Эмма устраивается на краешке кровати в гостевой комнате. Рядом с кроватью комод, в котором она хранит старые фотографии и письма. Большинство фото находится в телефоне или ноутбуке, но где-то должен лежать большой коричневый конверт с фотографиями семьи отца. Эмма не может избавиться от стойкого ощущения, что между ней и Медсестрой существует некая связь. Это похоже на мимолетное воспоминание, которое невозможно ухватить: нечто такое, связанное с ее семьей, что она когда-то видела краешком глаза.

Когда она находит коричневый конверт, его содержимое оказывается скудным и разочаровывающим: сделанные на отдыхе старые черно-белые снимки за различные годы, но определенно не ранее 1912-го. Она уже начинает прокручивать в голове идею восстановления генеалогического древа своей семьи, но тут замечает пачку писем, лежащих в ящике рядом с альбомами.

Представив себе Уилла в кресле на кухне, Эмма внезапно ощущает острую потребность быть ближе к нему, даже если это чревато страданиями, которые она может не перенести. Она снова вспоминает, как тогда в декабре, через семь месяцев после смерти Уилла, стояла на коленях в саду среди подснежников. Тогда ей казалось, что это переломный момент между прошлым и будущим, начало восстановления. Но вместо облегчения пришла боль, заставляющая трястись и задыхаться.

Эмма извлекает связку писем от Уилла. Признания в любви давались ему с трудом, но он шептал о своих страхах и надеждах в постели. Под покровом темноты, щекоча своим дыханием волосы и шею жены, он открывался ей как на духу, и в ответ она дарила ему свою любовь.

А еще они обменивались письмами. Эмме всегда нравилось писать письма, ее всячески поощряла бабуля Мария, которая умела вести переписку. В начале отношений с Уиллом Эмма оставляла ему записки в дорожной сумке или прятала туда, где он непременно должен был их найти. Детская привычка, которая, как тогда надеялась Эмма, со временем должна перейти к их детям. Уилл коллекционировал записки жены; он убирал их, складывая аккуратной стопкой, в ящик для носков. И вот в один прекрасный день, к немалому удивлению Эммы, муж начал писать ей в ответ длинные письма. Слова, которые он не всегда решался сказать, непринужденно вылетали из-под его пера, и она бережно хранила первые послания Уилла вместе с многочисленными письмами от бабушки.

Эмма открывает наугад первое попавшееся под руку письмо от мужа. При виде знакомого почерка она чувствует очередной укол острой боли. Страницы до сих пор хранят следы от сгибов там, где они были сложены восемь лет назад.

Оксфорд, четверг, 5 утра

Эмс, я пишу тебе это письмо, пока ты спишь. Я решил уехать пораньше и добраться на машине до аэропорта. Это лучше, чем ждать обратного поезда после приземления. Встреча в Дюссельдорфе, возможно, еще не закончится, но я рассчитываю быть дома уже завтра, не позднее шести вечера. Ну что, паб? Или можно взять вина и выпить на берегу реки?

Вернувшись вчера вечером, я не стал беспокоить тебя – было слишком поздно. День отдыха фирмы под девизом «Стратегическая активизация» оказался именно таким плохим, как я и предполагал. Вопросы, сценарии, ролевые игры, а потом еще вопросы. Я хотел встать и сказать: «Задайте мне любой вопрос, и ответ будет одним и тем же: доктор наук в области генетики с рыжими волосами». Потрясающие волосы – прямо сейчас я на них и смотрю.

После целого дня, проведенного подобным образом, – какое, собственно, отношение «стратегическая активизация» имеет к закону? – мы целый вечер играли в игры, способствующие «сплоченности команды». Вот тогда-то я и решил, что хуже, чем есть, уже не будет. Идея принадлежала бедняге Барри, да хранит его Господь! Я знаю, ты жалеешь его и считаешь очень одиноким. Но попробуй провести с ним целый вечер! Мы занимались тем, что, разбившись на пары, должны были найти три позитивных слова, чтобы описать друг друга. Начала Фенелла (Ленивая, Лающая и Любит Ланч с Ликером?). Она уничтожила Ника словами: Стеснительный, Серьезный, Скучный. Громкий, фыркающий смех Фенеллы заставил всех остальных смущенно заерзать. Не помню, чем ответил ей Ник, но явно чем-то лестным. Впрочем, он в любом случае славный парень. На этом месте я потерял интерес к происходящему, потому что стал думать о тебе. Куда приятнее, чем размышлять о Барри, в паре с которым я был (не волнуйся, Эмс, я обошелся с ним очень мило).

Первое слово, которое я для тебя придумал, было: Неустрашимая. Ты понимаешь, о чем я. Черт, твоя мамаша еще тот экземпляр! Я знаю, общение с ней не придает тебе смелости – все ровно наоборот. Впрочем, я не сомневаюсь, что требуется определенная отвага продолжать идти вперед под огнем такой критики. Мне бы хотелось, чтобы ты прекратила с ней общаться, но я понимаю, это легче сказать, чем сделать. Неудивительно, что Гай решил переселиться на другой конец света. Впрочем, это я так, к слову.

Но довольно о твоей матери. Второе слово: Настойчивая. «Что?! Я настойчивая?» – возмутишься ты. Ты похожа на бомбардировщик-невидимку. Ты не пилишь меня и не орешь, но тогда почему так получается, что в результате мы всегда смотрим по телевизору твои сериалы, а не мои очень интересные документальные фильмы? И где теперь мои черные джинсы, в которых я провел лучшие годы жизни? А что касается моих планов устроить в новом доме музыкальную комнату для моих барабанов, чем все закончилось? Мне больше нечего сказать, милорд.

И последнее слово: Неотразимая. Я сейчас смотрю на твое лицо, пока ты спишь. Когда мы впервые встретились, у тебя было совсем другое выражение лица. Не могу точно его описать; оно казалось ужасно закрытым. Я не хочу, чтобы ты снова стала такой. Так что да. Неотразимая. И очень красивая. Эмс, дело не только в твоем лице. Просто ты такая и внутри, и снаружи. Не думай, будто я не знаю, что ты пыталась свести Барри с Никки из агентства недвижимости.

Оставайся Неустрашимой, Настойчивой и Неотразимой.

Уилл x

Эмма кладет письмо на место и закрывает ящик. Она больше не может читать, так как боится, что иначе вся оставшаяся сила воли окончательно испарится.

Тогда она спускается на кухню и, дрожа всем телом, делает себе кофе. Когда-то у нее была жизнь, которая, как она считала, могла быть лишь у других. Они с Уиллом вели насыщенную социальную жизнь, ходили в паб, встречались с друзьями. Рядом с Уиллом она становилась смелее.

Помешивая кофе, Эмма останавливается. Уилл, должно быть, единственный человек на свете, который считал ее настойчивой и неустрашимой. Со всеми остальными она редко могла набраться храбрости и заявить о своих желаниях.

Мысленно она переносится к Барри – неуклюжему, серьезному, всегда готовому угодить Барри. Эмма с Уиллом тогда покупали свой первый дом, поскольку переросли крошечную квартирку, в которой поселились после свадьбы. Эмма пыталась свести Барри с их риелтором. Бедняга Барри. Может, Эмма узнавала в нем себя? Может, ей хотелось поделиться с ним своим новым счастьем? Интересно, что случилось с Барри и Никки? Они определенно встречались несколько месяцев, но затем Барри перешел на другую работу, и его следы затерялись. Интересно, они с Никки поженились? Создали семью? Жили долго и счастливо?

Эмма с силой сжимает руки, стараясь изменить ход мыслей. Она не может позволить себе оказаться там, куда они могут ее завести.

Глядя на побелевшие костяшки пальцев, она спрашивает себя, какими были руки Флористки. И вцепились ли эти руки в деревянные перила, когда во время кораблекрушения та заглянула в бурлящую черноту? Эмма читала, что в ту ночь стоял штиль, и хотя она не специалист в морском деле, но знает, что вода не бывает абсолютно спокойной: за тошнотворным крутящимся валом обычно следует обманчиво плавный крен – это море впивается пальцами в рану в обшивке судна под поверхностью воды.

Эмма кладет ладони плашмя на твердую кухонную столешницу. Может, Флористка спряталась в своей каюте и крепко держалась за металлическую стойку двухъярусной койки, вдыхая запах свежей краски, пота и соли, когда пол уходил у нее из-под ног?

Затем Эмма смотрит в окно на соседний дом. Дорожку перед входом обрамляют ровные ряды бархатцев. Несколько дней назад Лес рассказал ей о передаче, которую видел по каналу «Нэшнл джиографик». Оказывается, в Южной Америке во время празднования Дня мертвых на улицах прокладывают тропинки из разбросанных лепестков бархатцев, чтобы указать мертвым дорогу к своим любимым.

Эмма вглядывается в ряды бархатцев, с их оранжевыми, как леденцы, лепестками. Она привыкла думать, что однажды выложит из лепестков тропинку длиной в сотни миль, чтобы вернуть Уилла домой. Но бывают моменты, когда непокорное воображение рисует внезапный порыв ветра, и тогда земля качается под ногами, а лепестки бархатцев разлетаются по всему Оксфордширу.

Перед мысленным взором Эммы возникает местность, расцвеченная тысячами оранжевых слезинок, и в сердце сразу возникают сомнения, действительно ли она хочет, чтобы Уилл ее нашел.