На обратной дороге у него разболелась спина. Он хотел взять с собой в поездку ортопедический валик для спины, но забыл. В поезде сиденья были ненамного лучше, и боль усилилась. Дома ему пришлось принять ибупрофен. Он был рад наконец вернуться, разобрать дорожную сумку и немного отдохнуть до прихода Уллы и Давида.

Давид так обрадовался возвращению папы, что не стал расспрашивать о поездке, о друге и передаче «важной информации», и Мартину не пришлось врать. Ему уже надоела ложь. Он был рад открыть Улле всю правду. Они сидели вечером на диване, он рассказал все, что узнал от женщины, и отдал ей фотографию отца.

Она долго рассматривала ее, то поднося к лицу, то держа на расстоянии вытянутой руки, закрывала пальцем женщину рядом с ним и долго ничего не говорила.

– Я иногда фантазировала, пыталась представить себе, как он выглядит – как бродяга или как уголовник, во всяком случае как человек, которому нельзя верить, который смотал удочки. А он вдруг оказывается совершенно другим… – Она покачала головой. – Я думала, эта мягкость в лице Давида – от тебя. А сейчас мне кажется, он мог унаследовать ее и от деда.

Открыв коробку и увидев прядь волос, соску и свою фотографию, она заплакала:

– До чего же больно и обидно! Оттого что его у меня отняли, оттого что он любил меня, а я была далеко, я была только в его сознании. Жила на ферме, ходила в школу, а по вечерам лежала в своей кровати и мечтала, чтобы у меня, как у всех нормальных детей, был отец. Почему он не боролся за меня? Почему ни разу не подкараулил и не заговорил со мной? Мне так грустно, и в то же время такое зло берет – на него, на мать, на бабушку, которые должны были дать мне возможность самой решать, нужен он мне или нет! Значит, эта женщина говорит, что он был ласковым? Ласковый отец… – Она покачала головой, словно не могла себе представить ласкового отца. – Как же они могли?..

– Я заезжал к твоей бабушке. Не мог же я быть рядом и проехать мимо. Она до сих пор считает, что они поступили правильно. Говорит, что он был слишком мягким, а жизнь таких не любит. Что он так и остался ребенком, так и не смог или не захотел повзрослеть, а такие для всех обуза, пусть с ними нянчатся социальные службы, для хозяйства они не годятся. Такой не нужен ни твоей матери, ни тебе. Она считает, что для тебя так было лучше. Ты же ее знаешь. Она – женщина жесткая. – Он рассмеялся. – Жесткая, злая и умная. Она посмотрела на меня и сказала, что у меня рак, и, когда я уходил, мы оба без всяких слов понимали, что больше не увидимся.

– Когда я была девчонкой, я хотела стать такой, как она, – сильной, бесстрашной, решительной. Хотела в один прекрасный день взять в свои руки и так же вести хозяйство. Она была бы этому рада. Но, как ни странно, поощряла мое увлечение живописью. Представляешь? Деревенские дети обычно работают вместе с родителями, а работы в деревне хватает. Мы с ней мало общались, но она ничего не имела против моего рисования и не жалела денег на краски и кисти. Мать звала меня Уллой, а она – «моя девочка». Они обе не отличались нежностью, но я была бабушкина «девочка» и, может, ею и осталась, во мне много от нее.

– Она сказала, что в вашей семье женщинам не везет на мужчин, и посмотрела на меня так, словно хотела сказать, что я тоже не исключение. Я…

– Ах, Мартин! – Она обняла его за шею и поцеловала. – Мне везет на мужчин, мне повезло с тобой, бабушка не все знает. – Она отстранилась и посмотрела на него. – Ты какой-то весь напряженный и как-то странно сидишь! Что с тобой?

– У меня разболелась спина, потому что я ехал в машине без валика. Я уже принял таблетку, завтра все пройдет.