Одна из первых вещей, которые она замечает, – это алые лепестки. В саду не посажены цветы, но на грядке с овощами шалаши из стручковой фасоли выглядят так, будто их раскрасили в красную крапинку. Вайолет надеется, это свидетельствует о том, что мальчиков хотя бы хорошо кормят. Овощами. Быть может, мясом. И рыбой по пятницам.

А им вообще хоть кто-то читает? Они слишком взрослые для сказок о бобовых стеблях, но, возможно, им понравятся истории о приключениях и дальних странах. Быть может, она найдет подходящую книгу, чтобы принести им на следующей неделе. Она могла бы им почитать. Монахини явно не относятся к числу тех женщин, которые лежат, свернувшись клубком, с книгой в руках. Интересно, а они, вообще-то, способны согнуться?

Когда мать получила работу стюардессы в судоходной компании, мальчиков отправили в приют. Она будет в море много недель, сказала им мать; достаточно и того, что старшей дочери придется самой присматривать за сестрой. Вопрос не подлежал обсуждению, Вайолет не оставили выбора. Тем не менее она несет бремя вины, словно действительно в чем-то виновата.

Никто другой не замечает вины, которую она несет; люди думают, она молодая мать, ведущая тихую жизнь вместе с дочерью. Вайолет уже двадцать, и она может сойти за женщину постарше, а сестре только шесть лет, поэтому тут легко ошибиться. Когда Вайолет чувствует на коленях приятную тяжесть малышки и пересчитывает ее пухлые пальчики, у нее невольно возникает вопрос: неужели собственное сердце совершает аналогичную ошибку?

Каждую неделю Вайолет навещает мальчиков в приюте и читает им письма от матери. Они никогда не знают, когда ждать следующего письма. Поэтому Вайолет иногда перечитывает одно письмо по два-три раза, делая акцент на разных вещах, чтобы братья поверили.

«У нее много дел, но чаевые хорошие».

«Она пишет, что вчера видела дельфинов, которые плыли за судном. Только представьте».

«До ее возвращения осталось всего три недели. – Вайолет пытается расшифровать дату, написанную наклонным почерком матери: то ли 10-е, то ли 20 августа 1907 года. – И она целых две недели пробудет дома».

Когда Вайолет читает, братья внимательно слушают, но иногда она видит, как они украдкой смотрят в окно. Ну и кого она хочет убедить?

Оказалось, что самое трудное – это приспособиться к тишине. Теперь она и сама не верит, что когда-то мечтала хотя бы один день спокойно пожить для себя. Мир по-прежнему наполнен звуками – криками на улице, хлопаньем дверей, пением или воплями (в зависимости от настроения) соседки с первого этажа, – но Вайолет кажется, будто ей в уши засунули луковицу, а голову обернули вязаным шарфом, как обычно делала мама, когда у дочери болело ухо. Без мальчиков в квартире слишком тихо, и даже половицы не дрожат, как обычно. Когда она навещает братьев, ее потрясает их неестественное спокойствие. Теперь это бледная копия тех мальчишек, которыми они когда-то были. Монахиням удалось сделать то, что не получилось у матери: мальчики стали тихими как мышки.

Изменилось и еще кое-что, однако она не может точно сказать, что именно. Отец нередко говорил о чувстве и ритме песни; он говорил, это сердцебиение песни, которое имеет не меньшее значение, чем сама мелодия. Вайолет хотелось бы снова услышать, как поют мальчики, убедиться, что их сердца по-прежнему бьются в том же ритме.

Даже сестра стала намного спокойнее. Присутствие сестры Вайолет воспринимает как само собой разумеющееся, сестра давно стала ее тенью, но теперь малышка подружилась с девочками с их улицы и часто исчезает вместе с ними в другом мире, оставляя Вайолет одну в притихшей квартире.

Сегодня днем сестра возвращается из своего нового мира.

– Мы убегали от дракона с черными глазами… – (Вайолет знает, что дракон – это угольщик, который, конечно, всегда вымазан в саже, но, насколько ей известно, не может летать или извергать пламя.) – Мы спрятались, сделали лодку из ствола старого дерева и уплыли прочь. Драконы не умеют плавать, – произносит сестра с позаимствованной у кого-то уверенностью.

Но зато они могут летать, думает Вайолет и пытается улыбнуться.

Сестра чувствует печаль в этой полуулыбке и предлагает:

– Ты могла бы пойти и поиграть с нами.

Но Вайолет знает, что не может последовать за сестрой в новый мир. Она уже забыла, где находится та дверь, а если бы и нашла заветную дверь, то не смогла бы в нее войти, так как стала слишком высокой. Она помнит, как отец часто говорил ей: «Почти сеньорита». Интересно, когда она стала взрослой?

Она мысленно возвращается к Día de Los Muertos – Дню мертвых, когда запах ладана и аромат цветов смешивались в теплом аргентинском воздухе, поздравляя души умерших с возвращением домой. Мама говорила Вайолет, что в этот день райские врата распахиваются настежь, чтобы души умерших могли выйти оттуда и навестить своих любимых. Первыми оттуда обычно выходят дети; их встречают сладостями и игрушками на семейных алтарях. А потом наступает черед взрослых. Могилы тщательно убирают, а дома наполняются запахами выпечки. И везде на почетном месте бархатцы – их цвет такой яркий, а аромат такой отчетливый, что даже мертвый не сможет пройти мимо. Мать говорила, некоторые души могут потеряться, поэтому их следует направлять. И лепестки бархатцев, разбросанные по дорожке, указывают им путь.

В далеком краю не осталось никого, кто мог бы разбросать лепестки для отца Вайолет, а море скоро проглотит тропу из цветов, и потому в тиши квартиры она говорит со своим отцом. Она разговаривает с ним по-испански, хотя хорошо знает, что ему трудно давался этот язык. Но она почему-то уверена, что он все понимает, а слова, которые вылетают, кружась, из ее рта, напоминают ей о тех временах, когда она была маленькой девочкой и бегала, бегала по кругу просто ради удовольствия.