Они разбудили Уллу и поздравили песней и красными розами, позавтракали за украшенным по-праздничному столом на кухне и перешли в гостиную к шварцвальдскому торту с сорока тремя горящими свечами и к рисункам. Улла была тронута, счастлива, весела, похвалила рисунки, поблагодарила, смеялась и радовалась, пока не узнала, что Давид сегодня не идет в детский сад и что они сначала поведут ее в ботанический сад, а потом устроят пикник.

– Мне к обеду надо в мастерскую. Придет покупатель, коллекционер. Такой шанс я просто не могу упустить. В четыре буду дома, обещаю, и мы еще успеем в ботанический сад. – Она покачала головой. – Это, конечно, очень мило с вашей стороны, но я не всегда располагаю своим временем. Ты отпрашиваешь Давида из детского сада, даже не поинтересовавшись, что у меня запланировано на этот день!

Она всерьез рассердилась. Мартин извинился, Давид не понял, в чем дело, и расстроился. Потом она ушла. Давид ходил как неприкаянный вслед за Мартином, который наводил порядок на кухне, в гостиной, мыл посуду и застилал постели. Он отказался идти в детский сад, отказался от прогулки с Мартином, не хотел играть с ним в лего, его огорчение перешло в досаду. Мартин тоже разозлился на Уллу, хотя и понимал ее возмущение. У нее были основания сердиться; ему следовало посоветоваться с ней, но она явно была рада поводу выйти из себя, потому что злость заглушала ее угрызения совести. Он не поверил ей – никакого покупателя и коллекционера не было; она просто хотела провести этот день со своим любовником.

Позвонили из детективного агентства. Им удалось выяснить, что отец Уллы после ухода из семьи жил неподалеку от нее, в одной из близлежащих деревень, и умер через одиннадцать лет. Он работал в столярной мастерской, был детским тренером по гандболу в спортивном клубе и последние семь лет жил с одной женщиной в ее доме. Женщина до сих проживает по тому же адресу. Если у него есть желание, он может заехать в агентство и забрать сделанные ими фото столярной мастерской, той женщины и ее дома. Да-да, конечно, прямо сейчас, ответил Мартин, обрадовавшись, что им с Давидом будет чем заняться в ближайшие два-три часа.

Ему было стыдно, что он с такой легкостью лжет. Надо заехать в одно место и кое-что забрать, чтобы на следующей неделе отвезти другу, объяснил он Давиду. Это слишком важные документы, чтобы посылать их по почте. Речь идет об одной коммерческой сделке; другу нужно убедиться в надежности партнера, и детективное агентство собрало на него важную информацию. С такой же легкостью он наговорил бы подобных небылиц и Улле.

Они поехали на городской электричке, обозревая сверху садовые участки, парки, улицы с деревьями и дома с палисадниками.

– Все уже зеленое! – радовался Давид.

Мартин в своем мрачном настроении видел все в сером цвете, и подобно тому, как темное помещение мгновенно преображается после щелчка выключателя в лучах вспыхнувшего света, мир для Мартина после замечания Давида стал вдруг совершенно зеленым и совершенно другим. Да, весна уже наступила, все зазеленело, светило солнце. Но серый мрак в его душе не рассеивался.

Секретарша развлекала Давида, пока Мартин говорил с детективом. Тот сообщил, что расследование в принципе можно продолжить – какое положение этот человек занимал в деревне, отчего умер, оставил ли какое-нибудь наследство, кто его сожительница. Мартин разглядывал фотографии. Столярная мастерская, двор, склад, трехэтажный дом с садом и деревянной решетчатой изгородью, женщина лет шестидесяти или чуть старше, маленькая, стройная, в костюме, стоит на крыльце дома, потом открывает ключом машину; лицо сосредоточенное, неприветливое. Мартин отказался от продолжения расследования и поблагодарил за быстрое выполнение заказа.

Улла вернулась домой в пять. В ботанический сад ехать было уже поздно. Она сама очень сокрушалась по этому поводу, но в то же время радовалась продаже картины, а еще больше тому, что снова дома, с Мартином и Давидом; она так восхищалась их рисунками, шварцвальдским вишневым тортом с сорока тремя свечками, которые Давид зажег еще раз, что они забыли о своем огорчении. Мартин приготовил ужин, Давид украсил стол, они поели, поиграли в «Не сердись», посмеялись и подурачились, и Давид, усталый и довольный, уснул.

– Это последний день рождения, который мы празднуем втроем…

Они сидели рядом на диване; за окном чернела ночь, и одной свечи было достаточно, чтобы вино в бокалах искрилось, а Мартин мог видеть лицо Уллы.

– Я помню все твои дни рождения. До Давида мы всегда отмечали их где-нибудь на берегу моря или озера, а с тех пор, как он родился, празднуем дома. Поэтому я и начал готовить, – вернее, ты приучила меня к плите. Помнишь, как тебе сначала приходилось меня принуждать? – Он тихо рассмеялся. – Ты внесла в мою жизнь много нового. Кухня, сад… Я никогда не хотел иметь сад и вряд ли завел бы его. Кофе в постели перед началом дня, искусство… Ты открыла мне простую истину, что, кроме работы, есть еще жизнь. Давид… Любовь… Радость… Счастье…

Она положила ладонь на его руку.

– Годы, прожитые с тобой… я не могу себе представить лучшей жизни. Ты – подарок, за который мне постоянно хочется благодарить судьбу. Подарок неба? – Он покачал головой. – Во всяком случае, такое у меня иногда бывает чувство. Но это не небо мне подарило тебя – ты сама подарила мне себя, и я тебе за это благодарен. – (Она хотела что-то возразить.) – Погоди, – остановил он ее. – Мне надо, чтобы ты это запомнила. Я не знаю, что меня ждет, в каком я буду состоянии. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной сопровождать меня, сидеть у моей постели, заботиться обо мне. Что бы со мной ни случилось, я люблю тебя, я благодарен тебе и хочу, чтобы ты жила своей жизнью.

Она беззвучно плакала.

– Я тоже люблю тебя, Мартин. Ты не должен меня благодарить. – Она вытерла слезы. – Все, что ты говоришь, звучит как прощальная речь. Мне это не нравится. Я не хочу прощания. У меня сегодня день рождения, я хочу веселиться, хочу танцевать. Когда мы познакомились, ты еще танцевал со мной, мы даже вместе ходили на танцевальные курсы. Почему ты больше не танцуешь? Между нами образовалось какое-то безжизненное пространство… – Она испугалась собственных слов. – Я имею в виду не то, что ты… потому что ты…

Она беспомощно умолкла.

– Включи что-нибудь! Я схожу в подвал за шампанским.

Он встал, отправился в подвал, постоял перед стеллажом для вина, борясь с горечью и печалью. Потом сверху послышалась музыка, «Reptile» Эрика Клэптона, когда-то, много лет назад, любимая вещь Уллы, под которую они часто танцевали – она легко и изящно, он немного неловко. И это для нее не звучит как прощание?.. Нет, когда он возвратился наверх, она уже успела свернуть ковер и снять туфли и со смехом танцевала, маня его рукой. Он поставил бутылку на столик и присоединился к ней, на ходу вспоминая: «Степ, кросс, степ, кросс, приставка…» С каждым шагом он танцевал все увереннее, все легче. Какой чудесный день!

Какой чудесный день, подумал он еще раз, уже после того, как они потанцевали, выпили шампанского и позанимались любовью.