Не доезжая до Кирхбостеля, он свернул на полевую дорогу, остановился и вышел из машины. Все вокруг сияло и зеленело, перед ним расстилались поля, за ними темнел лес. Небо было голубое. А воздух! Теплый, но не по-летнему горячий, а проникнутый свежестью, волнующий, как ласка. Он прошел несколько шагов, радуясь желтизне одуванчиков, любви Эгона Форка к Улле, предвкушая радость Уллы от содержимого коробки. Потом пошел энергичнее, радуясь крепости своих ног. До леса было рукой подать, он уже слышал щебет птиц в кронах деревьев.

Когда на него вдруг навалилась усталость, он подумал: нет, не сейчас, только не сейчас, когда он чувствует в себе столько жизни, радуется окружающей красоте и наслаждается весной. К тому же ему еще нужно решить, навестить ли мать и бабушку Уллы на ферме. Он обернулся; нет, до машины ему уже не добраться. Он двинулся дальше в надежде найти в лесу подходящее место и полежать на листве. С трудом дотащившись до первого дерева, он сел на землю и прислонился спиной к стволу.

В этой же позе он и проснулся через пару часов. Ему было холодно, спину ломило. Тяжело поднявшись на ноги и преодолевая слабость, он потащился обратно. Ни о каком визите на ферму в этот день не могло быть и речи. В Вальсроде он остановился в гостинице, приятно старомодной, в которой ключ от комнаты украшал увесистый деревянный брелок с медным номером на торце, а в гостиничном ресторанчике сидели за столиками местные жители. Он заказал жареную колбаску с картофелем и капустой и кружку местного пива.

Интересно, как отреагирует Улла, услышав его рассказ об Эгоне Форке и получив коробку и фотографию? Оставит все как есть? Вряд ли. Скорее всего, потребует объяснений от матери и бабки. Как они будут оправдываться? Сможет ли Улла их простить? Они отняли у нее отца, и это не оправдать и не объяснить одним лишь недоразумением. Может, есть смысл сначала ему самому поговорить с ними и попросить с пониманием отнестись к возмущению Уллы?

Он представил себе, как сидит с ними за кухонным столом, покрытым клетчатой клеенкой, представил их замкнутые лица и нежелание говорить на эту тему. Их лица и в самом деле похожи, или они просто казались ему одинаково замкнутыми? Бабка отличалась терпким, злым остроумием, которое ему нравилось и которого не было у матери Уллы, зато у матери он отмечал иногда замедленную, почти напевную манеру речи. Но лица их были одинаково замкнуты. Объяснять им, что, если они не попытаются понять Уллу, это может привести к разрыву, абсолютно бесполезно.

Он пока ничего не сказал Улле. Между ней, бабушкой и матерью все может остаться по-прежнему. Имеет ли он право вмешиваться? Если бы для Уллы это действительно было так важно, она бы сама попыталась разыскать отца и обратилась в сыскное агентство. Получается, что он лучше, чем она, знает, что для нее хорошо, а что плохо? Что он выступает в роли Господа Бога?

Он выпил еще одну кружку пива и еще одну, но решение не приходило. Хорошо, пусть разговор с родными Уллы не поможет – но почему он обязательно должен навредить? Что хуже – порвать с матерью и бабушкой или так ничего и не узнать о любви отца? Правда – вещь тяжелая, но ведь она лучше, чем ложь? Или они с Уллой уже давно прочно обосновались в царстве лжи? Она лжет о Петере Гундольте, он делает вид, что ничего не знает, лжет о своей поездке, Давид верит ему, Улла притворяется, что верит. Он может продолжить лгать о поездке в Мюнхен и делать вид, будто ничего не узнал, а Улла в любом случае будет и дальше обманывать его – говорить ему о важных клиентах, о праздновании своего дня рождения задним числом, о своей любви… Или она все же любит их двоих, его и Петера Гундольта? Но можно ли любить сразу двух мужчин? Возможно, она обманывает и себя тоже? А он? Он тоже обманывает себя, сидя в деревенской гостинице, ужиная жареной колбаской с картофелем и капустой и накачиваясь местным пивом, как будто ничего не произошло, как будто ему не говорили, что он скоро умрет?