Но ничего не прошло. Ночью он проснулся от боли, смог как-то снова заснуть, но утром опять почувствовал слабую боль, которая стала усиливаться, независимо от того, лежал ли он на спине или на боку. Он встал, походил взад-вперед, но это не помогало.

К врачу идти не хотелось. Может, в пятницу, если не станет лучше. Неподалеку от детского сада была аптека; надо купить еще ибупрофена. Прошлой осенью, когда он упал на велосипеде, ему удалось снять боль большими дозами.

Его не было дома всего полтора дня или чуть больше, но за это время что-то изменилось. За завтраком Улла сказала, что после обеда не придет, а вернется поздно вечером. Не объяснив почему. Мартин посмотрел на нее, она не отвела взгляд, и он все прочел у нее на лице: она понимала, что никакая убедительная причина его не убедит, что он знает истинную причину. Ее огорчало, что их отношения становятся все сложнее, но отказываться от своей жизни она не хотела. Ее лицо, на котором были написаны понимание, сожаление, упрямство, показалось ему особенно чужим и красивым, и от этого ему стало невыразимо грустно.

Давид тоже стал другим, менее приветливым, менее ласковым. По дороге в детский сад он сам почти не говорил, а на вопросы Мартина отвечал коротко.

– Что с тобой, Давид?

– Ничего, – ответил тот и, отняв руку из его ладони, сунул ее в карман куртки и так шел до самого детского сада.

Все изменилось за один вечер, одну ночь и одно утро. А что будет, когда он умрет? Улла была рада, что его нет. А Давид? Обиделся на него? Еще вчера они так радостно его встретили – что же произошло за время его отсутствия или за ночь? Может, Улла привела домой своего любовника ночью, когда его не было, и Давид застал их врасплох? Вполне возможно, но ему было трудно в это поверить.

Когда он умрет… Он еще не пытался толком представить себе, как это будет выглядеть. Как будто он исчез, но лишь на время, чтобы потом опять появиться? И все будут жить без него, но в то же время в каком-то смысле и с ним? Нет, это, конечно, глупо. Улле рано или поздно придется устраивать свою жизнь, и устраивать по возможности комфортно. Давид будет сердиться на него за то, что он ушел, оставил его без отца. Может, его отсутствие дало им своего рода горькое предвкусие, которое было вытеснено его возвращением, а утром вернулось?

Он вошел в аптеку, купил ибупрофен, попросил стакан воды и принял большую дозу. Потом нашел в игрушечном магазине лего с динозавром – подкупить этим Давида вряд ли удастся, но совместное конструирование, возможно, растопит лед, и они смогут поговорить перед сном.

После этого он купил большой пестрый букет роз. Он не собирался делать ничего подобного и сомневался в том, что эта импровизация заслуживает одобрения, но не смог устоять перед соблазном. Его охватило волнение. Он взял такси и поехал в мастерскую Уллы. Подъезд был открыт, он поднялся по лестнице и позвонил в дверь. Потом еще и еще раз. Оставлять розы перед дверью он не решился, боясь, что Улла обнаружит их завядшими, и позвонил в дверь этажом ниже. Ему открыла женщина его возраста. Он объяснил ей, что принес букет жене, но не застал ее и ему нужен какой-нибудь сосуд с водой, чтобы оставить цветы перед дверью. Она не решалась выполнить его просьбу, опасаясь, что уже не увидит свой «сосуд», и в конце концов выразила готовность продать ему уродливую вазу за двадцать евро и даже позволила ему наполнить эту вазу водой. Он поставил розы перед дверью мастерской, вырвал из блокнота страницу и написал: «Я люблю тебя. Все очень сложно. Но я тебя люблю».

Обратно он решил идти пешком. Во время ходьбы спина болела сильнее, чем когда он стоял, сидел или лежал; каждый шаг отдавался острой болью. Он старался ступать мягче, не делать резких движений, но это не помогало, а темп ходьбы замедлился настолько, что ему пришлось бы тащиться до дома несколько часов, поэтому он все же снова взял такси, но попросил высадить его в конце парка и немного прошелся. К усиливающейся боли – теперь уже не только в спине, но и в животе – прибавился приступ усталости. Он еле добрался до дома и рухнул в кресло.

У него еще хватило сил забрать Давида из детского сада и посидеть с ним в гостиной за лего с динозавром. Но у плиты он уже стоять не мог и заказал по телефону две пиццы.

Вечером, уложив Давида в постель и почитав ему, он спросил:

– Ты сердишься на меня за то, что я уезжал?

Давид смотрел на него, но не отвечал.

– Я всегда держал тебя за руку по дороге в детский сад. А сегодня ты не захотел. Поэтому я и спросил, за что ты на меня сердишься. За то, что я уезжал?

– Мама сказала, что я уже большой, а большие мальчики не ходят за руку. А еще она сказала, что, когда тебя не будет, я не смогу за тебя держаться.

Зачем Улле понадобилось говорить это сейчас? Давид и сам это поймет, после прощания с отцом, а не после разрыва. Или такой разрыв нужен ей, чтобы подготовить Давида к Петеру Гундольту? Нет, этого он не мог себе представить. Но тогда зачем? Может, Улла уже не справляется с ситуацией? С тем, что есть, и с тем, что будет? Ради Давида он тихонько рассмеялся:

– Мама права. Когда меня не будет, мы уже не сможем ходить, держась за руки. Но я пока еще здесь.

– А завтра ты будешь здесь?

– Буду. И завтра, и послезавтра.

Он наклонился к Давиду и поцеловал его, но боль пронзила ему спину, от поясницы до шеи. Ему лишь с трудом удалось выпрямиться.