На следующее утро его первой мыслью было: сегодня вторник, прошло два месяца с того дня, как он узнал диагноз. Тогда он отмерил себе двенадцать недель. Осталось четыре. Месяц.

За ночь созрел ответ на один вопрос: он расскажет Улле об отце. Она должна знать, что тот ее любил. Должна усвоить и внушить Давиду, что в любовь можно верить.

Второй вопрос – заезжать ли на ферму – оставался открытым, пока он собирал вещи, завтракал, расплачивался за номер и садился в машину. Теперь нужно было решить: либо он едет налево в направлении Кирхбостеля, либо направо к автомагистрали. Он поехал налево.

Дом, один из ранних образцов фахверковой архитектуры, стоял у въезда в деревню. На фото семидесятых годов он еще гордо красовался цветными ребрами каркаса и соломенной крышей, но потом безжалостный ремонт лишил его лица. Мартин припарковался у бокового входа, не увидел никого ни в прихожей, ни в хлеву и прошел на кухню.

– Чего ты приехал?

Старуха была одна и мыла посуду.

– Поговорить с вами. Где твоя дочь?

– Он хочет с нами поговорить! – произнесла она, покачав головой и не прерывая своего занятия. – Ее нет.

Она домыла посуду, вытерла руки и повернулась к нему:

– Ну садись.

Достав из буфета бутылку водки и две рюмки, она поставила их на стол, покрытый клетчатой клеенкой. Села напротив, налила водки, придвинула к нему рюмку и подняла свою:

– Твое здоровье.

Они выпили, выжидающе посмотрели друг на друга.

– Я знаю, как многим Улла вам обязана. И я тоже – лучшей жены я себе и представить не могу. Давид мог бы…

– Короче! В чем дело? Ты же приехал не для того, чтобы болтать всякую ерунду.

– Я долго не замечал, как Улла страдает оттого, что рано лишилась отца. Она считает, что он не любил ее, потому что не видел в ней ничего особенного, ничего, заслуживающего любви, что ее нельзя любить, и эта травма…

Он умолк.

– Я знаю, что такое травма. А теперь слушай меня внимательно. Эта тема закрыта раз и навсегда. Я ничего не хочу слышать об этом, и моя дочь ничего не хочет слышать об этом, и Улла тоже. Отец – это хорошо, но лучше без отца, чем с плохим отцом.

– Улла как раз хочет побольше узнать о своем отце и узнает. А потом потребует от вас объяснений. И я прошу вас понять, что Улла…

– Что́ Улла узнает о своем отце? От кого?

– Она узнает, что он до самой смерти любил ее и тосковал по ней, что нет никаких оснований верить, будто он и в самом деле позарился на свою дочь. Она узнает, что он вынужден был принять ваши условия, потому что не видел другого выхода, что вы… А почему вам, собственно, так хотелось… почему твоей дочери так хотелось избавиться от него?

– Все было по закону. У меня есть бумага с подписями – его, нашими и судьи. Он не видел другого выхода? В этом я даже не сомневаюсь. Он вообще ничего не видел, пока ему не покажут другие. Он был слишком мягкий, а жизнь таких не любит. Он так и остался ребенком, а кто всю жизнь остается ребенком, тот для всех обуза. – Ее голос стал резче. – От кого ты все это узнал?

– От женщины, с которой он прожил последние годы жизни. В одной из соседних деревень. Улла захотела увидеть отца, я стал его разыскивать и нашел эту женщину.

– Я слышала, она из социальной службы. Ему как раз нужна была нянька. А у нас тут не социальная служба. – Она посмотрела на него, не то разочарованно, не то презрительно. – И ты из той же породы.

Мартин не стал спрашивать, из какой именно породы.

– Попробуйте понять Уллу: ей не хватало отца и будет приятно узнать, что он ее любил.

– Не хватало отца… Мой отец погиб на войне. Что был, что не был… И моя дочь может радоваться, что росла без отца. В нашей семье женщинам не везло на мужчин. – Она еще раз наполнила рюмки. – У тебя все?

Он кивнул.

Она подняла рюмку и снова поставила:

– Ты плохо выглядишь. Рак?

Он рассмеялся:

– Ты всегда была умной злюкой.

Они выпили. Мартин встал и пошел к выходу. Уже взявшись за дверную ручку, он обернулся. Старуха сидела за столом, все еще держа рюмку в руке, и смотрела на него. Мартин кивнул ей. Она приподняла руку в знак прощания.