Они больше не говорят о Уилле. Когда Эмма приходит в себя, Бетти пристально смотрит на нее и произносит:

– Все остальное может подождать, – после чего предлагает Эмме хорошенько отмокнуть в ванне, пока она, Бетти, наведет порядок в номере, застелет кровать и закажет какой-нибудь еды.

Тем временем Бетти вводит Эмму в курс последних новостей из садового центра. Итак, она очень рада, что ей удалось уговорить сестру приехать, чтобы помочь Лесу в отсутствие жены.

– Ну что там греха таить, сестре все равно особо нечего делать. Ей только полезно ради разнообразия немного испачкать руки, – почти ликующе произносит Бетти.

Эмма выходит из ванной; Бетти уже успела снять темно-бордовый анорак, скрывавший, как оказалось, желтый джемпер с кроликами, который, как она когда-то говорила, следовало носить лишь весной, из чего Эмма делает вывод, что Бетти одевалась впопыхах, и снова начинает извиняться за причиненное беспокойство.

Бетти суетится, беспрерывно болтая, и Эмма с удивлением понимает, каково это, когда за тобой ухаживает мать. Она хочет заверить Бетти, что та вполне устраивает ее в роли подруги, а не временно исполняющей обязанности матери, но, пока Бетти развешивает брошенную одежду и собирает грязные стаканы, до Эммы внезапно доходит, что она безумно благодарна Бетти за обе эти роли.

Около восьми вечера Бетти собирается возвращаться к Клем, у которой она остановилась.

– Я приду завтра, – заявляет она. – Будь готова к десяти утра.

Эмма бросает на Бетти удивленный взгляд, но та больше ничего не говорит.

Эмма могла ожидать чего угодно, но только не того, что Бетти решит покататься на лодке.

Дождь прекратился, и солнце робко выглядывает из-за облаков. Темно-бордовый анорак лежит на дне их маленькой гребной лодки. Бетти поправляет рукава толстовки с принтом в виде ласточек в полете и берется за весла. Она уверяет, будто хорошо знает, что делает, и велит Эмме сидеть спокойно. К удивлению Эммы, Бетти и вправду знает. Она работает веслами с минимальным напряжением и максимальной эффективностью.

По мере удаления от деловой части города в просветах между домами начинают мелькать поля. Берега реки – это ковер из фиолетового вербейника и белой валерианы, и с того места, где сидит Эмма, ей кажется, будто пасущиеся коровы утопают в луговых цветах. Легкий ветерок над водой приносит цветочные запахи с нотками зелени. Эмма размышляет о витающих в цветочных магазинах ароматах и в очередной раз задумывается о том, способны ли духи хотя бы отдаленно их передать.

– Где ты научилась так грести? – Эмма, дыша полной грудью, рассеянно проводит рукой по воде.

– Мой первый бойфренд приехал в Дербишир из Северного Уэльса. Он очень скучал по морю, поэтому мы часто катались на лодке по водохранилищу. Вот он меня и научил. Боже мой, это было давным-давно! Вся штука в том, моя дорогая, что в те дни мало куда можно было пойти, если у тебя туго с деньгами. Он не мог позволить себе походы в кино, а меня не прельщала перспектива зависать на автобусной остановке или на железнодорожной насыпи. Взять напрокат лодку стоило недорого, и там мы могли хотя бы немного побыть наедине. И он научил меня грести, помимо всего прочего. – Эмма удивленно поднимает на Бетти глаза, и та, выразительно вскинув брови, поясняет: – Он научил меня делать самокрутки и пускать дым колечками.

Задумчиво наблюдая за тем, как Бетти гребет, Эмма вспоминает об одной интересной вещи, которую недавно прочла.

– На «Титанике» была стюардесса, не помню ее имени. Так вот, она приехала из Австралии, где какое-то время жила в семье фермеров на берегу реки Муррей, и там ее научили грести. Во время кораблекрушения она сумела сесть в одну из спасательных шлюпок и, вероятно, тоже гребла, поскольку, добравшись до Америки, сразу поспешила вернуться в Австралию, чтобы поблагодарить тех самых фермеров. Она сказала, что умение грести спасло ей жизнь.

– Ты по-прежнему собираешься писать книгу? – Бетти поднимает весла, и лодка свободно дрейфует по течению.

Эмма понимает, что не может ответить на этот вопрос. У нее пока даже нет четкого представления о том, какого рода книгу она может написать.

– Мне только интересно: ты все это затеяла, потому что нуждалась… – неуверенно начинает Бетти, – я точно не знаю, в чем именно… Но когда я думаю о том, сколько негатива ты так долго держала в себе и каково тебе было… Ничего удивительного, что ты решила переключиться на что-то другое, и действительно, чему тут удивляться? Не то чтобы это было неинтересно, а что касается твоих слов вчера вечером, будто этот квест, или как там еще его называет Тамас, является ужасной глупостью, тут я вынуждена с тобой не согласиться… – Бетти замолкает, и Эмма, потерявшая нить ее рассуждений, даже рада, когда Бетти возвращается к вчерашнему разговору и спрашивает: – Ты вроде обмолвилась, что за все это время никому не рассказывала о Уилле? – (Эмма качает головой.) – Даже своей маме? Ты говорила, она еще жива.

– Ой, ты просто не видела моей матери, – кривится Эмма. – Не думаю, что у нас достаточно времени, чтобы ее обсуждать.

– Тогда в другой раз? – предлагает Бетти.

– В другой раз. – Заметив, что Бетти гребет к берегу, Эмма догадывается, что та, вероятно, устала. – Может, немного передохнешь? а если хочешь, чтобы я села на весла, то я с удовольствием тебя сменю.

– Нет, давай лучше остановимся ненадолго, – говорит Бетти, когда лодка утыкается в песок рядом с плакучей ивой.

Перегнувшись через борт, Эмма хватается за корень и подтягивает лодку. Бетти убирает весла, берет анорак, достает из внутреннего кармана термос и начинает откручивать крышку.

Эмма смотрит на Бетти и внезапно ловит себя на том, что готова выплеснуть тревожные мысли, посещающие ее в четыре утра, и все страхи, которые терзают мозг бессонными ночами. Она предпочла бы говорить на итальянском, но, посмотрев на Бетти, с ее кудряшками, старомодными очками и отглаженными джинсами, понимает, что должна найти в себе силы говорить на английском.

– Иногда мне кажется, если бы я знала о той любовной интрижке, то могла бы спасти Уилла. Когда у него случился сердечный приступ, я сделала ему искусственное дыхание и… Ну… быть может, мне следовало энергичнее нажимать ему на грудь, чтобы заставить сердце снова биться. Говорят, ярость придает человеку сил. Думаю, я могла бы вернуть его к жизни, удержать возле себя, чтобы спросить: почему? – Эмма замолкает, а потом шепчет: – Бетти, я ругаю себя за то, что сделала недостаточно.

Бетти успокаивающе цокает языком:

– Не сомневаюсь, ты сделала все, что могла. В нашем садовом центре я отвечаю за оказание первой помощи, и на всех курсах нам объясняли, что искусственное дыхание – вещь, конечно, хорошая, но дефибриллятор – это совсем другое дело.

– Они приехали очень быстро, и у них было с собой все необходимое оборудование.

– Ну тогда ты сделала все, что в твоих силах.

Эмма кивает. Итак, она действительно не могла спасти мужа. Ноги внезапно становятся ватными; хорошо, что она сейчас сидит. Но почему она до сих пор держала все это в себе?

– А как ты узнала о его любовной интрижке? – протягивая Эмме кофе, спрашивает Бетти.

– После смерти Уилла с его работы мне прислали коробку с вещами из его кабинета. Я постоянно откладывала разборку той самой коробки, но после Рождества решила, что надо себя заставить. – Эмма поднимает глаза к небу. – Я захотела заняться чем-то практическим, так как до этого старательно избегала всего, что может причинить мне боль, и чувствовала себя виноватой. – Эмма качает головой. – А ведь я чуть было не выбросила вещи Уилла в мусорное ведро. Но потом подумала, что Уилл хотел бы, чтобы я рассортировала его бумаги для вторичной переработки. – Она задумчиво смотрит на плывущие над головой облака, уже в который раз заново переживая тот роковой момент.

– А что было в коробке? – спрашивает Бетти.

– Второй телефон. Я думала, телефон принадлежит кому-то другому, и включила его, чтобы найти имя владельца. Именно тогда я и обнаружила сообщения, которыми он обменивался с одной из коллег.

Слова… мешанина из слов… написанных слов. И осознание страшной правды, когда слова эти выстроились в фразы. Фразы, которые она до сих пор ощущает, как стигмы на коже.

– А ты ее знала?

Эмма качает головой:

– Она пришла на его похороны. Блондинка, привлекательная этакой бледной аристократической красотой. Помню, я еще тогда подумала: как приятно, что коллеги Уилла так сильно скорбят по нему. – Эмма презрительно фыркает. – Ее тогда утешал один из партнеров. Неужели они знали?! Неужели все они знали?

– Или, возможно, она просто сразу перешла к следующему мужчине, – замечает Бетти, и Эмме нравится ее злой сарказм. – И эта связь продолжалась, пока он?.. – Бетти не заканчивает вопроса.

– Нет, все закончилось примерно за восемнадцать месяцев до его смерти.

– А как долго они были любовниками? – спрашивает Бетти. – Ты выяснила?

– Я с ней встретилась. – Эмма тяжело сглатывает; Бетти не скрывает своего удивления. – Однажды, когда я оказалась не в силах продолжать строить догадки, прокручивая в голове самые разные сценарии, я подумала: а почему бы мне не спросить ее лично?

– И она согласилась?

– По-моему, она даже почувствовала облегчение. Она сказала, что много месяцев ждала моего звонка.

– А что было дальше?

– Мы встретились за чашкой кофе в «Старбаксе». Все выглядело… таким прозаичным. Я смотрела по сторонам и думала, что здесь наверняка есть те, кто тоже изменяет жене или мужу. – Она вздыхает. – Все так предсказуемо… Она была, возможно, лет на десять моложе Уилла. Юристка из его команды. Столь тривиально и прозаично. А я сидела и думала: вот я сижу в «Старбаксе» в среду утром и мечтаю кого-нибудь убить. И впрямь весьма прозаично.

– По-моему, ты проявила удивительное мужество, встретившись с ней, – говорит Бетти, указав на нетронутый кофе в руке Эмме. – Выпей, дорогая. Это тебя согреет.

Эмма не заметила, что дрожит мелкой дрожью. Она делает маленький глоток кофе.

– Было это мужеством или форменной глупостью? – Она вздыхает, вспоминая ту блондинку с бледными глазами. – Она нервничала даже больше меня, отчего казалась еще моложе. – Эмма вспоминает, как девушка робела и буквально на глазах теряла самообладание. – И мне вдруг стало жаль женщину, которую я хотела убить. Такое уж мое везение! – Эмма безуспешно пытается рассмеяться.

– И как долго это продолжалось?

– Пять месяцев или около того. Они были вместе на конференции. Все так предсказуемо. – Голос Эммы становится хриплым, и она чувствует, что у нее болит горло. – Она сказала, Уилл первым положил конец их отношениям, а потом начала распространяться о том, как сильно он меня любил. – В душе Эммы вновь вспыхивает уснувшая ярость, и она вспоминает подснежники, которые выдергивала в промокшем от дождя саду. – И в этот самый момент, если бы в кафе на столе вместо дурацких деревянных штучек лежал бы настоящий нож, я, наверное, всадила бы его в разлучницу. – Эмма уже трясется всем телом. – Уилл разговаривал с ней обо мне, рассказывал ей о нас!

Она хочет объяснить Бетти самое главное: это предательство было гораздо страшнее того, что муж трахался с другой женщиной.

– Бетти, совместная жизнь с Уиллом стала своего рода поворотным моментом. Вокруг был большой мир с другими людьми, и, доверившись Уиллу, я стала частью этого мира. – Эмма поднимает на Бетти глаза. – И для меня реально все изменилось. Уилл был прав. Мы делали то, что и все нормальные пары: встречались с друзьями, гуляли, ходили в рестораны. С Уиллом я становилась храброй. Я чувствовала себя так, словно мне море по колено… нужно было лишь верить в нас… – Она больше не в состоянии продолжать и лишь с благодарностью шепчет: – Какое счастье открыть кому-то душу! Мне кажется, я схожу с ума.

– И в этом нет ничего удивительного, черт побери! – Гнев Бетти заполняет лодку и переливается через край.

Возможно, все дело в неожиданной вспышке ярости или в исходящем от Бетти тепле, но тугая пружина в душе Эммы внезапно ослабевает, и она чувствует, как сопереживание старшей подруги просачивается сквозь затвердевший многослойный кокон, в котором Эмма прятала свою боль.

Эмма хватается за борта лодки, чтобы прийти в себя.

– Бетти, я иногда думаю о той девушке и задаю себе вопрос: если бы Уилл тогда ушел от меня к ней, смогла бы она родить ему ребенка? Мальчика с торчащими ушами и черными волосами, в жилах которого текла бы кровь Уилла? Узнала бы я этого ребенка, если бы встретила его в парке или увидела бы, как он проезжает мимо на велосипеде? – Эмма представляет себе мальчугана, который как сумасшедший крутит педали. – Любил бы он, подобно его отцу, отпускать глупые шутки? Захотел бы научиться играть на барабане, несмотря на полное отсутствие слуха? И бегал ли он, как когда-то Уилл, так, словно реально надеялся дотянуться до горизонта? – Бетти пытается что-то сказать, но Эмма ее останавливает, поскольку хочет высказаться до конца. – Бетти, все дело в том, что я не могу иметь детей, а из Уилла вышел бы чудесный отец. Он бы с разбега шагнул в отцовство. Я уверена. Это так несправедливо, что он ушел, не оставив после себя ничего на этой земле. И когда я не в силах во всем этом разобраться, я просто смотрю на цветы и наблюдаю за тем, как они растут, увядают и вновь расцветают. Даже простенькая маргаритка. Но если даже они на это способны, то почему я не могу?

– О, дорогая! – Голос Бетти срывается от рыданий. – Ты не должна так думать. У тебя только одна жизнь, и ты хорошо ее прожила и многого сумела достичь. Твой муж наверняка очень любил тебя. – Она нежно похлопывает Эмму по руке. – Конечно любил. Мужчины иногда бывают такими непроходимыми идиотами. – Голос Бетти снова становится сердитым, и Эмма вспоминает странную вспышку ярости Роберто из тапас-бара. – Только подумай о том, какие перед тобой открываются перспективы! Ты уже стала флористкой, а еще собираешься написать книгу…

– Ты действительно веришь, что у меня получится? На самом деле я еще не продумала до конца идею своей книги и пока не нашла человека, которого ищу.

Эмма едва не сказала «людей, которых ищу». У нее в голове возникает образ Медсестры и какая-то смутная фигура, скрытая цветами. Так кого конкретно она все-таки ищет?

Бетти наливает им еще кофе, после чего разворачивает лодку и медленно гребет обратно. Впрочем, через какое-то время молчание начинает ее утомлять, и вскоре вопрос уже следует за вопросом, и обратный путь начинает напоминать их поездку в Стамфорд.

Сперва это несколько напрягает: круг вопросов, интересующих Бетти, похоже, ограничивается семейной жизнью Эммы. Но Бетти проявляет удивительную деликатность, в основном расспрашивая о мелких деталях: какие книги любил Уилл, где они проводили каникулы, какую предпочитали еду. Эмма извлекает отдельные, казалось бы, незначительные воспоминания – кусочки головоломки их супружеской жизни – и внезапно находит успокоение в изучении этих разрозненных, крошечных фрагментов. Каждый из них, взятый по отдельности, имеет для нее больший смысл, чем вся правда о неверности Уилла.

Эмма смотрит на сидящую на веслах женщину и думает о том, как сильно недооценила ее при первой встрече. А затем с улыбкой вспоминает собеседование, во время которого говорила сплошными клише: быть может, именно поэтому Лес и принял ее на работу.

Итак, она терпеливо продолжает отвечать на вопросы Бетти. Навряд ли расспросы о Уилле способны повернуть ключ в волшебной двери, но, возможно, они смазывают маслом замок.

Когда они подплывают к лодочной станции, Эмма наклоняется к Бетти:

– Бетти, надеюсь, я тебя не нервирую? По крайней мере, не сейчас?

– Нет, – отвечает Бетти. – Дорогая, ты вообще никогда меня не нервируешь, хотя иногда и бываешь слишком замкнутой, а я не всегда умею держать рот на замке.

– А что по этому поводу говорит Лес? – любопытствует Эмма.

– Ой, ты же знаешь Леса… – Бетти на секунду замолкает. – Он говорит: «В тихом омуте черти водятся».

Они переглядываются и дружно начинают хохотать, раскачивая лодку.