В то же время на другом конце Москвы Извил собирался на комсомольское собрание. Уже подросток, худой, с застегнутым до верха пиджаком. Его мать – Аглая – красилась у зеркала.

– Мама, я ушел.

– В семь будь дома. У нас гость, папин однополчанин. Хотел тебя увидеть.

– А я-то зачем?

– Ему интересно, какой у Степана сын. Все-таки отец твой – офицер!

– Ладно. Что на завтрак?

– Я не готовила. Поищи сам. Только балык и сыр – для гостей.

Изя забежал на кухню. Отрезал колбасы, хлеба. Пожевывая, уже был у двери.

– Пока, – бросил он.

– Хоть чая бы выпил, – вяло откликнулась Аглая.

– Некогда.

Школьный актовый зал был полон. За столом президиума – парторг, комсорг и инструктор, в зале – лучшие ученики, активисты, комсомольцы. В первом ряду сидел Извил, ровно, подтянуто, глаза его неотрывно смотрели на трибуну, а внутри чувствовалось легкое напряжение, как перед ответом у доски.

Инструктор говорил громко, уверенно, с выверенной интонацией:

– …Воспользовавшись тем, что в годы войны ослабла антирелигиозная пропаганда, церковники оживили свою работу. Возвращают обряды, крестят детей, венчаются. Говорят, традиция! Говорят, что победить в войне помогли их мотивы! Чепуха!

Он ударил кулаком по столу.

– Партия большевиков была и будет партией безбожников! Никогда не будет примирения с религией. Религия – прямая противоположность марксистской науки!

В коридоре после собрания инструктор подозвал комсорга:

– Так, говоришь, Селиверстов? Кликни его.

Извил подошел. Инструктор смотрел пристально.

– Значит, ты – Извил. Комсорг тебя рекомендует. Парторг – поддерживает. А ты как? Подведешь?

– Нет, – ответил Извил. – Не подведу.

– Есть бог?

– Нет.

– А кто все это создал? – инструктор развел руки.

– Природа.

– А природу кто?

– Она… сама. Эволюция.

– А эволюция откуда?

Извил на секунду замешкался. Глянул на комсорга, на парторга, и брякнул:

– Из космоса.

Инструктор усмехнулся.

– А космос?

Молчание. Комсорг закашлялся.

– Ладно, – сказал инструктор. – Назначим тебя ответственным за антирелигиозную работу. В голове – каша, но поможем.

Он пожал Извилу руку. Тот ответил крепким рукопожатием. Комсорг хлопнул его по плечу:

– Эх ты, космос…

Извил стоял в коридоре, обескураженный. Но уже через минуту лицо вновь стало уверенным и собранным. Он понимал: доверили дело – надо соответствовать.

* * *

Алик подходил к Институту дефектологии, где работала его тетя, Вера Яковлевна. Он был спокоен и сосредоточен, потому что точно знал, зачем идет. Из здания вышла в белом халате усталая Вера и улыбнулась ему.

– Алик, хорошо, что пришел, – сказала она. – На чтениях у Бориса Александровича сегодня будет Ведерников. Сможешь поговорить о семинарии.

Они отправились вместе, по пути говорили мало. Перед домом Васильева на секунду задержались.

– Готов? – спросила Вера.

– Готов, – кивнул Алик.

В прихожей толпились. Квартира была небольшая, но обжитая, как говорится, теплая: книги на полках, иконы, портреты. Борис Александрович Васильев[3] встретил их у двери.

– Благословите, батюшка, – сказала Вера, которая приняла крещение у отца Серафима вскоре после Елены и Алика.

Алик тоже подошел за благословением.

– Как, прочитал Фрезера? – спросил Васильев.

– Прочитал, с интересом. Блестящий стиль, огромный материал. Но позитивист, агностик.

– Аргументируй.

– Он делит развитие человечества на три стадии: магия – религия – наука. Наука, по его мнению, противоположна религии. Но это неверно. Он называет «сверхъестественным» то, чего просто еще наука не объяснила.

– Вы, юноша, практически цитируете Августина, – сказал стоявший рядом человек, который внимательно слушал. – Он писал, что чудеса противоречат не природе, а известной нам природе.

– Это Анатолий Васильевич Ведерников, – представил его Васильев. – Инспектор Духовной академии.

Алик старомодно поклонился.

– Очень приятно.

– Мне тоже. У вас есть своя мысль. Это – редкость.

– Алик – мыслитель, – вставил один из участников. – Его имя еще прозвучит.

– Ну, я не Маркс, – усмехнулся Алик. – А вы – не Энгельс.

– И слава Богу, – ответил Васильев.

Все засмеялись.

Алик чувствовал себя среди своих. Здесь не нужно было прятать крест, шептать молитвы. Здесь мысли были по-настоящему свободны.

Стихотворение Алика Меня

ВЕЧЕР

1947 г.