Вайолет боится, что не сможет найти утешения в таком большом мире. День за днем она видит лишь окружающую ее безбрежную ширь океана. Она словно оказывается в сказке о великанах, которую рассказывал ей отец. Она еще никогда не чувствовала себя такой маленькой.

Там, дома, мальчики вечно ссорились из-за того, кто из них самый большой, ругались и толкались из-за нескольких дюймов и половинок дюйма. Иногда перевес достигался за счет втянутого живота. И вот теперь она спрашивает себя, как измерить тот огромный мир, в котором ей пришлось поселиться.

Она уже раньше пересекала океан, само собой, во время поездки из Аргентины в Англию, но не помнит, чтобы во время плавания хоть на минуту задумывалась о длине пути, который предстояло проделать. Впрочем, тогда весь ее мир был ограничен приказами матери: «Возьми сестру и покажи ей, где туалет», «Проследи за тем, чтобы мальчики не приближались к коту этой дамы», «Не забредай слишком далеко». Мир на борту судна по-прежнему ограничен определенными правилами – куда можно и куда нельзя ходить стюардессам, – но впервые в жизни ей кажется, будто она идет с поднятой головой, жадно вбирая в себя все, что ее окружает.

Но как все это измерить? Сосчитать, сколько миль? Или сколько волн в океане? Или сколько дельфинов?

Когда она ночью стоит на палубе, то невольно гадает, можно ли сосчитать звезды в этом бескрайнем пространстве над головой.

Большой Барбадосец предлагает небольшую подсказку. Он говорит: океан – это некое общее число капель воды, подобным каплям дождя, которые иногда по утрам стекают из иллюминатора. Без этих капель нет океана. Она думает о том дне, когда направлялась к своему судну, концентрируясь на мелких деталях, которые укладывались в голове. Она думает, что Большой Барбадосец, должно быть, прав, поэтому снова смотрит на судно, по-прежнему с высоко поднятой головой, но уже другими глазами. Без многих тысяч мелких металлических заклепок наверняка не было бы массивного корпуса. Без каждого отдельного лепестка не было бы множества роз в золотой вазе, украшающей капитанский стол. А без каждого шелкового стежка не было бы радующего взор пассажиров тридцатифутового гобелена над парадной лестницей.

Вайолет утешает мысль, что подобные мелочи имеют значение. Ведь если все дело в этом, тогда, быть может, и для нее найдется место в новом мире.