Они провели у моря еще неделю. Все было сказано.

Врач подыскал для него хоспис на юго-западе города, неподалеку от озера и от леса, отдельную палату с видом на парк.

Мартин собрал последние силы. По утрам он оставался в постели, но обедал и ужинал вместе с Уллой и Давидом, даже если съедал всего лишь банан, или йогурт, или подсушенный в тостере кусок белого хлеба. Опираясь на плечо Уллы, он мужественно ходил на берег, а вечером сидел у кровати Давида и читал ему вслух или слушал, как читает Улла. И радовался, что в то время, как сам он слабеет, Давид крепнет на глазах, и сможет постоять за себя в школе, и разберется с любым Беном так же, как завоевал авторитет у детей на морском побережье.

Лежа в шезлонге или на кровати, не в силах уснуть от боли, он иногда воображал картины своего мира без себя. Он видел Уллу и Давида дома, за ужином, за работой в саду или спешащими по каким-нибудь делам в городе. Пытался представить себе, как он – в виде некоего духа – находится рядом с ними, с их земной реальностью, не имея к ней никакого отношения. Может, у него было бы чувство, что он путается у них под ногами, хотя они никак не могут столкнуться с ним, с духом? Ему хотелось, чтобы эта их земная реальность без него была комфортной. Но будет ли она радовать его, духа, или огорчать, или – что еще хуже – вызывать у него зависть? Будет ли он чувствовать себя аутсайдером? И как все будет обстоять с тем или иным Петером Гундольтом? То, что в жизнь Уллы рано или поздно войдет другой мужчина, не вызывало у него никаких сомнений и было для него чем-то очевидным и естественным, но как он будет чувствовать себя рядом с ними, обитая в их доме в виде духа?

Мартин понимал, что все это глупости. Но он был уже слишком слаб, чтобы читать. Может, смысл чтения для него заключался именно в том, чтобы отвлечь или уберечь себя от глупых мыслей?

Чем слабее он становился, тем чаще плакал. В детстве он считал, что надо подавлять слезы, и постепенно разучился плакать. Он десятилетиями не мог заплакать, хотя иногда слезы были ему очень нужны, – его словно заколдовали. И вот теперь он плакал, слыша пение дрозда и голоса играющих детей или видя закат солнца. А когда по щекам его струились слезы, он вспоминал одну строку из Генриха Гейне, и ему тоже казалось, что его сердце сладко истекает кровью[17].

Подлинным счастьем для него были минуты, когда Улла садилась на песок рядом с его шезлонгом и клала голову ему на плечо. Она делала это каждый вечер перед тем, как они возвращались в отель. Они делились каким-нибудь воспоминанием или впечатлением, какой-нибудь мыслью, он говорил ей, что любит ее, она отвечала: «Я тоже тебя люблю, Мартин, я тоже тебя люблю». Иногда, когда он засыпал и она не хотела его будить, они оставались на берегу совершенно одни; вокруг была тишина, солнце висело над самым горизонтом, тени становились все длиннее. Веяло ночной прохладой. Давид приносил еще один плед, Улла накрывала им Мартина, и они ждали, пока солнце не погрузится в море.