воспользоваться этой неделей, чтобы объездить Иркутскую область. Одна знакомая предоставила свою “Победу”, и я три дня ездил, останавливаясь у знакомых, которые у меня уже появились. Знаешь, такая тут картина! Снега лежат, домишки маленькие, сопки, столбы и мачты, ширь и даль, дороги унылые. Кажется, – спокойное болото одичания. А это только кажется. И здесь есть хорошие и интересные люди. Сибирь, оказывается, гораздо теплее запада. Здесь климат замечательный. Фотография твоя мне очень понравилась, может быть, даже просто потому, что это твое лицо. Не знаю, почему ее раскритиковали. Я очень обрадовался, что ты будешь в Москве в июле. Если Бог даст, я попаду на практику в Московскую область, и мы можем скорее увидеться, а я этого дня уже никак не дождусь. Как вообще твое настроение? Что делается в Балашихе?
Глеб[4] мне писал, что в Москве женщины стали ходить в брюках. Сам не видел – судить не могу. Кажется, на Западе это уже давно практикуется. <…> Я понемногу занимаюсь, читаю, пишу, рисую на досуге и делаю кое-что для будущего. Предпринимаю разные меры, кажется, горизонты просветляются. Одна препона – распределение. Но его я не боюсь. Пару лет можно и отработать, а там я вольная птица. Главное, это не попасть под пяту погони за материальным благополучием. Это большой тормоз. Засосет запросто. А по-поросячьи жить совсем не хочется. Эх! Только бы вырваться! Всегда помню о тебе, и ты меня не забывай. До свиданья, милая, целую.
Алик».
Зимой студенческой командой они ушли на несколько дней в тайгу. Четвериков, балагур и зубр по стрельбе, гурман Лапин, все время мечтавший о тушенке, спокойный, ироничный Мамаев и, конечно, один из самых близких друзей Алика, Глеб Якунин. И он – Алик, теперь уже Александр.
Однажды на лесной поляне появился олень, он вышел спокойно, вальяжно, как царь в собственном лесу, застыл, с достоинство посмотрел на Александра.
Александр стоял с ружьем, палец на спусковом крючке, но не стрелял. Просто смотрел на оленя.
– Где олень?! – выскочил Четвериков. – Ну?!
– Ушел, – спокойно ответил Александр.
– Что ж ты не стрельнул?
– Ружье заело…
– Опять? – буркнул Лапин. – То ружье, то удочка. Как у тебя нож не заедает грибы резать?..
Мамаев усмехнулся:
– Алик, ты как охотоведом работать собираешься?
– Я, может, в звероводы или в ветеринары подамся. А хотите – покормлю вас. Здесь в двадцати километрах староверы живут. Один звал в гости, борода моя ему понравилась.
Изба старовера Питирима была чистой, как образ. Керосиновая лампа, сундук, лавка, книги. На столе – простая, но теплая еда. Дымок шел вверх, как молитва. Питирим, старик с прямой упругой спиной, внимательно смотрел на Александра.
– Молодежь нынче не та. Бороду с лица сбривают. Бабьи коленки, не мужики… А ты – другой. Может, к нам? Окрестим, дом дадим. Жену найдем покладистую.
– Спасибо, Питирим Ксенофонтович, – ответил Александр. – Есть у меня невеста. И крещен я. Православный.
– Был я у ваших. Хорошо поют. Служба сильная. Но остался при своем.
– Почему?
– В какой вере родился – в такой и умри.
Александр помолчал. Потом тихо сказал:
– Если бы князь Владимир так рассуждал, мы бы до сих пор Перуну молились.
– Так ты и латинян оправдаешь, и баптистов.
– А владыка Платон, митрополит Киевский, сказал: «Наши земные перегородки до неба не доходят». Веришь в Христа – значит, ты христианин. И мы, и вы, и даже католики – все Его дети.
– Ересь одна! – резко сказал Питирим. – Гордыня! Папа у них, святые…
– Извините, – сказал Александр, глядя в глаза. – Но сказать, что семьсот миллионов католиков и триста миллионов протестантов – все в ереси, а вы – одни правы… Это и есть гордыня. Безумная гордыня.
Возникла долгая пауза. Потрескивала лампа.
– Давай спать, – сказал Питирим. – Заполночь уже.
Стихотворение Александра Меня
ПЕСНЬ ТВОРЕНИЯ (подражание псалмам)
Славлю силу твою, Дух незримо-могучий,
Необъятный и вечный Вселенной Творец.
Свод небес Ты раскинул над мрачною кручей
И неведом пространству конец.
И над грозною бездною, грохота полной,
Ты несешься, подобно зарнице,
Озарял Ты и берег, и ревущие волны
Крылья вихря – твоя колесница.
Средь камней низвергаясь и пенясь по скалам,
Под раскаты громовые мчатся потоки
И свистят, и ревут, и катят вал за валом,
Размывая крутые пороги.
Океан непрестанным кольцом окружил,
Рвутся с шумом бескрайние воды,
Их таинственной глуби Ты путь преградил,
Не достичь им желанной свободы.
В раскаленной дали пыль клубами несется,
В ней все скрыто, как в желтом тумане,
Только диких ослов где-то крик раздается
И к воде пробираются лани.
Вот трясется земля, слышу топот копыт,
Птицы с криком испуганным в воздух взлетают:
То табун по степи необъятной летит
И поля перед ними мелькают.
Могучий орел поднялся и парит
В синей бездне, бездонной и знойной,
А под ним, между гор, извиваясь, бежит
Ручеек беспокойный.
Словно птицы, легки быстроногие серны
В непреступных горах среди скал и ущелий,
И зверьки осторожно с зарею вечерней
Вылезают тихонько из мрачных расселин.
И покров изумрудный как плащ покрывает
И леса, и долины, и степи.
А в полях ветерок море злаков качает,
И бегут серебристые реки.
Вот на западе в пламени солнце сокрылось,
В синий мрак погрузились поля,
Из-за гор и лесов луна появилась
И заснула, затихла земля.
Но в дубраве дремучей жизнь только проснулась,
Нетопырь промелькнул в вышине,
На опушке лесной вдруг земля встрепенулась,
Львиный рык прогремел в тишине.
Бегемот исполинский в болоте лежит,
Его жилы – стальные канаты.
Ни стрела и ни дротик его не страшит,
И ни грома раскаты.
Кто подобен ему? Кто его победит?
Эта сила – вершина творенья.
Он спокойно под сенью зеленой лежит
И не знает… волненья.
Вот восток заалел и растаял туман,
Хоры звезд и луна побледнели,
Отражает прощальный их свет океан,
На деревьях уж птицы запели.
Солнце встало, все светом своим заливая,
И как свечи, угасли ночные светила,
И на море зажглась полоса огневая,
И природа воспела Создателя мира.
Среди волн белогривых суда проплывают
И медузы, качаясь, стадами идут,
А у скал одиноких дельфины играют
И рыбы большие плывут.
И на подвиг святой сын Адама идет,
Озирая грядущие годы.
Вместе с миром он Богу славу поет,
Царь творенья и сын природы.
Пойте Богу! Восславьте Владыку миров,
Непрестанен хорал бесконечный,
Гряньте славу Ему во веки веков,
Свят и силен Предвечный!
1949 г.
Утром Александр надевал лыжи. Они с друзьями уже собирались уходить. Питирим вышел на крыльцо.
– Александр! Подойди-ка. Ты, значит, веришь – перегородки до неба не доходят?
– Верю.
– Перекрестись тогда двумя перстами.
Александр перекрестился.
– Будешь в воскресенье на службе?
– Буду.
– Ну и ладно. Увидимся в церкви.
Он повернулся и ушел в избу.
Александр постоял, глянул в небо. Там была глубина и тишина. Но не пустота.
«Здравствуй, Наташенька!
Сегодня, наконец, я вернулся в Иркутск и получил твое письмо. До сих пор не знал, куда мне писать. Очень обрадовался твоей аккуратности и желаю, чтобы впредь так было.
В колхозе жизнь наша текла превосходно. Жили мы 20 человек в хибаре, на нарах с соломой. Сначала все радостные. А тут уже давно холод… Кругом тайга, сопки, марь. Вообще, мне здесь нравится. Работали мы в общем мало. Мешки таскали в виде грузчиков на пристани. Или же в темном подвале сыпали картошку. Если бы не холод, второе легче и лучше. Дело в том, что я сейчас со страшным напором изучаю Византию. Вот погребешь, погребешь картошку – сядешь, попишешь, почитаешь. А начальства там нет – погонять некому. А когда работа только физическая, то голова очень свежая. Я каждую свободную минуту использовал, даже в обеденный перерыв писал».
В Иркутске как-то раз Алик в один и тот же день посетил православный собор и баптистское собрание. Контраст был разительный. Полупустой, безвкусно расписанный храм, унылые старушки-прихожанки, рычащий на иподиаконов архиерей, короткая проповедь которого напоминала политинформацию, а с другой стороны – полностью набитый молитвенный дом, много заводской молодежи, живые, прочувствованные проповеди, дух общинности, особые дни молодежных собраний. Его приняли прекрасно, хотя Алик не скрывал, что он православный.
В институте, конечно, знали, что Мень верующий. Сверху поступил приказ любыми способами избавиться от верующего студента. Предстоял экзамен за четвертый курс. Предмет Алик знал великолепно. Экзамены по политэкономии, марксизму-ленинизму были, как правило, публичными, то есть открытыми, тем более госэкзамен, – приглашались желающие поприсутствовать. Сидела почтенная комиссия: горкомовские, обкомовские работники и люди из отдела образования области, спецы по марксистским наукам. Студентам было любопытно, как будет отвечать Алик. Все знали, что он хорошо эрудирован, но…
Он пошел в числе первых. Взял билет и тут же сказал: «Я готов», – чем сразу вызвал недовольство комиссии: «Садитесь, надо же подготовиться». Он взял листок для подготовки, сел и начал на нем рисовать. Через 20 минут, отведенные на подготовку, его спросили: «Вы готовы?» – «Да, давно готов», – и начал отвечать. Педагоги с кафедры марксизма-ленинизма крутят головой, важно обмениваются взглядами: вот, мол, каких специалистов мы выпускаем, как грамотно чешет. И вознамерились они уже ставить «отлично», даже написали букву «О». Но тут Алик вдруг говорит: «У меня по первому вопросу есть свое особое мнение». Они ему: «Что вы, этого достаточно, у вас прекрасные знания». – «Нет, все-таки разрешите». – «Ну хорошо, отличник, пожалуйста». Что тут началось! Однокурсники сидели, разинув рты. Экзаменаторы оторопели, потом побледнели, потом покраснели. Разгневались. Кто-то пытался возразить. И тут случилось самое смешное. Александр сказал: «По этому вопросу в берлинском издании Ленина, страница такая-то, напечатано следующее», – и процитировал. Возникла неловкая пауза. Никто ведь из них в глаза не видел берлинского издания. Один из экзаменаторов задал вопрос, пытаясь оспорить мнение студента. Мень возразил: «В хельсинкском издании Ленина это высказывание звучит совсем по-другому. В русском оно сокращено и искажено». Последовал взрыв возмущения, послышались обвинения, началось обсуждение оценки. Председатель комиссии сказал: «Вы, конечно, обладаете хорошими знаниями, но… за мировоззрение вы больше тройки не заслуживаете». Двойку поставить не осмелились. В зачетке у него так и было выведено: «О. Удовлетворительно».
У Александра эта история не могла вызвать ни удивления, ни сожаления. Он давно уже понимал, как работает советская идеологическая машина. В Иркутске, недалеко от дома, который он делил с Глебом Якуниным, находился большой лагерь, огороженный колючей проволокой, с вышками и вооруженными охранниками. Дважды в день на работу и с работы проходили колонны заключенных под охраной. Некоторые из них, как узнали Александр и Глеб, отбывали срок за веру. Большую часть населения Иркутска составляли ссыльные или бывшие ссыльные, которые и формировали атмосферу города тех лет. «Иркутск дал мне картину абсолютной ясности того, что происходит в стране», – говорил впоследствии Александр.
В Иркутске Алик стал прислуживать в местном православном храме. Как он тщательно это ни скрывал, так или иначе информация дошла до ректората. Это переполнило чашу терпения. Александр уже был на последнем курсе, и вузовское начальство не знало, как поступить. Если просто выгнать, то в областном управлении образования могут предъявить претензию: человека почти пять лет учили за счет государства, а в последний год просто взяли и отчислили. Решили отчислить за неуспеваемость по военной кафедре. Но завкафедрой, майор, прошедший всю войну, наотрез отказался это делать, настаивал, что Мень один из лучших учеников по его предмету, и назло начальству немедленно выдал Алику военный билет со званием младшего лейтенанта, поскольку Алик прошел уже весь курс по военной кафедре. Позже однокурсники Алика вспоминали, что он часто и подолгу беседовал с майором на разные философские темы. Спорили, но майор проникся уважением к этому глубокому и очень начитанному парню. Наступали более вегетарианские времена. Но это, к сожалению, не имело отношения к борьбе с религией. Вузовское начальство было вынуждено отчислить Алика по прямой статье – религиозная пропаганда в учебном заведении.
Станция была дальняя, сибирская, без названия. Вокруг – снег, серое небо, ветер. На платформе стояли вагоны: впереди – теплушки, в хвосте – скотные, деревянные, с засовами. Знакомый конвой, собаки, вохровцы. Снег хрустел под сапогами.
Шмонин вышел первым. Задышал носом. Улыбнулся.
– Вот он я, – сказал. – С чего начинал – туда и вернулся.
Извил в шинели и шапке-ушанке вышел следом. В его холодных с прищуром глазах не было никакого оттенка сомнения или растерянности, только усталость.
– Здесь я в прежние времена служил, – сказал Шмонин. – Вон там, за товарняком, была наша казарма. На рыбьем меху шинельки, трехлинейки. И эшелоны – день и ночь. Шли, шли, шли…
Они двинулись вдоль путей. Шмонин споткнулся о рельс, грязно выругался.
– Какая мразь только не попадалась… Вредители, кулаки, жиды, троцкисты, а как война началась, еще и власовцы, и поляки. И вся эта шваль на нас!
Извил молчал. Слушал, как слушают длинный тяжелый бред.
– Стой! – вдруг скомандовал Шмонин. – Хочешь – расскажу, как было?
Он помолчал, глядя в сторону – как будто вспоминал.
– Сорок третий год. Конец зимы. Мороз страшный. Мы на станции, приходит эшелон. В скотных вагонах – спецпереселенцы с Украины. Враги народа.
Он затянулся папиросой.
– Открываем один из последних вагонов – мертвые дети. Маленькие. Замерзшие. Дизентерия, сказали. Надо их на телеги, выкидывать. А я стою. Ну, молодой еще, руки дрожат. Савельев, лейтенант, орет: «Что стоишь?! Вперед!» Я и стал грузить.
Он выплюнул папиросу.
– Тогда-то я и понял: или ты, или тебя. И с тех пор без сантиментов. Понял?
Извил кивнул.
– А теперь – новая задача, – сказал Шмонин. – Попы. Они вроде как не враги, не изменники, но… подозрительные! Особенно те, кто не в реестре: катакомбники, староверы, сектанты там всякие.
Они как вода. Текут по щелям, – он показал растопыренные пальцы. – Бабы у них как броня. Старухи крепкие. Молчат. А у нас – новые методы!
И он крепко сжал кулак.
Извил лишних вопросов не задавал. Он уже знал: на этом пути надо идти до конца, понимал, что сейчас перед органами стоят большие задачи. Да, выполнять эти задачи подчас будет неприятно, но если ориентироваться на масштабность и важность этих задач, то эти эмоции – просто издержки, слабость человеческая. В конце концов, у нас в стране построено самое справедливое в мире государство, и весь мир ополчился против него.