Они все отправляются провожать ее на станцию – толкающийся, свистящий конвой, который движется по серому городу, словно процессия, перепутавшая день карнавала. Вайолет помнит карнавальные толпы, наводняющие улицы Аргентины, и втягивает носом воздух в надежде унюхать ароматы туберозы и ладана. Но все, что она чувствует, – запах мокрой копоти, капусты и тошнотворно-сладкая вонь гниения.

Каждый из братьев желает нести хоть какой-нибудь предмет ее багажа: большой чемодан, маленькую матерчатую сумочку, упакованные матерью свертки с едой. Но младшая сестра просто хочет держать Вайолет за руку. Впрочем, на станции сестра выпускает ее ладонь, словно больше не в силах выносить этой тяжести.

Уже на перроне багаж Вайолет загружают в вагон, а ее саму осыпают советами и поцелуями. Мальчики не целуются, но зато пихаются и мутузят друг друга – прощальная демонстрация вялых тумаков и пинков, устроенная персонально для Вайолет. Мать лезет в карман, достает брошь в виде барвинков и, погладив старшую дочь по щеке, пристегивает брошь к ее пальто.

А потом дверь вагона закрывается. Вайолет кажется, этот звук будет вечно напоминать ей о секундах расставания.

Поезд содрогается, она чувствует движение, силу тяги паровой машины, уносящей ее вдаль. Вайолет концентрируется на текстуре сиденья под ладонью, ворсистом, словно мягкая щетка. Волна возбуждения, принесшая ее на станцию Ватерлоо, схлынула, и теперь, во время отлива, она слышит отдаленные звуки железнодорожной станции, похожие на скрип увлекаемой под воду гальки.

Пока мир проносится мимо, Вайолет сидит и гладит рукой сиденье. Мать наверняка велела бы сложить руки на коленях (никогда не знаешь, что можно там подцепить), но теперь Вайолет больше не обязана слушать то, что скажет мать. Или то, что, вероятно, может сказать мать.

Сквозь опускающуюся, словно туман, печаль пробивается тоненький луч водянистого солнечного света. Вайолет теперь взрослая – даже больше, чем «почти сеньорита». Теперь она может взваливать вину на другого, носить по вторникам свою шляпку с розами, сидеть в парке на сырой скамье и смотреть на цветы сколько душе угодно.

Перед ее мысленным взором возникает молодая женщина с рыжими волосами, сидящая на скамье, скрестив щиколотки, чтобы ботинки были под правильным углом. И этой молодой женщине сейчас не хватает ощущения непоседливых, ерзающих братьев рядом на скамье, но она представляет, как кладет широко раскинутые руки на спинку сиденья, отвоевывая себе жизненное пространство.

Мужчина, который едет в том же вагоне в Саутгемптон, чтобы продать ленты для пишущей машинки, невольно гадает, чему улыбается сидящая напротив него красивая девушка.