Сон упорно не идет к ней, и она снова просыпается в 2:23. Сдавшись на милость бессонницы, она встает с кровати, натягивает старый джемпер поверх пижамы и направляется на кухню. Включает чайник, садится на продавленную подушку кухонного стула, открывает ноутбук, щелкает на ссылку в списке членов экипажа женского пола.

А вот и она.

Фотография.

Узнавание приходит моментально.

Уставившись на экран, Эмма замирает. У нее возникает ощущение, будто она смотрит на себя со стороны и видит свой шок, свою оторопь.

Откуда, ради всего святого, она знает эту женщину?! Она не способна точно ее идентифицировать, но не может избавиться от мысли, что где-то уже видела это лицо. Эмма не в состоянии точно определить свои чувства и тем не менее признает, что это не просто знакомая женщина. Это связь.

Она внимательно вглядывается в лицо на экране. Женщине, похоже, года… двадцать три? Двадцать четыре? Волосы убраны под белую шапочку. Фото черно-белое. Какого цвета ее волосы? Каштановые? Или, может, рыжие? Один локон, кажется, выбивается из прически.

Эмма изо всех сил напрягает глаза, словно если присмотрится повнимательнее, то найдет ответы на мучающие ее вопросы. Ей хочется повернуться к кому-то и сказать: «Посмотри! Ты можешь в это поверить?»

Она трогает лицо на экране:

– Мы раньше никогда не встречались, ведь так? Но я тебя знаю.

А затем Эмма вспоминает документальный фильм о «Титанике» и белые лилии, брошенные в Атлантику как дань памяти погибшим. Впрочем, она отнюдь не уверена, что эта девушка любит лилии. Глядя на непослушный локон, выбившийся из-под шапочки, Эмма рисует в воображении нежный букет из первоцветов и лютиков. Быть может, девушка на фото в глубине души была простой сельской девчонкой.

Внезапно начавшийся ливень заставляет Эмму посмотреть в окно. Но теперь она уже разгорячилась, согрелась… надежно защищена от дождя. Но откуда столь сильная связь с той девушкой? Может, именно эту связь она, Эмма, и хочет найти?

– Ведь я не верю в подобные вещи, – громко произносит она в надежде, что это поможет.

Тишина действует угнетающе. Эмма закрывает глаза. И мысленно возвращается туда, куда всегда возвращалась. Она приоткрывает глаза, кухня едва-едва в фокусе. Края поля зрения размыты из-за усталости и ощущения пустоты в голове. Она вспоминает те времена, когда Уилл сидел в кресле возле кухонной плиты с кружкой в руках. Она не хочет видеть сорокатрехлетнего Уилла, мужа, скончавшегося у нее на руках. Это ее сломает. Она прикрывает глаза и рисует в воображении мужчину помоложе, представляя Уилла тридцатипятилетним. Стройным, почти худым из-за постоянных физических упражнений, с красивым лицом. С открытым родным лицом.

– Ты можешь в это поверить? – шепчет она.

Он отрывается от статьи, которую читает в своем телефоне:

– Поверить во что?

Ей хочется ответить: «Поверить, что ты есть», но она заставляет себя сформулировать новый вопрос:

– Посмотри на эту девушку. Я откуда-то знаю ее.

Уилл остается сидеть там, куда Эмма его усадила, и тем не менее она чувствует: он видит то же самое, что и она.

– И откуда ты ее знаешь?

Эмма почти смеется. Ей хочется сказать: «Если бы я знала ответ, то не вела бы сейчас разговоры с покойным мужем».

И когда он поднимает брови, насмешливо, иронично, она действительно произносит это вслух.

Уилл моментально разражается смехом, нечто среднее между лаем и фырканьем.

Она задерживает дыхание, как будто, замерев, сумеет продлить сладкую муку воспоминания, потом делает глубокий вдох и сквозь слезы выдавливает из себя следующий вопрос:

– Ты потратил чертову уйму времени на чтение литературы о «Титанике». Может, видел ее в какой-нибудь книге или онлайн?

Не дожидаясь ответа, Эмма качает головой. Она знает, что это не так. Она не в состоянии объяснить причину своей убежденности, но ее уверенность настолько твердая, что кажется почти осязаемой.

– И все-таки, откуда подобная одержимость «Титаником»? – Уилл откладывает телефон и, взяв кружку с чаем, бормочет: – Жаль, что тебя не интересовала история, когда я был жив. Невозможно было заставить тебя смотреть документальные фильмы.

– Может, я просто думала, что тебе это тоже будет интересно. – Она смотрит на пустое кресло, в котором нет Уилла. – А может, все дело в цветах.

– Ты всегда любила цветы, – вздыхает Уилл. – Белые пионы.

– Да. – Это все, что она может сказать, хотя ей хочется о многом спросить Уилла, о многом у него узнать.

– Так ты действительно считаешь, что она и есть та самая Флористка?

– Да… Нет… – Эмма рада, что заставила его сменить тему разговора.

– Ты ведь знаешь, что нет. – Уилл слегка улыбается и снова берет телефон.

– Откуда такая уверенность?

– Эмс, сама посмотри. Ты ведь ученый.

Она увеличивает изображение, и от шока разочарования внутри все обрывается. Ну конечно, она сразу должна была это заметить, но слишком сосредоточилась на лице девушки. На нагруднике белого передника большой крест. Это не Флористка. Это Медсестра. С какой стати Медсестре заниматься цветами?

Даже если она будет крепко держаться за тонкую ниточку надежды, Эмма знает, это пустой номер.

– А она выжила? – спрашивает Уилл.

– Что? – Разочарование делает Эмму рассеянной, но она продолжает смотреть на экран. – Да, ее спасли.

Ладно, уже кое-что.

– Тебе по-прежнему кажется, что ты ее знаешь? – Уилл словно читает мысли жены. – Что? Неужели давно потерянная родственница? – Он смеется, но Эмме не до смеха. – Ты действительно в это веришь?

Она пропускает вопрос мимо ушей и читает краткую информацию с немногочисленными подробностями. Она успела заметить, что сведения о женском составе экипажа, как правило, более скудные, чем о мужском. Быть может, общество тогда не было настолько заинтересовано в женщинах из рабочего класса?

В очередной раз Эмма пристально вглядывается в лицо на экране. А может, воспоминание, которое она пытается поймать, связано не с этим исследованием, а с ее прошлым? Может, она видела это лицо в старом семейном альбоме? Она проверяет детали. Семья Медсестры родом из Ирландии. В семье Эммы нет ирландцев, насколько ей известно. Родители отца родом из Севильи, а вот родственники матери? Эмма вспоминает, что они из Кента, а если копнуть поглубже, то выходцы из Франции. Медсестра определенно не похожа на нее, Эмму. Ладная, миниатюрная, с темными глазами. Впрочем, если на то пошло, Эмма тоже не слишком похожа на родителей или бабушек и дедушек.

Она отрывает глаза от экрана, чтобы спросить Уилла, что ей делать дальше, но он исчез. Она смотрит на пустое кресло до тех пор, пока у нее не начинает болеть голова; ей кажется, будто тугая повязка, которая сжимает лоб, вот-вот раздавит череп.

Тогда она садится на место Уилла, трет ручки кресла, медленно и методично.

– Уилл, что мне нужно сделать?

– Эмс, понятия не имею.

Уилл больше не возвращается, но она чувствует, что он внутри ее сердца, он часть ее существа. Столько лет вместе – столько любви! А иначе и быть не может.

– Я сожалею, ты же знаешь, – говорит он.

– Знаю, – шепчет Эмма, но внутри ее что-то коробится, и она, понимает, что эта изломанная и скрученная штука – злость.

Эмма встает и быстрым шагом обходит стол. Она все кружит и кружит; и только после четырех полных кругов по кухне душа перестает корчиться в судорогах.

На пятом круге Эмма останавливается возле задней двери и открывает ее. Смотрит на темные заросли сада, вдыхая аромат старых роз и розовых гвоздик.

Сейчас 3:56 утра в конце июля, птицы начинают суетиться, и Эмма думает, что она, возможно, наконец-то сходит с ума.