Через несколько дней Улла спросила его, сколько он хочет пробыть здесь.

– Еще немного, – ответил он.

Еще через несколько дней повторил то же самое:

– Еще немного…

Он знал, что это уже предпоследняя глава. Он видел это, глядя в зеркало на свои торчащие ребра, на впалый живот, на тонкие руки и ноги, на костлявое лицо с ввалившимися щеками. У него совершенно пропал аппетит, его мучили рвота и понос, а боли все усиливались, хотя он принимал больше ибупрофена, чем прописал врач. Врачу он позвонил, и тот прислал по электронной почте рецепт на трамадол. Мартин был рад отсрочке, которую ему сулило новое лекарство, понимая, что, когда перестанет помогать и трамадол, его ждет капельница с морфием – последняя глава.

Он не хотел домой, где сразу же, без всякого перехода, начнется последняя глава с приобретением специальной больничной кровати, потом капельницы и, наконец, больничной утки. Он не хотел лежать и умирать дома, поэтому попросил врача организовать ему место в хосписе или отделении паллиативной помощи. Там Улла с Давидом смогут его навещать, но вечером они должны возвращаться в нормальный, полноценный дом. А пока до этого не дошло, он хотел быть у моря.

Давиду здесь тоже было хорошо. Он загорел, окреп и ожил. Поскольку он был здесь дольше других детей, лучше знал обстановку и потому увереннее себя чувствовал, его слово значило гораздо больше, чем в детском саду. Мартина трогало, что Давид представлял ему каждого нового товарища. Он подводил его к шезлонгу отца и говорил:

– Это Джонатан. Это мой отец.

И после того как отец и Джонатан обменивались двумя-тремя фразами, возвращался с другом на детскую площадку. Никто его этому не учил.

Однажды вечером Мартин сел на стул рядом с кроватью Давида и сказал:

– Помнишь, я тебе обещал, что, когда буду знать, за какой угол мне надо зайти, я тебе скажу?

– Да. – Давид смотрел на него с серьезным лицом. – Ты сейчас умрешь?

– Скоро. Но пока мы здесь, у моря, я не умру.

– Тогда давай останемся здесь.

– Хорошая мысль. Мы будем здесь, пока я могу. А потом поедем домой, и я буду жить в другом месте, на том самом углу. Вы сможете какое-то время меня навещать.

Потом, уже в постели, он сказал Улле, что после моря он не вернется домой.

– Я знаю, что ты заботилась бы обо мне лучше любой медицинской сестры, что ты сильная и тебе все по плечу. Но я не хочу, чтобы ты подсовывала под меня утку или меняла памперсы. Пусть это тщеславие. Ты и без того запомнишь меня больным и слабым. И Давид тоже. Я не хочу, чтобы в ваш дом пришла смерть. В хосписе ты сможешь навещать меня в любое время.

Она кивнула:

– Знаю. Я буду навещать тебя каждый день и сидеть с тобой, пока ты сам меня не прогонишь.

– Или – если ты будешь с Давидом – пока это не станет для него слишком тяжелым испытанием.

Она молча заплакала.

Он взял ее за руку:

– Улла…

– Только не говори мне, что слезами тут не поможешь!

Она уже рыдала.

Мартин обнял ее, и она прижалась к нему, стала целовать и трогать его всего, словно желая убедиться, что он еще жив.

– Иди ко мне! – сказала она, ложась на спину и увлекая его на себя, и у него хватило на это сил, хотя он был уверен, что уже слишком слаб. – Вот видишь! – рассмеялась она потом. – А ты говоришь, что умираешь!

И он рассмеялся вместе с ней.