В машине на обратном пути домой Бетти перебирает все то, что им поведала миссис Пепперпот. Когда в салоне наконец становится тихо, Эмма уже готова рассказать о фотографии Медсестры, но у нее практически нет никакой информации, а сидевший в душе ученый твердо намерен не отклоняться от основной цели проекта: найти Флористку, плывшую на «Титанике». Медсестра – это отклонение, пусть даже Эмма то и дело открывает ее фото в своем телефоне и хмурится на него.

Вместо этого она ломает голову в поисках нужного вопроса для Бетти: не хотелось бы повторять неловкую ситуацию во время поездки в Стамфорд. На секунду в мозгу эхом отдаются слова матери: «Если бы ты приложила чуть больше усилий».

– Бетти, а как ты познакомилась с Лесом?

Бетти выглядит удивленной, но на сей раз это приятное удивление.

– Подожди-ка! Это было давным-давно! Мы оба родом из маленького городка в Дербишире. Лес тогда стажировался в строительной компании – хорошей местной фирме, – и они работали в мэрии, где я была секретарем управляющего зданием. Итак, как-то раз в пятницу я выхожу с работы, а Лес меня уже поджидает, и он спрашивает, не хотела бы я завтра сходить с ним в кино.

– И ты согласилась?

Бетти начинает смеяться.

– Согласилась. Я была так ошарашена.

– Почему? На какой фильм вы пошли?

– Дорогая, дело было вовсе не в фильме, а в Лесе. Полагаю, он был первым панком, которого я видела в жизни. У нас в Глоссопе их не часто встретишь.

– Лес?!

– Ну само собой, он не мог брить голову или вроде того – его босса хватил бы удар. Но по вечерам и уик-эндам он часами стоял перед зеркалом, делая на голове ирокез; у него были драные штаны с английскими булавками и старая кожаная куртка. И могу сказать, он выглядел просто классно, – продолжает смеяться Бетти.

– Но он, должно быть, тебе понравился, если ты согласилась снова пойти с ним на свидание?

– Это ведь был Лес, ведь так? Он, как всегда, верен себе, – улыбается Бетти. – Но я не сразу согласилась сходить с ним куда-нибудь еще, кроме кино. Ведь там в темноте нас никто не видел. Но прежде чем я согласилась пойти с ним на танцы, я уговорила его купить симпатичные джинсы «Ранглер» и не делать на голове ирокез. А вот его кожаная куртка мне всегда нравилась, – с нежностью вспоминает Бетти.

– Бетти, прости меня за то, что тогда обидела тебя. – Эмме не хочется, чтобы эта чудесная женщина плохо о ней думала.

– Ты о чем, дорогая?

– О том… что ты много говоришь. – Выдавливать из себя слова безумно мучительно, но Эмма мужественно продолжает: – Иногда у меня в голове возникают какие-то мысли, но когда я произношу их вслух, то получается совсем не так, как мне хотелось бы.

– На твоем месте я не стала бы волноваться. Мы все так делаем.

– Неужели? – с сомнением в голосе спрашивает Эмма.

– Ну… взять, к примеру, мою болтовню насчет пения в душе. Ведь когда я молола языком, то на самом деле думала: «Эмме совсем неинтересно все это слушать».

– Неужели? – уже более решительно повторяет Эмма, после чего неуверенно начинает: – Лес дал мне хороший совет. Вроде как заставил меня задуматься. Он сказал, кто-то из его прежних боссов владел несколькими языками, и все зависело от того, на каком языке он думал в данный момент. Поэтому, прежде чем что-то сказать, я стараюсь думать на испанском, чтобы правильно выразить свою мысль, но у меня плохо получается.

– Лес всегда дает дельные советы, – с гордостью заявляет Бетти.

Представив себе Леса в образе панка, Эмма громко хохочет.

– В чем дело?

– А Лес и в самом деле был панком?

Бетти тоже начинает хохотать.

– Определенно, – кивает она и внезапно перестает смеяться.

Теперь уже Эмма спрашивает:

– В чем дело?

Бетти протяжно вздыхает:

– Я вдруг подумала о Тамасе.

Эмме сразу же становится не до смеха:

– Он что-то говорил о своей дочери. Ее зовут Грета?

Голос Бетти сразу утрачивает веселость:

– О да, дорогая. Это было сущим кошмаром для них с Бертой. Все случилось примерно два года назад. Она умерла от рака. Ей только-только исполнилось двадцать. – Бетти секунду-другую молчит, глядя в окно. – Ума не приложу, как Тамас с этим справляется. Ведь мы встречаемся всего лишь на пару минут то тут, то там. Но я действительно переживаю за них с Бертой. – Она снова поворачивается к Эмме. – Тамас думает, он должен поднимать всем настроение, но, по-моему, это может быть утомительным. Для них обоих.

Эмма невольно задумывается о Берте, с которой еще незнакома. Возможно, печаль выбирает свой собственный путь, пока не достигнет пика.

Следующий вопрос Бетти кажется вполне естественным:

– Дорогая, от чего умер твой муж?

Эмма делает глубокий вдох:

– От сердечного приступа.

– Дорогая, это очень печально. А каким он был?

Что она может на это сказать? Сделав короткую передышку в разговоре, чтобы преодолеть оживленную кольцевую развязку, Эмма приводит в порядок мысли. Но как вместить в несколько фраз годы совместной жизни, эмоции и воспоминания? Не говоря уже о том, что произошло с тех пор?

В конце концов Эмма решает рассказать Бетти одну историю:

– Он был из тех мужчин, кто мог вывести викария в свет и напоить.

– Что?! – восклицает Бетти.

– Да, я понимаю, – улыбается Эмма. – Нельзя сказать, чтобы Уилл регулярно ходил в церковь, но они с викарием оба были заядлыми велосипедистами, а потому смогли сойтись поближе. Уилл видел, что все вокруг грузили викария своими заботами. Ведь если ты священник, ты не можешь сказать: «Нет, это твои проблемы, я не желаю о них слышать», но никто не удосужился спросить у викария, как дела, или выслушать его. Поэтому Уилл отвез викария в Лондон, где тот никого не знал. Уилл никогда не рассказывал, о чем они говорили – возможно, о спорте, – но, по крайней мере, викарий хотя бы на время смог стать обычным человеком, способным пропустить стаканчик с приятелем.

Воспоминание греет Эмме душу – именно за такие вещи она и любила Уилла, – но ей больше не хочется говорить о муже. Поэтому она поспешно переводит разговор на другое и задает Бетти вопрос о цветах, выбрав самую безопасную тему.

Они беседуют о садовом центре и о цветах. Затем Эмма спрашивает Бетти об их с Лесом семье, и Бетти отвечает, что у них есть сын Бен, который живет в Новой Зеландии. Беседа эта кажется Эмме приятной, располагающей к общению. Ей очень нравится Бетти, и все складывается отлично.

До поры до времени.

Они уже в предместье Оксфорда, проезжают мимо сельского паба, славящегося своими блюдами с карри.

– Ой, дорогая, может, остановимся? Чего-нибудь выпьем и съедим, – предлагает Бетти.

Через открытое окно в салон машины проникает слабый аромат специй, и Эмма, не успев вовремя прикусить язык, резко говорит:

– НЕТ!

После чего Бетти в очередной раз растерянно моргает, а Эмма опять надолго замолкает.

Сидя на кухне в тот вечер, она вспоминает прошедший день. В нем было очень много хорошего: общение с Бетти, приятные разговоры, возможность снова поболтать по-итальянски, а самое главное – информация, полученная от миссис Пепперпот.

Эмма смотрит на фотографии основателя фирмы «Ф. Дж. Билинг и сын», прикрепленные к пробковой доске.

Но, несмотря на все хорошее, у нее все равно не получилось вести себя должным образом: она перебила миссис Пепперпот и отпустила замечание по поводу того, что Бетти слишком много болтает. У Эммы от стыда схватывает живот. И наконец, это резкое «нет» в ответ на предложение Бетти попробовать какое-нибудь индийское блюдо.

Эмма кладет голову на сложенные на столе руки.

Сообщить матери Уилла о смерти сына было самым тяжелым делом, которое когда-либо выпадало на долю Эммы. Но она не захотела перекладывать неприятную миссию на кого-нибудь другого. И не стала с этим тянуть.

Машина «скорой помощи» уехала. Люди мало-помалу разошлись, Эмма настояла на этом. Она вернулась в зимний сад – примыкавшую к столовой постройку из стекла и беленого дерева, где они с Уиллом всего несколько часов назад строили планы насчет своего сада.

Уже потом Эмма будет вспоминать отрезок времени, когда осталась одна, но еще не сделала того телефонного звонка, как серию причудливых натюрмортов. На столе в зимнем саду рассыпанный, как конфетти, рис из их еды навынос. Перевернутый стул рядом с приставным столиком с никому не нужными чашками с чаем, что принес сосед. На спинке синего стула оранжевая сумка, которая ей никогда не нравилась. Открытые французские двери подперты терракотовыми горшками с белым вереском.

Иногда она проверяет себя на воссоздание мысленных образов, совсем как ребенок, играющий в игру для тренировки памяти. По какой-то причине ей кажется важным все вспомнить.

Но вот что Эмма категорически не может заставить себя вспомнить, так это запах того вечера: кислый запах мочи, смешанный с ароматами индийских специй.

Когда впервые после той ночи она вдохнула запах карри, то упала на колени и ее стошнило прямо на тротуар, совсем как собаку, случайно проглотившую яд.

Эмма вспоминает свой звонок, телефон в руке тяжелый, точно золотой слиток. Она жалела, что не может говорить на итальянском, языке трагедий. Все, что она могла предложить, были спокойно произнесенные английские слова.

Итак, вооружившись этими словами, Эмма села на пол между застывшим карри и разлитым вином и спокойно разбила материнское сердце.