– Я начал свое бритвенное письмо, – сообщил он Улле.

– Какое письмо?.. – со смехом переспросила она.

– Я не могу оставить для Давида видео, я могу ему только написать. Что я и начал делать. Писать свое бритвенное письмо, в котором речь идет не о бритье.

Улла не стала спрашивать, что́ он написал, но одобрила его затею:

– Пиши, пиши!

Вечером Давид попросил его поискать вместе с ним в интернете лего для девочек. Беа нравятся принцессы, зверюшки и Микки Маус, и, если бы в интернете нашлось какое-нибудь подходящее лего, они с ней могли бы собрать его вдвоем. Они поискали и нашли замок с принцессой Авророй, Спящей красавицей и принцем Филиппом. Мартин не стал поднимать вопрос, какое отношение эти три персонажа имеют друг к другу, пообещал завтра купить лего, и Давид уснул вполне счастливым.

Мартин сидел у его кровати и смотрел на лицо сына, которое даже во сне светилось счастьем. Ему стало грустно. Давиду не удастся пробудить у Беа интерес к лего своей любовью; удовольствие от игры никак не связано с замком принцессы Авроры. Когда Мартин вручит сыну коробку с новым лего, тот просияет такой же счастливой улыбкой, с которой уснул, счастливый понесет ее в детский сад и распакует перед Беа. Та, еще не научившись изображать радость, с детской непосредственностью выразит свое равнодушие. Иллюзорное счастье Давида напомнило Мартину о его собственных безуспешных попытках ухаживания за девочками в юные годы – о шахматных фигурах, которые он смастерил для Софи из гаек и болтов, о музыке, которую он записал для Дагмар, о календаре, который сделал для Анны из собственных фотоснимков, рисунков и текстов, – с тем же радостным усердием, с тем же радостным ожиданием, с которым позже показывал подружкам свои любимые фильмы, давал любимые книги. Разочарование – неотъемлемая часть жизни, горькая чаша, которая не минует и Давида. Но Мартину хотелось, чтобы она миновала его, хотелось избавить сына от разочарования и вообще от печального опыта тщетности поступков и усилий, приготовленного для него жизнью.

На следующий день утром он снова сел за письменный стол.

Любовь несправедлива. Ты можешь быть прекрасным человеком, ты можешь идеально подходить той, которую любишь, ты можешь проявлять небывалую чуткость и фантазию, ухаживая за ней, ваша совместная жизнь может быть идеальной, а ее, возможно, все равно потянет к другому, который любит ее вполсердца и обращается с ней по-свински. То, что любовь несправедлива, – настолько очевидный факт, что никому и в голову не придет упрекать родителей в том, что матери дороже один ребенок, а отцу – другой, хотя они должны и хотят любить своих детей одинаково; или удивляться тому, что кто-то любит французское вино, кто-то – английскую литературу, а кто-то – фуфу или клезмер[3].

И Бог любит так же? Тогда понятно, почему одни без всякой видимой причины живут хорошо, а другие плохо; причем часто хорошо живут плохие люди, а плохо – хорошие. Любовь Божия подобна любви человеческой: она так же необъяснима, так же несправедлива. Если верить Библии, Бог питал к еврейскому народу особую любовь, а евреям веками жилось особенно плохо. Даже «особую» любовь Бога трудно назвать любовью.

То, что любовь несправедлива, не означает, что любовь и справедливость никак не связаны друг с другом. Однажды ты, возможно, удивишься – как и я то и дело удивляюсь, – узнав, что справедливость приобретает значение именно на фоне любви; кто не пьет французское вино, тот обыватель, кто не читает английскую литературу, тот невежда, а кто ненавидит фуфу или клезмерскую музыку, рискует получить клеймо расиста или антисемита. Справедливость запрещает родителям обделять вниманием и заботой детей, к которым они не испытывают особой привязанности, а женщине, которая пренебрегает тобой, унижать тебя без нужды. Бог, которого мы представляем себе справедливым Богом, обходится без справедливости даже в такой форме.

Тебе скажут: справедливость – понятие сложное, и это верно, но в то же время неверно. Каждому свое – вот общепринятая формула справедливости, и если нет существенной причины, почему «свое» одного человека должно отличаться от «своего» другого, они равнозначны. Если дети одинаково нуждаются в заботе, они заслуживают одинаковую заботу, если они одинаково дерзки – одинаковое порицание. Нет существенной причины обращаться с ними по-разному или назначать людям разную плату за один и тот же труд.

То, что вчера было существенной причиной, сегодня уже не является таковой. Обусловленные природой отношения полов перестали быть существенной причиной, побуждающей хуже относиться к мужчинам, которые любят мужчин, чем к мужчинам, которые любят женщин; сегодня мы знаем, что в природе существует и то и другое. То, что для одних является существенной причиной, для других таковой не является. Одни считают, что иностранцы имеют такое же право жить в Германии, как немцы, другие видят в национальности существенную причину для оправдания социального неравенства.

Одинаковое требует одинакового подхода, неодинаковое – дифференцированного. Когда ты в детском саду ударил Бена, который толкал и пинал тебя и Беа, воспитательница хотела отнестись к вам с Беном одинаково; ты должен был извиниться перед ним, а он перед тобой. Ты отказался, потому что она обошлась с тобой как с ребенком, который ударил другого без причины, а не в целях самозащиты. Она поступила несправедливо; ей следовало учесть эту разницу и по-другому себя вести.

Разобраться в причинах не всегда удается. Поэтому добиться справедливости бывает сложно. Но Бог должен понимать причины и устранять сложности. В том, что со справедливостью у Него дело обстоит так же неважно, как и с любовью, виновата не справедливость…

Мартин пробежал глазами написанное. Сколько лет будет Давиду, когда он прочтет это письмо? Если вообще прочтет – генеральные уборки и переезды не способствуют сохранению старых бумаг. На детский вопрос о Боге Мартин не дал детского ответа. Ответил ли он на вопрос школьника, студента? Для кого он вообще все это писал? Для Давида? Он оглянулся назад, на свою жизнь, и у него появилось ощущение, что он всегда писал только для самого себя – свои статьи, даже свои учебники. Формулируя мысль, научный вывод, стремясь облечь идею в определенную форму, придать ей убедительность и красоту, он искал себя, убежище для себя. Это было бегство от жизни, попытка абстрагироваться от жизни, а сейчас это была попытка абстрагироваться от смерти. Даже письмо к Давиду он писал для себя.