Эмма лежит на кровати в отеле и замечает, как в номере постепенно становится светлее. Предыдущей ночью она задернула только одну штору, потому что на вторую уже не хватило сил.

Все силы ушли на представление, устроенное на ресепшене. Она с трудом поднялась по ступенькам к входной двери отеля, поговорила с администратором, забронировала номер еще на несколько ночей и объяснила, что работает и не хочет, чтобы ее беспокоили. И даже сумела улыбнуться.

Она понимает, что еще очень рано: вероятно, только шесть утра. Она не знает, где ее телефон, и не имеет ни малейшего желания его искать. Оттуда, где она лежит, свернувшись калачиком под одеялом, окна не видно – виден лишь падающий на льняную штору свет занимающегося дня. На шторе принт в виде белых и серых тюльпанов, которые кажутся грязными и безжизненными.

Эмма закрывает глаза и снова засыпает.

Когда включенные уличные фонари окрашивают тюльпаны в бледно-оранжевый цвет, она встает и наполняет ванну, двигаясь медленно и осторожно, так как каждый шаг дается ей с огромным трудом. Она лежит в ванне и смотрит на свои ноги, думая о том, какими они станут, когда она состарится. Кожа, покрасневшая от вчерашнего солнца и горячей воды, по-прежнему кажется молодой, но вот кости словно принадлежат совсем другой, первобытной женщине. Ей снова хочется свернуться калачиком и заснуть прямо здесь, в ванне, но остывшая вода и жесткие края ванны гонят ее обратно в кровать.

Она просыпается и, увидев те же самые шторы и тот же самый серый свет, спрашивает себя, а не был ли вчерашний день просто тяжелым сном. У нее болит голова, ноет все тело, и она сомневается, что парацетамол или даже врач сможет ей помочь.

Она заказывает завтрак, который ей не нужен, чтобы избежать домыслов персонала и, возможно, прихода полиции. Скармливает круассан голубям, сидящим на подоконнике, но пьет принесенный кофе с неким чувством, смутно похожим на удовольствие. Ее телефон разрядился, но она даже не пытается найти зарядное устройство. Она не хочет знать, который час, не хочет покидать чистилище, в котором оказалась заперта. Мысли ходили по кругу много дней, недель и месяцев, она пережила всю гамму эмоций: от неверия до ярости, от отчаяния до скорби, и все эти чувства всегда возвращали ее назад, измученную и опустошенную, к тому, с чего она начинала.

Почему Уилл завел роман на стороне?

Было время, когда она могла поклясться в том, что у нее счастливый брак, поскольку ни секунды не сомневалась, что в противном случае сразу об этом узнала бы. Или, по крайней мере, оглядываясь назад, распознала бы любые имеющиеся знаки. Сейчас она сама удивляется своей наивности.

Но ведь они действительно были счастливы. Разве нет?

Эмма обрывает эту мысль прежде, чем та станет подталкивать другие, аналогичные мысли к краю обрыва. Единственный путь оттуда – лишь вниз. Неужели она сама во всем виновата? Может, она уделяла Уиллу мало внимания? Может, с ней что-то было не так – было что-то такое, крайне непривлекательное? Может, мать говорила правду?

Чтобы обуздать свои мысли, Эмма сидит возле открытого окна, запустив руки в волосы и вдавив большие пальцы в пульсирующую шею.

Вернувшись в постель, она сворачивается калачиком. Когда внезапный ливень начинает барабанить в окно, звук этот приносит ей некоторое облегчение, но затем в комнату проникает металлический запах дождя, и Эмма снова переносится в холодный сад в конце декабря, в тот день, когда она обнаружила, что у Уилла роман. Она снова стоит на коленях в грязи под ледяным дождем, сжимая в руках вырванные из замерзшей земли подснежники.

На третий день звонок телефона в номере обрушивается на нее, словно звук пневматической дрели. Она садится на кровати, обняв себя за колени, и смотрит на телефонный аппарат. Несколько минут спустя слышится осторожный стук в дверь. Когда из-под двери выползает листок бумаги, Эмма понимает, что почти не дышит. Записка от Роберто. Он интересуется, все ли у нее в порядке. Он также написал номер своего мобильного телефона.

Она включает телевизор, чтобы повысить уровень шума в комнате. Если телефон зазвонит снова, она не ответит, но ей нужно создать акустический фон, чтобы демпировать трель звонка.

На канале ITV3 сезон Агаты Кристи, и Эмма садится перед экраном с чипсами и маленькой бутылочкой красного вина. Она только что обнаружила в шкафу мини-бар и теперь собирается потрудиться над его содержимым. Что, похоже, будет предпочтительнее общения с людьми из обслуживания номеров. Она обкладывается подушками, включая подушки с кресла, и в результате оказывается в маленьком коконе, устроенном в постели. Интересно, что думала Агата Кристи, когда укрылась от мира в отеле в Харрогите?

Мисс Марпл лучше других знает, что цветы могут тебя убить. Ее подруга Долли Бантри, возможно, и упустила ключи к разгадке, однако Джейн Марпл замечает, что в листья шалфея, которым фаршируют утку, были добавлены листья наперстянки, содержащие ядовитый дигиталис. Сэр Эмброуз наверняка рассчитывал, что это сойдет ему с рук. Но мисс Марпл и Эмма знают, что он сделал.

На сей раз стук в дверь становится настойчивее.

– Эмма, ты здесь? – (Она сразу узнает голос и через секунду выключает звук телевизора.) – Эмма? – Голос звучит крайне обеспокоенно.

Поборов искушение притаиться, Эмма откидывает одеяло.

В коридоре стоит Бетти, ее очки запотели от внезапного перепада температур. На ней темно-бордовый анорак, и Эмме хочется узнать, джемпер с какими животными прячется под анораком. В руках у Бетти старомодный чемодан вроде тех, что, наверное, существуют лишь в фильмах по романам Агаты Кристи.

– Эмма, дорогая, ты что, заболела? Мы с Лесом ужасно волновались, когда ты не появилась ни вчера, ни сегодня. Я сказала: «Это совсем не похоже на нее». И Лес согласился. Он сказал: «Она всегда приходит сюда раньше времени. Кто рано встает, тому Бог подает. Вот такая она, наша Эмма». А потом я получила цветы, и, моя дорогая, они были такими красивыми, и – ах! – они так дивно пахли, и они смотрятся идеально на комоде рядом с белым и синим фарфором. Я уж и не припомню, когда в последний раз мне присылали цветы. В твоем сообщении ничего не говорилось, что ты не вернешься, поэтому я позвонила Клем, и она сказала, что не видела тебя после твоего визита, однако она знала название отеля, в котором ты остановилась, но, когда она позвонила, ты не ответила, тем не менее ей подтвердили, что ты по-прежнему здесь. На звонки на мобильный ты тоже не отвечала, впрочем, надеюсь, ты и без меня это знаешь, хотя я и распинаюсь перед тобой, как последняя дура. Вот Лес и предложил мне поехать самой, так как мы переживали, не попала ли ты в аварию или – упаси господи! – не заболела ли. Ведь нет никакого смысла отрицать, что с тобой что-то происходит… – Бетти перекладывает чемодан в другую руку; Эмма собирается что-то сказать, но Бетти ее перебивает: – И ты можешь велеть мне не совать нос в чужие дела, но только круглый дурак не увидит, что ты несешь на плечах тяжесть всего мира, а как сказал Лес: «Бетти, горе на двоих – это полгоря», и знаешь что? я подумала: он совершенно прав. Он, может, много и не говорит, мой Лес, но он умеет ухватить самую суть…

Эмма хватается за ручку чемодана и, втащив его вместе с Бетти в номер, закрывает за ней дверь. Бетти удивленно моргает, ставит чемодан на пол и, практически не сделав паузы, продолжает:

– Итак, я в любом случае не хотела брать фургон, потому что Лесу нужно было доставить на другой конец города кое-какие плиты, клен и красивый лимонный клематис, поэтому я посмотрела расписание поездов и автобусов, и это вообще оказалось несложным, как только я сориентировалась, и с парочкой журналов, чтобы убить время, путешествие было своего рода удовольствием. Хотя должна сказать, я так волновалась, моя дорогая…

Эмма порывисто садится на кровать.

– Бетти, я в порядке. – Она знает, что это не так, но ей хочется успокоить Бетти, остановить этот поток слов. – Даже не знаю, о чем я… Прости… Нужно было отправить тебе сообщение… Я вовсе не хотела, чтобы ты… и Лес тоже…

Если бы Эмма могла смеяться, то непременно рассмеялась бы. Женщина, которая не может остановить поток слов, и женщина, которая не может начать разговор. Эмма понимает, что Бетти явно заслуживает от нее лучшего отношения, но сдержанность, смущение и нерешительность сковывают движения, препятствуя любому усилию.

Бетти садится рядом с Эммой и сжимает ей руки.

– Просто скажи мне, в чем дело. Просто скажи.

А потом Эмма находит выход из положения.

Испанские слова звучат, точно отдаленные раскаты грома. А затем они прорывают запруду и разливаются, водопадом падая в комнату. Злые итальянские слова взрываются у Бетти над головой и, пронизанные горечью, бьются в окно, после чего струями дождя стекают по стеклу. Мягкие французские слова обволакивают ножки мебели, словно дым, и там умирают в рыданиях. Ну а под конец Эмма возвращается к своей первой любви, испанскому языку. Она поднимает голову и начинает выкрикивать слова, завывая, точно волчица.

Бетти, отпустив Эмму, смотрит на свои руки. Она по-прежнему вытягивает их перед собой, совсем как ребенок в ожидании проверки после мытья.

Потом она поднимает глаза.

– А теперь расскажи мне так, чтобы я поняла. – Это все, что она говорит.

На сей раз Эмма находит слова на языке сдержанности и здравого смысла. Это простые и лишенные сантиментов английские слова.

– Еще в декабре, через семь месяцев после смерти Уилла, я узнала, что у него была любовная связь. С кем-то с его работы. Я никому не говорила. Я не могла поделиться даже с близкими друзьями, так как, несмотря ни на что, считала это нелояльным. Они реально любили Уилла, и я решила оставить все как есть. Глупо, конечно, но мне не хотелось, чтобы они плохо о нем думали. Сейчас я редко с ними общаюсь, но очень по ним скучаю. Я скучаю по Уиллу, и я скучаю по нам. Но я больше не доверяю воспоминаниям о нас. Впрочем, я точно знаю, что мое сердце разбито на мелкие кусочки. Каждый день я хожу по кругу, и мои мысли ходят по кругу, и так до тех пор, пока я перестаю понимать, где я или кто я – или кем был Уилл. В итоге все, что я могу сделать, – это продолжать вставать, одеваться, говорить глупые вещи и концентрироваться на своем расследовании, на Флористке. Иногда мои потуги кажутся мне нелепыми и бессмысленными, даже безумными, но мне больше не за что зацепиться. Иногда это единственная вещь, которая имеет смысл. И у меня все болит. Голова, сердце, кости, и кажется, этому нет ни конца ни края. И я больше не знаю, что мне делать.

– Ох, бедная ты моя бедная! – Бетти больше ничего не говорит, но и этих пяти слов слишком много для Эммы.

Она думала, что после вечера в тапас-баре у нее больше не осталось слез. Оказывается, она ошибалась.

Бетти обнимает Эмму, насколько получается, обеими руками, и Эмма прижимается к ней и всхлипывает в ее плечо, размазывая засохшую тушь по темно-бордовому анораку.