Освобождая на письменном столе место для рисования, он вдруг поймал себя на мысли, что до сих пор даже не подумал об «утилизации» своих вещей. Ведь это же, наверное, тоже одно из важных дел перед смертью? Первый этап «утилизации» перед переездом в дом престарелых, а второй – перед отправлением на тот свет? Он вспомнил пустые полки и шкафы в доме деда и бабки и их вопрос, не хочет ли он что-нибудь взять себе из оставшихся вещей. Это редуцирование живого организма дома до нескольких разрозненных фрагментов, предназначенных на раздачу или на выброс, показалось ему чересчур зловещим и наполнило его сердце печалью.

Он осмотрелся в кабинете. Если сейчас вызвать букиниста, пустые полки испугают Давида; лучше пусть Улла позвонит букинисту после его смерти. Папки со страховыми и прочими договорами, финансовыми бумагами, документами по налогам и субсидиям Улле понадобятся. Его старая корреспонденция и старые рукописи пусть себе и дальше лежат в подвале. Надо только разобрать содержимое стола и решить, какие бумаги и предметы оставить, чтобы Давид когда-нибудь их обнаружил, а какие – то есть почти все – отправить в подвал или в контейнер для мусора. Его одежду Улла утилизирует после его смерти.

Умирать первым в некотором смысле удобнее: не надо обременять себя «утилизацией». Он положил на стол альбомы с начатыми рисунками, карандаши, точилку и ластик. У него не получились рот и подбородок Давида и наверняка опять ничего не получится, если он будет пытаться отразить в рисунке все, что видит в лице сына, – робость, упрямство, плутоватость и чудачество. В его глазах на рисунке была какая-то настороженность, а тонкая нижняя губа придавала лицу строгость. Форма головы, носа и подбородка его более-менее удовлетворяла, серые глаза и светлые волосы тоже. Давид в прошлый раз начал свой рисунок заново и снова наделил его большими ушами, а рот не успел дорисовать.

Когда они устроились за столом, Давид с сомнением посмотрел на оба рисунка.

– Как ты думаешь, маме понравится?

– Конечно. Я уверен. Мы вставим их в рамки, и она повесит их в мастерской.

Они принялись за дело. Давид первым перешел к раскраске рисунка, опередив Мартина на несколько секунд. Он взял темно-коричневый карандаш для волос, а Мартин светло-коричневый и желтый. Для передачи кожи им обоим понадобился светло-коричневый и красный цвет. Давид раскрасил глаза Мартина зеленым и коричневым, а Мартин обошелся простым карандашом. На этот раз он не смотрел, как продвигается работа у Давида. Наконец рисунки были готовы.

Мартин с гордостью воззрился на работу сына. Морщины – вертикальные над бровями и горизонтальные на лбу – были похожи, цвет глаз тоже, и то, что его большие уши снова свидетельствовали об умении слушать, а большой рот о словоохотливости, его вполне устраивало. Собственное изображение Давиду сначала не понравилось: голова, которая, в отличие от головы Мартина, не занимала весь лист, показалась ему слишком маленькой. Но потом он признал, что его голова меньше, потому что он сам меньше.

На следующий день они отправились за рамками, и Давид настоял на красном цвете. А потом так же решительно настоял на красных розах. Они заказали в цветочном магазине букет из сорока трех роз, за которым должны были заехать в четверг и который решили спрятать в подвале. Потом отрепетировали канон «Мы все пришли и поздравляем…»[12], которым хотели разбудить Уллу утром в пятницу. Вечером Мартин собирался приготовить любимое блюдо Уллы, и Давид заявил, что это должны быть оладьи с яблочным пюре и брусникой, но потом вынужден был признать, что это не мамино, а его любимое блюдо, и согласился на палтуса. Чем больше приготовлений к празднику они делали, тем сильнее разыгрывалась фантазия Давида. Что приготовить на завтрак? Что на обед? Как быть с праздничным тортом – испечь самим или купить? Нет, четыре больших и три маленьких свечки на торте – это неправильно, нужно, чтобы горело сорок три маленьких свечки. И обязательно красных! Они заказали в кондитерской шварцвальдский вишневый торт, потому что это, возможно, был любимый торт Уллы – во всяком случае это был любимый торт Давида – и потому что в него легко втыкать свечки. А после относительно продолжительных поисков они нашли в одном магазинчике пачку маленьких красных свечек для рождественской елки, пятьдесят штук.

Давид еще никогда так не волновался перед днем рождения Уллы и даже перед Рождеством. Может, он вспомнил про черные глаза, которые нарисовал в первый раз? О том, что его отец должен умереть? Может, испугался, что и мать тоже умрет? И теперь словно заклинал жизнь, стараясь удержать в ней мать и отца?

– Я тебя люблю, – сказал он опять, уже в постели, когда Мартин прочитал ему «Румпельштильцхен». – Я люблю вас обоих, маму и тебя.

– И мы тебя тоже любим, Давид.

Мартин достал из-под одеяла мишку и положил его под руку Давиду.