Покидая цветочный магазин Клем, Эмма думает о том, что ей никогда не надоест посещать Кембридж. Ей нравятся арочные ворота, ведущие в колледжи, и тайные миры за ними, а также похожие на соборы, устремленные ввысь здания, которые можно увидеть за каждым углом.

Она идет вперед, размышляя о Бетти с Лесом, а также о том, какой потрясающей женщиной оказалась Клем. Теперь Эмма уверена, что на борту «Титаника» был флорист или вроде того. Быть может, не Флористка, но хотя бы кто-то, кто разбирался в цветах. У Эммы по-прежнему нет ни малейшего представления, как отыскать этого человека, но она уверена, что непременно найдет выход.

Она улыбается незнакомцам, прекрасно понимая, что ее мать никогда не стала бы этого делать, и с удовольствием гладит себя по нагретой солнцем макушке. Что конкретно сказала Клем? Тогда не будь такой, как она. Вот так просто.

Эмма проводит пальцами по волосам, делая их еще более пышными и растрепанными.

На углу улицы она останавливается, чтобы посмотреть, как солнечные лучи освещают дома вокруг, и устремляет взгляд на позолоченный солнцем камень, на кирпичную кладку «елочкой» и затейливые узоры, образованные тенями. Опустив глаза, она с удивлением замечает, что улицы вымощены цветами. Прямо у нее под ногами маленький медный цветок, вставленный в брусчатку. А чуть дальше – еще и еще.

Осторожно переступая с одного камня на другой и касаясь ногами цветов, но избегая уличной разметки, Эмма идет по дорожке из цветов. За все годы пребывания в Кембридже она раньше никогда не замечала этих цветов.

Увидев прямо перед собой ярко-красную дверь тапас-бара, Эмма вдруг понимает, что жутко проголодалась. Она открывает дверь, и на нее обрушиваются взрывы смеха и болтовни. При виде двух официантов, обменивающихся репликами на испанском, у нее возникает приятное чувство, что этот бар – именно то, что она и мечтала найти. Один из официантов ведет ее к высокому табурету перед широким прилавком из пестрого дерева, который тянется через весь бар. Этот прилавок напоминает ей о баобабе: о нем говорилось в передаче канала по естественной истории, которую, по настоянию Уилла, они смотрели вместе.

Когда возвращается официант, Эмма смело поднимает глаза, не сомневаясь в своем испанском. Ведь, как однажды заметил отец, ее акцент улучшается пропорционально количеству выпитого. Она заказывает несколько тарелок с тапас и в память об отце охлажденное красное вино. Но, передумав в последнюю минуту, просит принести не графин, а только один бокал. И добавляет к заказу большую бутылку газированной воды, мысленно похвалив себя за благоразумие.

Официант приносит хлеб и столовые приборы, и Эмма спрашивает его, откуда эти цветы на тротуаре. В ответ официант лишь качает головой:

– Сейчас позову папу. Это его бар. Папа все знает о таких вещах.

Парень подзывает низенького лысеющего мужчину лет шестидесяти в длинном, практически до пола, переднике. На ком-то другом такой передник наверняка смотрелся бы комично, но этот маленький кругленький аккуратный человек носит отличительный знак своей профессии уверенно и с достоинством.

Официант что-то говорит отцу по-испански, но, так как тот явно ничего не понимает, Эмма также по-испански объясняет ему суть дела. Он широко улыбается и хвалит ее произношение.

– Цветы – это арт-проект для города; каждая медная цветочная головка представляет собой цветок, обнаруженный среди архитектурных элементов окружающих колледжей. – Он взмахивает рукой, совсем как дирижер, который благодарит своих оркестрантов. – Дорожка из цветов тянется на одну милю через весь город. Думаю, каждый цветок имеет особое значение для колледжа, символом которого этот цветок является.

– Дорожка из цветов, – шепчет Эмма, ни к кому, собственно, не обращаясь. – Я правильно сделала, что приехала в Кембридж.

– Конечно правильно, сеньора. – Хозяин заведения улыбается Эмме, говорит, что его зовут Роберто, и представляет своего сына Антонио, а затем уговаривает Эмму позвонить ему, если ей сегодня вечером хоть что-то понадобится, и торжественно обещает: – Я лично позабочусь о вас.

Эмма переключает внимание на еду и окружающих ее людей. На другом конце того, о чем она думает, как о своем баобабе, сидит молодая пара. Парень нежно заправляет выбившийся локон за ухо девушки. Этот жест будит в душе Эммы мимолетное воспоминание, и она поспешно делает большой глоток вина сливового цвета.

Роберто держит свое слово и не выпускает Эмму из поля зрения: он то и дело приносит очередную тарелку специального блюда, которое, по его мнению, ей может понравиться, и вовлекает ее в разговор на энергичном испанском.

– Думаю, это ваш… Прошу прощения, Эмма, думаю, вам звонят.

Антонио кивает на ее телефон, который лежит экраном вниз на столешнице из баобаба рядом с блокнотом. Эмма хватает телефон и поспешно отвечает, не глядя на имя абонента. Она слезает с табурета, чтобы найти тихое место в глубине бара.

– Алло! Алло! Подожди секундочку. Мне плохо тебя слышно.

Когда она проходит мимо Роберто, он останавливает ее и показывает на пожарный выход, откуда можно пройти в переулок позади здания.

– Алло! Прости. – Эмма внезапно понимает, что буквально орет в телефон.

– Эмма? – Пронзительный голос матери режет слух. – Почему ты кричишь? И почему ты мне не перезвонила?

Ну вот, только этого еще не хватало, особенно после выпитого вина.

– Ты что, звонила мне раньше? Прости, я не знала. – Эмме не слишком нравится, что приходится задабривать мать.

– Нет. Я отправила тебе имейл. Уверена, что отправила. Матиас считает, что письмо ушло.

Эмма прижимается лбом к стене дома. Она чувствует, как за глазницами притаилась головная боль.

– А что было в том письме?

– Я предоставила тебе всю нужную информацию относительно своего дня рождения. Тебе нужно все забронировать уже сейчас.

– Что забронировать?

– Билет на самолет. И тебе придется заплатить за жилье. – Мать говорит с ней, словно c умственно отсталой.

Эмма пытается собраться с мыслями:

– А ты разве не говорила, что кто-то там принимает всех у себя в доме?

– Матиас. Его зовут Матиас. Ты ведь не можешь рассчитывать, что он будет за все платить. Содержание шато обходится в колоссальные деньги.

– И о какой сумме идет речь?

– Ты остановишься только на уик-энд. Всего-навсего семьсот евро.

– Ты что, шутишь? – Слова вылетают прежде, чем она успевает подумать, однако впервые в жизни ей не хочется взять их назад.

– Не понимаю, почему ты возмущаешься. Это престижное частное шато, а не какая-нибудь занюханная гостиница. – (Эмма чувствует, что мать пытается заставить ее плясать под свою дудку.) – Непохоже, чтобы ты нуждалась в деньгах. – (Ну вот, старая песня. Эмма не сказала матери, сколько денег получила по страховке после смерти Уилла, и та не оставляет попыток это выяснить.) – И тебе будет полезно встретиться с новыми людьми. – (Непохоже, чтобы новые знакомые матери вообще были в курсе, что у той есть дочь.) – Люди найдут это странным, если тебя не будет на моем торжестве. – (Что не более странно, чем то, что мать не приехала на похороны моего мужа.) – Послушай, Эмма, у меня нет времени на уговоры. Ради всего святого, это будет чудесно. Можно подумать, я уговариваю тебя сходить к дантисту!

Ты даже не приехала на похороны Уилла.

Повторение этой мысли, как ни удивительно, позволяет сохранять спокойствие. Обычно, когда голос матери становится особенно настойчивым, Эмма сдается, так как знает, что будет дальше. Привычка, выработавшаяся за долгие годы, за десятилетия; привычка, от которой она, похоже, не в состоянии избавиться.

Но прямо сейчас она думает о приторном, опьяняющем запахе лилий Мадонны и говорит:

– Мама, я не приеду.

В трубке становится тихо, и когда Эмма концентрируется на острие этой неестественной тишины, у нее в голове проносятся самые разные мысли. Неужели она наконец нашла в себе силы дать отпор своей матери? Неужели все дело в разговоре с Клем – с женщиной, посоветовавшей не быть такой, как ее мать? Может, подействовало выпитое вино? А может, все дело в том, что она снова говорила по-испански и думала о своем отце?

Точно выверенные слова разрывают тишину:

– Ты приедешь. Ты не должна быть настолько эгоистичной.

– Я не приеду.

– Нет, ты приедешь, – повторяет мать. – Я уже всем обещала, что ты присмотришь за детьми.

Господи! Да что она за человек такой?!

– Придется поискать кого-нибудь другого.

Эмма слышит свистящий вздох. Она не может точно сказать, кто из них издал этот вздох: ее мать или она сама, но инстинктивно приготовилась к тому, что будет дальше.

– О, я понимаю, в чем дело. – Мать говорит медленно, взвешивая каждое слово, и, не торопясь, наносит удары. – То, что у тебя нет детей и ты живешь только для себя, выявило в результате все худшее в тебе. Ты всегда была эгоистична, никогда не умела ладить с людьми. Тебе непременно нужно было быть не такой, как другие.

Эмма пытается думать о совете Клем. Пытается думать о том, как сидела на солнце в ее садике. Пытается сохранить веру в себя.

Но мать на этом не останавливается, она еще не закончила:

– Может, если бы у тебя была семья, ты бы меньше зацикливалась на себе и больше думала о других… Ты никогда не ставила Уилла на первое место… и всегда была эгоцентричной… И я удивлена, что он…

Мать продолжает говорить, и ее слова проникают прямо в нутро Эммы: в то самое место, где ей не суждено носить ребенка. Они проникают прямо в сердце – туда, где она хранит свои секреты, спрятанные так глубоко, что никому не дано их узнать.

Когда больше нет сил терпеть, она выключает телефон.

Чтобы выкинуть все мысли из головы и перестать дрожать, Эмма концентрируется на дыхании. Короткий вдох, длинный выдох. Будучи ученым, она знает, что это может обмануть мозг за счет высвобождения химических веществ, способных подавлять адреналин. Вдох через нос: раз, два. Выдох через рот: раз, два, три, четыре. Спокойно, медленно – никто не должен заметить.

В последний раз она практиковала такое, когда стояла на коленях в замерзшей грязи, зажав в кулаке подснежники: она раскачивалась и дышала.

Эмма смотрит на плывущий перед глазами прилавок. Она понятия не имеет, как вернулась в бар. Ее дыхание тяжелое и отрывистое. Она вытягивает руки, чтобы проверить, не дрожат ли они, но слезы застилают глаза.

Тогда она кладет ладони плашмя на деревянную столешницу, словно это каким-то образом не даст ей отключиться. Эмма чувствует, как по лицу струятся слезы, из носа течет ручьем, но единственное, что она может делать, – продолжать дышать.

Рыдания надрывают грудь и сотрясают тело. Она оплакивает мужа, которого потеряла, и ребенка, которого у нее никогда не будет, она плачет из-за всего того, что упустил Уилл; она плачет из отчаяния и страха, так как знает, что все кончено.

Эмма слышит голоса, но не в состоянии разобрать слов. Она смутно чувствует, как кто-то дотрагивается до ее спины и берет за руку. Она не реагирует и продолжает плакать. Она видит, что слезы капают на столешницу из баобаба, и от этого рыдает еще сильнее. До нее вдруг доходит, что она еще никогда так горько не плакала, и в голове на секунду проносится мысль, что нужно взять себя в руки, но облегчение от возможности дать выход своей боли оказывается сильнее ее.

Она отдается этому ощущению, подобному чувству освобождения после долгого путешествия.

Когда Эмма наконец более-менее приходит в себя, то обнаруживает, что сидит за маленьким пластиковым столиком в нише на кухне, отделенной от основной части помещения. Она смутно припоминает, как Роберто отвел ее сюда, одной рукой придерживая за локоть, другой – обнимая за талию и при этом что-то нашептывая на испанском. Помнится, она еще тогда подумала, что он наверняка стал бы отличным партнером по бальным танцам – настолько уверенно он провел ее через весь зал.

Подняв глаза, она встречает его озабоченный взгляд.

– Прошу прощения, – с трудом выдавливает из себя Эмма, автоматически переходя на язык, которому научил ее отец.

– Не стоит вести себя слишком по-английски. Не нужно извинений, – говорит Роберто, тоже по-испански.

Эмму трогает и удивляет его неприкрытое возмущение. Она пытается улыбнуться, но ничего не получается: ей хочется или спать, или плакать. Невозможно представить, чтобы ей хоть когда-нибудь вновь захотелось сделать что-то другое.

Роберто пододвигает к ней чашку чернильно-черного кофе. Затем кладет в кофе сахар и протягивает маленькое бумажное полотенце – вытереть лицо. А не за этим ли столом Роберто пьет по утрам кофе и разрабатывает меню?

Он передает ей маленькое сладкое миндальное печенье:

– Вам нужно поесть.

Эмма смотрит на сдобное печенье в своей руке и крупинки сахара на кончиках пальцев.

– Почему он не любил меня так, как я любила его? – (Роберто, покачав головой, машет рукой.) – Почему ему было недостаточно меня одной?

Роберто молчит. Эмма и сама все хорошо знает, а раз так, что он может сказать?

Она печально улыбается:

– Я старалась видеть в нем только хорошее, и этого хорошего было очень много, очень много всего, что я любила. – Она поднимает глаза. – Но этого недостаточно.

Эмма пьет кофе, ест печенье, а Роберто тем временем хлопочет вокруг нее. Может, ему стоит кому-нибудь позвонить? Где она остановилась? Когда она отвечает, что ей просто хочется побыть одной, он вешает свой длинный белый передник на спинку стула и молча провожает ее до отеля.

Перед входом в отель он целует Эмму в обе щеки, как когда-то делал отец, и ей кажется, что ее сердце окончательно разбито.