Цветочный магазин Клементины находится в переулке за Магдалина-стрит, ближе к реке. Распахнутая большая двустворчатая дверь выходит в переулок, и цветы в корзинах перед входом обрамляют ведущую в магазин дорожку. По обе стороны от двери – охапки цветущей мяты и бледно-желтого львиного зева, завернутые в коричневую бумагу, перед ними стоят деревянные ящики с темно-красной и розовой геранью.

Оказавшись в тени магазина, Эмма не может сдержать улыбки. Цветы окаймляют и огромный кобальтово-синий с золотом хлопчатобумажный навес, украшенный светло-зелеными кистями. Под навесом большие бирюзовые кувшины с подсолнухами. В воздухе пахнет в точности так же, как в цветочном павильоне, и Эмма сразу же чувствует себя как дома. Она вспоминает о Филиппе, парижском парфюмере на пенсии: если кто ее сейчас и понял бы, так это наверняка он.

Из глубины магазина выходит Клементина, и Эмма объясняет, кто она такая.

– Ой, зовите меня, пожалуйста, Клем, – улыбается Клементина. – Меня так все называют.

Клем, скорее всего, около шестидесяти; черные косы с вкраплением седины убраны от лица и завязаны на затылке ленточкой из той же ткани, что и навес от солнца. На ней светло-зеленый сарафан в фиолетовый цветочек.

Подозвав свою помощницу, Клем представляет ее Эмме со словами:

– Джилли держит все под контролем, поэтому мы можем спокойно посидеть в садике и поговорить.

Они с Эммой проходят через кухню в маленький садик на заднем дворе. Цветы, растущие у стены, даже более яркие, чем в магазине; розовые лилии и оранжевая крокосмия посажены рядом с фиолетовым агапантусом. Светло-зеленая манжетка в терракотовых горшках бросает пушистую тень на алые бегонии, которые наверняка понравились бы Лесу.

Знаком предложив Эмме сесть за стол, заваленный книгами и горшками, Клем исчезает на кухне. Эмма сидит на ярко-оранжевом холщовом стуле и жалеет, что надела простое синее платье, так как чувствует себя темным пятном на красочной палитре.

Клем возвращается с двумя огромными бокалами белого вина. Протягивает один бокал Эмме, затем с тяжелым вздохом садится и спрашивает:

– Как поживает милашка Бетти?

– Хорошо. Шлет вам привет. Вы с ней давно знакомы?

Эмма вдруг понимает, что вообще не нервничает. Быть может, так действует воздух Кембриджа. Она проучилась здесь три года в магистратуре, и воспоминания о своем академическом прошлом, друзьях и Славных Девчонках позволяют ей расслабиться. Ну а кроме того, тепло, исходящее от этой женщины, действует на удивление благотворно. Эмма на секунду вспоминает об улыбчивой, дружелюбной девушке из библиотеки.

Зажмурившись, Клем наклоняет голову в направлении солнца:

– Мы познакомились на местном садоводческом фестивале, где делили один стенд. Ну ты понимаешь, киоск с растениями и цветами. Я тогда жила в предместье Оксфорда. Мы с Бетти болтали и смеялись весь день. Бетти говорит, ты работаешь флористом в садовом центре?

– Если честно, я не совсем флорист. – Эмма наконец признается в том, что ей всякий раз хочется сказать своим покупателям.

Клем широко открывает глаза и поворачивается к Эмме:

– Дорогая, в свое время я обучила несколько флористов и твердо знаю, что с этим нужно родиться. Некоторые из самых модных флористов, с которыми мне доводилось встречаться, вообще не имели души, когда речь шла о цветах.

Эмма вспоминает Леса, который каждое утро здоровается со своими бегониями. Как-то раз она неправильно определила местоположение желтой змеи и практически столкнулась с ним. Она поспешно ретировалась, но все-таки успела услышать, как он здоровается с растениями.

– Я всегда любила цветы, – продолжает Эмма, представляя своего отца в саду, и сразу же добавляет: – Но думаю, флористика мне не по плечу. А Бетти рассказывала о наших поисках флориста с «Титаника»?

Еще несколько недель назад Эмма ни за что не решилась бы поделиться этим с чужим человеком. Возможно, Тамас был прав: всегда лучше путешествовать не в одиночку, а в компании. Поймав устремленный на нее задумчивый взгляд Клем, Эмма сразу вспоминает замечание Леса: «Она одна из тех людей, которые…» Которые что?

Эмма делает глоток вина. Она рада, что решила переночевать в Кембридже и уже припарковала автомобиль возле отеля.

– А как давно вы работаете флористкой? – спрашивает она.

– Начала сразу после школы, – улыбается Клем. – Я всегда хотела этим заниматься. Моя мама тоже была флористкой.

– Бетти сказала, ваша мать работала на «Куин Элизабет-2».

– Да. Однажды я составляла букеты для круизного судна «Ориана», когда оно отправлялось в свой первый рейс. Но мама была настоящим специалистом. В молодости она шесть раз пересекла Атлантику и совершила два кругосветных путешествия. Ей нравились эти путешествия.

– А на борту судна требовалось много цветов?

– Очень много. Во время стоянок для магазина всегда закупали новые партии цветов. Мама говорила, что когда они приплыли в Вест-Индию, то погрузили на борт те цветы, которые она знала в детстве. Она еще подростком приехала в Британию с Ямайки и, думаю, скучала по тем цветам. Ну что ж, ты наверняка тоже скучала, ведь так? – Клем потягивается на стуле, фиолетовые цветы на светло-зеленой ткани начинают колыхаться.

– Надо же! Значит, у них на борту был настоящий цветочный магазин, – замечает Эмма.

Она устраивается поудобнее и, взяв бокал, начинает рассказывать Клем о том, что им удалось выяснить насчет Билингов и как в ночь перед отплытием «Титаника» склады заполнили срезанными цветами. И наконец о том, что, несмотря на все вышесказанное и воспоминания пассажиров о цветах на борту, ей так и не удалось обнаружить флориста в списке экипажа судна.

– А знаешь, мы могли бы установить все обстоятельства, – предлагает Клем.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, продолжительность плавания и число пассажиров. Спорим, я могу предположить, что́ им нужно было сделать.

Эмма невольно выпрямляется:

– Что ж, для начала Лес уже прикинул, что им требовалась тысяча сто девяносто бутоньерок.

Клем поднимает брови:

– Ну вот. А что еще? И первый вопрос: сколько там было пассажиров? Ты в курсе?

Эмма достает из рюкзака блокнот:

– «Титаник» мог принять около двух тысяч пятисот пассажиров, но, поскольку лайнер отправлялся в свой первый рейс, на борту находились тысяча триста семнадцать пассажиров плюс члены команды.

– Это большое судно, – соглашается Клем. – Я знаю, сейчас строят лайнеры, способные принять на борт… э-э-э… пять тысяч и даже больше, но «Куин Элизабет-2» когда-то являлся крупнейшим в мире пассажирским лайнером, а он мог вместить около двух тысяч пассажиров. Ну а то, сколько народу на судне, не столь важно по сравнению с тем, сколько оно могло бы вместить. В любом случае все должно было быть на высшем уровне.

Судно, полное цветов.

– Итак, все зависит от того, как долго длилось плавание.

У Эммы уже все это сосчитано.

– Плавание от Саутгемптона до Нью-Йорка через Шербур и Куинстаун должно было занять семь дней.

Клем задумчиво грызет ноготь большого пальца:

– Им нужно было поменять цветы по крайней мере один раз за весь рейс. Дело в том, что они хотели, чтобы судно выглядело наилучшим образом по прибытии в Нью-Йорк. Мама говорила, когда лайнер «Куин Элизабет» приплыл в Америку, они водили экскурсии по судну. Ну ты понимаешь, всякие там ВИП-персоны и типа того специально приезжали туда удовлетворить свое любопытство.

Наслаждаясь солнечным теплом и увлекательным разговором, Эмма вытягивает вперед ноги. Вспомнив статью, которую прочла в ходе своего исследования, она с готовностью поворачивается к Клем:

– Когда «Олимпик» впервые пришвартовался в Нью-Йорке, он принял на борт восемь тысяч посетителей.

– «Олимпик»?

– Лайнер того же типа, что и «Титаник». Их строили на одной судоверфи, но «Олимпик» спустили на воду на год раньше. В сущности, это были лайнеры-близнецы, но, когда постройка «Титаника» подходила к завершению, в конструкцию судна внесли некоторые изменения: наполовину застеклили одну из палуб, а на месте прогулочной палубы сделали дополнительные каюты и кафе во французском стиле. На самом деле «Титаник» был ненамного длиннее «Олимпика» – всего на три дюйма; он просто оказался тяжелее, благодаря чему и считался самым большим океанским лайнером в мире. – Эмма и сама удивляется, как много она, оказывается, знает о «Титанике».

Клем кивает и ставит на стол бокал с вином.

– Итак, что мы имеем? Твой флорист должен был хотя бы раз за время плавания поменять цветы. – Клем на секунду задумывается. – А ты, случайно, не в курсе, получали ли пассажиры телеграммы на борту судна?

Эмма поднимает на нее глаза:

– Да, получали. В сущности, радистам приходилось передавать такое количество сообщений, что они не успевали следить за судовыми новостями и сводками о погоде, и это реально стало проблемой. Один из телеграфистов «Титаника» даже отправил сообщение: «Заткнись! Я занят!»

Покачав головой, Клем говорит:

– А вот и дополнительные цветы. Люди отправляли их своим любимым на борту судна.

– Значит, вы согласны, что там должен был быть флорист? – спрашивает Эмма, отчаянно стараясь, чтобы ее голос не звучал умоляюще.

– Послушай, я могу судить лишь по тому, чем занималась моя мама, но я точно знаю, что иногда у нее случалась жуткая запарка и она буквально сбивалась с ног. Я бы сказала, на «Титанике» должен был быть специальный человек – тот, кто разбирался в цветах. – Клем снова задумывается. – Но если там не было цветочного магазина, цветами мог заниматься кто-нибудь из экипажа. Это моя догадка.

Тогда не Флористка, а стюардесса (или стюард), разбирающаяся в цветах. Эмме даже нравится эта мысль. Она благодарит Клем и, попросив ее подождать, отправляется в соседний гастроном за бутылочкой просекко и тремя пирожными. Она предоставляет Джилли, помощнице Клем, право первой выбрать пирожное и наливает ей в кружку просекко, после чего возвращается в сад.

Со стороны кажется, будто Клем успела задремать, но, услышав шипение игристого вина, сразу открывает глаза.

– Как обидно, что Бетти не смогла приехать. – Клем поднимает бокал, чокаясь с Эммой.

– Я знаю. – Эмма делает паузу. – Когда мы вдвоем ездили в Стамфорд, мне показалось, ей понравилось…

– Но?.. – Клем смотрит на Эмму поверх бокала и, не дождавшись ответа, со смехом спрашивает: – Она что, всю дорогу болтала?

Эмма с облегчением выдыхает:

– Она вообще не закрывала рот.

– Бетти всегда много говорит, когда нервничает. Не останавливается ни на секунду. И это что-то.

– Нервничает? Вы так думаете? Мне казалось, она ждала той поездки.

– Это отнюдь не означает, что она не нервничала, – наклонившись за пирожным, заявляет Клем.

– Надо же, я почему-то не сообразила.

– А ты, ну… – Клем испытующе смотрит на Эмму.

– Что? – слегка напрягшись, спрашивает Эмма.

– Золотце, давай посмотрим правде в глаза. – Клем сдержанно улыбается. – Спорим, ты напугала Бетти до мокрых штанов! – На сей раз она уже от души смеется.

Эмма не верит своим ушам:

– Что?!

– Только посмотри на ситуацию с ее точки зрения. Ты ученый, доктор наук. Бетти мне рассказала. И ты говоришь на скольких… на четырех языках? – (Эмма смущенно кивает.) – И она сказала, ты оформляешь цветы так, словно рождена для работы с ними. Черт, да ты реально крутая! – Клем продолжает улыбаться.

– Я вовсе не ощущаю себя крутой, – признается Эмма, глядя на Клем. – В большинстве случаев мне, похоже, не удается…

Быть может, Лес именно это имел в виду? Что Клементина из тех людей, которым хочется открыть душу? Быть может, Эмма не смогла закончить фразу, но удивлена, что успела так много сказать.

У нее почему-то возникает ассоциация с белыми пионами: свежими, только что с рынка, лепестки плотно прилегают друг к другу, словно круглые камешки на конце стебля. Но лепестки ведь всегда раскрываются, разве нет? Рано или поздно.

– Бетти рассказала мне о твоем муже…

– Уилле. – Эмма поднимает глаза; ей хочется, чтобы Клем знала его имя.

– Я знаю, Бетти счастлива тебе помочь по возможности. И, между нами говоря, мне кажется, прямо сейчас она нуждается в том, чтобы кого-нибудь опекать. Ну… ты понимаешь, после смерти ее матери. Бетти любила мать, но, черт, она была еще та штучка! Мне кажется, она до самой смерти направляла Бетти твердой рукой. И вот теперь, когда матери не стало… не думаю, что Бетти нравится это признавать, но она чувствует себя немного потерянной…

– У моей матери тоже тяжелый характер, – говорит Эмма. – Сомневаюсь, что она такая уж милая женщина, и я страшно боюсь, что похожа на нее.

Эмма не может поверить, что произнесла это вслух, наконец-то озвучила свой страх. Она еще никому в этом не признавалась, даже Уиллу, однако всегда волновалась, что ее стремление соответствовать проистекает из эгоизма. А ведь нет никого эгоистичнее ее матери. Получается, яблоко от яблони недалеко падает?

– Тогда не будь такой, как она, – резко говорит Клем, наливая им еще просекко.

Эмма растерянно моргает. Неужели это действительно так легко? Всего-навсего вопрос выбора?

– А к вам все ваши друзья приходят за советом? – покачав головой, спрашивает она.

Клем откидывается на спинку стула, закрывает глаза, улыбается солнцу и молчит. И Эмма решает последовать ее примеру.

Может, Бетти именно поэтому отказалась ехать? Может, она рассчитывала, что ее подруга Клементина разговорит Эмму, поскольку хорошо понимала, что человеку иногда легче исповедаться незнакомцу?

Закрыв глаза, Эмма слушает журчание доносившегося из магазина разговора и трель дверного звонка совсем рядом. Откуда-то издалека до нее донесся громкий голос, перекрывающий шум транспорта.

Может, она спала и видела сны? Эмма точно не знает, но внезапно осознает, что хочет спросить Клем еще кое о чем.

– Думаю, я пытаюсь выяснить… с чем связан мой интерес, – говорит Эмма, взяв свой бокал с вином и помахав им в воздухе, – почему именно цветы? Почему цветы так важны для меня?

Клем громко фыркает от смеха:

– Я смотрю, ты многого не просишь, да, золотце? – Она обнимает себя обеими руками и искоса смотрит на Эмму. – Я тебе во что скажу. Цветы – они везде. Они нужны не только для свадьбы или похорон, но и для крещений, дней рождения, новоселий и как знак благодарности – короче, для всех случаев жизни. Я бывала в разных домах, садах, офисах: там, где люди едят, празднуют и молятся, и во всех этих местах цветы – самые желанные друзья. – Наклонившись вперед, Клем чокается с Эммой. – И есть кое-что еще. Очень часто женщины посылают цветы другим женщинам. Причем не по особому случаю и не для того, чтобы сделать красивый жест, как искренне считают некоторые мужчины. Ха! Они все дураки! – Клем ухмыляется и задумчиво продолжает: – Цветы – это, так сказать, протянутая рука помощи друзьям, которые празднуют, или грустят, или болеют, или тоскуют. Цветы говорят: «Я всегда буду любить тебя, мой дорогой друг».

Эмма вдруг сознает, что внезапно растеряла все слова.

Когда она вновь обретает дар речи, то справляется у Клем, можно ли доставить цветы адресату за пределами Кембриджа, после чего заказывает индивидуально составленный букет для женщины с кудрявыми волосами, которая живет в маленьком домике за садовым центром в Оксфорде.