И все же это было его письмо к сыну. И написать его он мог только так, как написал. То, что досталось ему, Мартину, от его дедов, тоже не было предназначено и сделано для него, но перешло к нему и сопровождало его всю жизнь и много для него значило.

Дубовый письменный стол, за которым он сидел, принадлежал деду по отцовской линии. Дверцы, скрывающие выдвижные ящики, витрина с другими дверцами и открытыми ящиками; всюду резные украшения, на дверцах резьба в виде виноградных гроздьев и листьев. Он любил сидеть за этим столом, на стуле, сделанном из того же дерева и в том же стиле, а поставец для письма, за которым еще ребенком писал тот же дед, он велел переделать в конторку. От другого деда ему досталось кресло, на котором уже несколько раз меняли обивку, и карманные часы, которые он ежедневно заводил и вешал на серебряную подставку на столе. После смерти дедов никто, кроме него, не захотел взять себе эти вещи, в том числе и ночные рубахи одного из них – длинные, зимние из теплой фланели и летние из легкого полотна, – а ему они так понравились, что, когда они отслужили свое и обветшали, он заказал такие же новые. Он пользовался дедовскими почтовыми весами, в серебряном ящичке, в котором дед хранил сигареты, держал канцелярские скрепки, а рядом со столом висела написанная другом деда картина, зимний пейзаж.

Будут ли эти вещи что-нибудь значить и для Давида? Для него, Мартина, они были связаны с воспоминаниями. Ребенком он видел, как ими пользовались. Одного деда он запомнил сидящим в кресле, другого за письменным столом, взвешивающим на весах письмо, достающим из ящичка сигарету. Детской конторкой для письма при нем никто не пользовался, и в ночной рубахе дед никогда не показывался, но вещи эти тем не менее стали ему дороги.

Случай, думал он, чистая случайность, что я оба раза оказался в нужное время в доме, когда после смерти стариков наследники хотели утилизировать их вещи, которые никому были не нужны, а мне как раз пригодились. А привязался я к ним не потому, что так любил своих дедов и бабок; кого-то любил, кого-то не очень. Всем, что меня окружало и много для меня значило, я обязан случаю. И у Давида все будет так же, с этим нужно смириться. То, что я пишу для него, либо достигнет адресата, либо не достигнет.

Перед тем как забрать Давида из детского сада, он, еще сам толком не зная для чего, купил в канцелярском магазине два альбома для рисования, цветные карандаши, точилку и ластик.

– Через две недели у мамы день рождения, – сказал он Давиду, укладывая его спать. – Может, нам вместе нарисовать для нее что-нибудь?

– А что мы нарисуем?

– Еще не знаю.

– Может, что-нибудь про нас с тобой?

– Неплохая мысль. Мама точно будет рада.

Давид задумался:

– Что же нам нарисовать?

– Придумай что-нибудь.

– Я подумаю и завтра скажу тебе.

– Только маме ни слова! Пусть это будет сюрприз.