По установившемуся обычаю в те дни, когда они встречались в Челси, Артур приходил в квартиру чуть раньше Милли, наблюдал из-за занавесок, как она появляется на углу улицы, и открывал дверь, как только она поднималась на верхнюю ступеньку лестницы. Так повелось с самого начала, когда они оба смертельно боялись, что кто-нибудь увидит Милли, а со временем ритуал превратился в привычку. Артур автоматически занимал свой сторожевой пост у окна, дверь автоматически отворялась, а он стоял позади и не показывался, пока не войдет Милли. В начале их романа, едва закрывалась дверь, они бросались друг к другу, и наступала упоительная тишина, полная страсти; боже, какой восторг, какие тесные объятия! Конечно, теперь все было иначе. Шли годы, и объятия слабели. Вполне естественно – рассудительно и мягко сказала себе Милли, когда Артур впервые обнял ее без прежнего пыла, – страсть не может длиться вечно, на смену ей приходит другое чувство, более глубокое, и это только к лучшему, заверила она себя, а потом села и задумалась, что бы это могло быть.

Когда Артур начал охладевать, Милли тотчас это почувствовала и деликатно последовала его примеру: слегка отстранилась, под стать ему, – но, несмотря на ее напускное ответное охлаждение, наступила вторая стадия их любви – то время, когда женщина любит сильнее. А Милли очень любила Артура, как и он ее, к счастью, хоть и не столь страстно, поэтому теперь она сама приносила и расставляла в вазах цветы. Шли годы, любовь их достигла третьей стадии, и никто больше не покупал цветы; теперь их связывала прочная и спокойная взаимная привязанность: ни бурных взрывов чувств, ни волнений. Дверь по-прежнему отворялась, словно по волшебству, но лишь в силу привычки, никаких чудес за ней не скрывалось. Когда Милли входила в квартиру, дверь спокойно, неспешно закрывалась, и любовники так же спокойно, неспешно и радостно улыбались друг другу. Любой мог бы их увидеть, любой мог бы их услышать.

– Дорогая?

– Артур?

– Я сегодня чуть не опоздал на поезд, представляешь? Заскочил в вагон буквально за минуту до отправления.

– Правда? Надеюсь, ты не вспотел, пока бежал? Не простудился, милый?

Вот как все было. Естественно, думала Милли, ведь и грех тоже остепеняется и в конце концов становится неотличимым от добродетели. Все входит в колею.

На этот раз – последний из множества случаев, когда она совершала подобное путешествие, вдруг пришло ей в голову – Милли, против обыкновения, не стала брать такси от вокзала Виктория, а пошла пешком. Тому имелись свои причины. Во-первых, было еще рано: поезд с вагоном-рестораном, которым всегда приезжал Артур, чтобы пообедать в пути со всеми удобствами, прибывал в Паддингтон не раньше трех, а во‐вторых, расплатившись за такси от Блумсбери, она обнаружила, что сумочка ее пуста, и сразу вспомнила, что хозяйка пансиона забрала у нее четыре фунтовые банкноты, отказавшись удовольствоваться меньшей суммой. Когда Милли рассчиталась с таксистом, в сумочке осталась одна мелочь, а точнее – два шиллинга, трехпенсовик и пять монет по пенни. Поэтому она и пошла пешком.

Раньше Милли не задумывалась об этом, но теперь вдруг с удивлением поняла, что отныне Артуру придется оплачивать все ее расходы: да, платить за еду и жилье и вдобавок за одежду, ведь даже в бюро регистрации браков, где недостаток чувствительности едва ли кого-то удивит, могут счесть бестактным, если она придет заключить брак в новеньком вдовьем наряде. Первым подарком Артура как ее жениха должна стать новая одежда, полный комплект.

Не то чтобы он стал возражать или Милли постеснялась бы попросить: она привыкла распоряжаться деньгами, охотно раздавала их и с такой же легкостью принимала, – и вряд ли его огорчила бы новость, что Эрнест оставил ей всего тысячу фунтов. Артур не придавал значения деньгам, ее подарок сестре лишь привел бы его в восхищение. К тому же недавно он стал старшим преподавателем у себя в колледже, а к новой должности прилагался и новый дом с садом, достаточно просторный, чтобы разместить там большую семью, Артур мог себе позволить содержать жену. Она шутливо указала ему на это как-то раз, когда по ее просьбе он показал ей свое новое обиталище и угостил чаем, – Милли подчас забывала о благоразумии и заводила такие разговоры. «Да, конечно», – ответил он, но не прибавил, как всегда бывало вначале: «Ах, если бы мы только могли пожениться!» Вполне естественно, решила Милли, в конце концов люди выбрасывают из головы мысли о невозможном, а Артур так давно отбросил мысль об их браке, что не заметил очевидной возможности вернуться к ней. Вместо этого он принялся рассказывать о каком-то обломке, недавно найденном в Неаполе, который, как обнаружилось, представлял собой фрагмент надписи в честь Гая Дуилия[28], одержавшего победу над карфагенским флотом в 260 году до нашей эры[29]. Естественно, вздохнула Милли, поскольку знала, как живо Артур интересуется Дуилием.

В тот самый дом ей теперь предстояло переехать, и, пока Милли, дабы как-то заполнить время, шла окольными улочками в Челси, ибо лондонская квартира была первым этапом на этом пути, мысли ее, немного сонные, поскольку с отъездом Агаты ей удалось сбросить напряжение и расслабиться, лениво текли, цепляясь одна за другую. Она вспомнила, что у Артура в саду есть яблоня посередине лужайки, и представила, как тихими майскими днями сидит под деревом и дремлет, а сладкие сны ее вьются спиралями, пока Артур своим очаровательным тягучим голосом читает ей что-то привлекшее его внимание. И пока эта безмятежная картина занимала воображение, Милли невольно усомнилась, ведет ли к искуплению прощальное благословение Агги и доброта Артура, готового сделать ее законной супругой и разделить с ней жизнь.

Нет, похоже, это ни к чему не ведет, рассудила Милли; лицо ее еще горело от исступленных поцелуев сестры, а в душе, освобожденной от злости и обиды благодаря этим прощальным поцелуям, царил покой. Агги благословила ее. Горечь и разочарование, отравившие их с сестрой встречу, исчезли. В их памяти осталась лишь любовь. И даже суровость Агги в конечном счете сослужила Милли добрую службу, наставила на путь истинный. Ведь жестокое осуждение сестры заставило ее понять: единственный способ искупить грех – выйти замуж за Артура. Встреча с Агги отрезвила ее. Безумные мысли, что нужно бежать от Артура, что стоит ей выйти замуж, и Эрнест как грозный обвинитель станет преследовать их обоих, густой паутиной оплели ее разум, а Агги смела их единым взмахом. Бежать от Артура? Успокоившись, Милли теперь и сама не понимала, как ей такое пришло в голову. Теперь у нее не осталось никого в целом мире, кроме Артура; он был единственным, в чьей душе еще теплилась хоть какая-то нежность и любовь к ней. Вдобавок он был единственным мужчиной, которого она любила по-настоящему (в жизни каждой женщины должен быть такой мужчина, иначе она увянет и погибнет от жажды). Эта беда постигла и Агату в придачу к нищете – ей некого было любить. А что до вздорных страхов, что их с Артуром будут мучить воспоминания об Эрнесте, если им и случится вспомнить о ее покойном муже, то Артур, который никогда не питал враждебности к Эрнесту, чья нелепая смерть наверняка найдет искреннее сочувствие в его душе, лишь отзовется добродушно: «Бедняга», – и с этим кротким добродушием не решатся схватиться никакие зловещие призраки, даже самые назойливые.

По правде сказать, Милли не вполне понимала, найдется ли здесь место искуплению. Жизнь с Артуром вдали от вездесущих Боттов представлялась ей поистине тихой и безмятежной. В Оксфорде никому и в голову не придет, что она женщина с прошлым: Ботты не поддерживали никаких связей с Оксфордом, поскольку все они, по словам Эрнеста, получили образование в частных заведениях, а внешность Милли не позволяла даже предположить, что она способна на прелюбодейство.

Она брела на запад по залитым солнцем улицам, медленно, словно сонный черный жук, и размышляла о своей жизни. На нее вдруг навалилась смертельная усталость. Как такое могло случиться, с недоумением спросила себя Милли, как вышло, что она так легко отделалась? Нет, скорее, вышла сухой из воды – так будет правильнее. Она не понесет наказания, все ее надежды на искупление грехов развеялись как дым. Ее ожидает покой, безбедная жизнь и нежная привязанность. Горящие уголья собрали на головы двух грешников[30]. Какая-то сила удержала карающую руку правосудия, уже занесенную над ними. Победило милосердие.

Милли шла с полузакрытыми глазами, слегка покачиваясь от усталости, и снова в мечтах видела себя под яблоней, где читала вслух летними днями, а когда приходили зимы, читала у камина, как бывало в лондонской студии, в Челси. Когда-то они с Артуром вместе читали Китса и Шелли, вспомнилось ей. Она брела, не разбирая пути, и перебирала в памяти картины прошлого, едва замечая прохожих, вежливо уступавших ей дорогу. Да, в начале их любви, в пору первых восторгов, они читали Китса и Шелли. Ах, какое это было чудесное время! Милли не сознавала этого, пока не кончилась та пора. Артур напоминал потрясенного мальчишку, вырванного любовью из привычной колеи среднего возраста, и Милли с радостью отдалась страсти, чтобы перенестись вместе с ним в пору юности. Ах, это упоительное, безумное время!..

Ну да ничего, неважно, ведь они с Артуром по-прежнему любят друг друга, а рано или поздно стареют все. Они начали стареть, когда на смену Китсу и Шелли пришли Мильтон и Блейк, и окончательно расстались с молодостью, когда Артур попытался научить ее итальянскому и заставил читать Данте. Постепенно все поэты оказались забыты, и наступил период раскопок. На этом этапе Милли погрузилась в изучение истории, и Артур давал ей прочесть ученые книги – ему нравилось, что она разделяла его интересы. Книги эти Милли тайком проносила домой, их приходилось тщательно прятать, словно огромные тома любовных писем. Вот уже семь лет как они читали вслух только лишь о раскопках, и Милли сомневалась, что Артур когда-нибудь откажется от своего увлечения и вынырнет на поверхность из земных недр. Казалось, его ничто больше не занимало, кроме Древней Греции и Рима: он оживлялся, только когда заходила речь об античности, и Милли, которой когда-то пришлось кое-как нахвататься вершков поэзии, потому что Артур любил стихи, а потом кое-как познакомиться с зачатками итальянского, потому что Артур хотел, чтобы она его выучила, набралась беспорядочных сведений о раскопках, лишь бы доставить возлюбленному удовольствие тем, что его глубокомысленно слушают. И даже (при этой мысли она слабо улыбнулась) вполне сносно отвечала, когда Артур заговаривал с ней об атлантах и героонах[31]; конечно, Милли лукавила, однако женщина должна быть не только любовницей своего мужчины, но и собеседницей, и другом, а если она невежественна, нужно притворяться, что это не так. Да, женщине приходится быть и матерью мужчины: утешать, когда у него болит голова, обнимать, когда он устал и хочет склонить голову ей на грудь (к счастью, грудь есть у каждой женщины, и неважно, есть ли у нее мозги), готовить ему горячее питье, чтобы предупредить простуду, жалеть его и баловать. Пожалуй, только в этом ей не было нужды притворяться, подумала Милли: роль матери давалась ей без малейших усилий. Если бы у них с Эрнестом были дети, возможно, ей не захотелось бы сбежать из дома в тот день, когда разочарование и горечь привели ее в Лондон, и она никогда не встретила бы Артура.

Но, честно признаться, об этом стоило бы пожалеть.

О да, да, упустить свою любовь, так и не узнать, что значит любить…

Что? Ей в самом деле пришло такое в голову? Она вправду призналась, что было бы жаль так и не завести любовника?

Мысль эта ошеломила Милли. Конечно, она имела в виду совсем другое. Разумеется, ей…

Ладно, не стоит углубляться в это сейчас, сказала она себе и отмела в сторону мучительные вопросы, поскольку впереди показался дом Артура. Милли стояла на углу улочки возле Кингс-роуд, слева в глубине переулка уже виднелась знакомая дверь.

Милли повернула за угол, и сердце ее забилось чаще. Предстоящая встреча с Артуром не походила на прежние. Со дня их последнего свидания случилось много важных событий. Будущую встречу омрачала тень смерти, близкий конец одной эпохи и надежды на начало другой придавали ей торжественность. Что ж, по крайней мере не предвидится никаких неожиданностей, подумала она с чувством благодарности и умиротворения. Милли слишком хорошо знала мужчину, за которого собиралась выйти замуж. Она так изучила его, что могла заранее предсказать, какие слова он произнесет, что сделает и как будет выглядеть. Вот и теперь Милли точно знала, что отразится на его лице, когда минуту спустя Артур откроет дверь и увидит ее вдовье платье. Жалость, сочувствие и… она хотела сказать «радость», но выбрала слово «удовольствие», ибо оно более точно описывало чувства Артура, которые в последнее время можно было назвать скорее вялыми, нежели бурными. В душе ее царили покой и безмятежность, она добралась наконец до надежной гавани, вошла в тихие воды; еще бы, после десяти лет любви мало найдется такого, чего не знала бы женщина о своем мужчине, а точнее, с легкой улыбкой поправила себя Милли, поднимаясь по лестнице, нет вообще ничего.

Но впервые за все десять лет их любви Милли ошиблась.

Прежде всего дверь не открылась: пришлось постучать. Раньше такого никогда не случалось.

Милли постучала, подождала и постучала еще. Сцена эта начала привлекать внимание зевак, но на стук так никто и не вышел.

Ей пришло в голову, что Артур, наблюдая за входом из-за занавески, мог просто не узнать в странной, закутанной в черный вдовий креп фигуре на пороге свою Милли. Глупо было прийти под густой вуалью, скрывавшей лицо.

Она подняла вуаль и снова постучала. Зеваки на улице еще больше оживились, а дверь все не открывалась.

Милли живо представила себе пораженного Артура у окна; должно быть, визит незнакомки раздосадовал его и озадачил, вот он и решил не показываться, затаиться, подождать, пока наглая вдовушка у его порога не уйдет восвояси. Наверное, подумал, что эта назойливая особа собирает пожертвования на благотворительность, а то и вовсе приняв ее за побирушку, и надеется, что она уберется до того, как появится Милли.

Что ж, нужно снова увести его к окну. Теперь, когда она откинула вуаль и можно разглядеть ее лицо, обращенное к нему, Артур ее узнает. Милли снова постучала, громко и настойчиво, и теперь на нее глазела вся улица.

Наконец он показался, но не у окна, а в дверях, раздраженный: вдовушка подняла такой шум, что привлекла внимание половины квартала. Послышались неровные шаги: так ходят при хромоте, – а в следующее мгновение дверь распахнулась, и появился возмущенный Артур.

– Милли! – Карие глаза широко раскрылись от изумления. – Милли… – повторил он упавшим голосом, и изумление на его лице сменилось странным выражением, которое показалось ей незнакомым, а ведь она была уверена, что изучила их все до единого. Артур даже забыл закрыть дверь, так и стоял, разглядывая ее вдовий наряд. – Неужели ты… как такое возможно?.. – произнес он чуть слышно, ибо, несмотря на близорукость и страшную рассеянность, мог распознать вдову, когда видел ее перед собой; вдобавок такую вдову, как Милли, невозможно было не заметить. Наверное, благодаря традиции Боттов она была достойной представительницей своей породы, идеальным образцом вдовы.

Артур смотрел на нее с испугом. На лице его застыло выражение, которого Милли никогда прежде не видела и потому не знала, как его расценить: то была полнейшая растерянность, едва ли не паника. Однако мысли Милли, занятые этой загадкой, быстро перенеслись к внешности Артура. Что с ним случилось?

Бронзовый от загара как никогда, после отпуска он не только на удивление хорошо выглядел, но казался воплощением чистоты и опрятности, излучал необычайную бодрость. Больше всего поразило другое: от былой рассеянности у Артура не осталось и следа, он словно родился заново. Даже его голос, обычно вялый и тягучий, звучал теперь до странности живо и бодро. К тому же просто невероятно – у Милли аж челюсть отвисла от такого зрелища – на нем были короткие гетры.

Она смотрела на Артура во все глаза, совершенно ошарашенная, даже о собственном траурном платье забыла.

– Ты превосходно выглядишь, дорогой, – произнесла она немного растерянно, и взгляд ее поднялся от гетр Артура к лицу.

Прежнее странное выражение никак не вязалось с его новым обликом, в особенности с этими жизнерадостными гетрами. «Что бы это значило?» – спросила себя Милли. Будь на месте Артура кто-то другой, она сказала бы…

Мысли ее прервались, когда Артур жестом пригласил ее войти, поскольку они все еще стояли на пороге, на глазах у всей улицы.

Милли вошла, и он закрыл за ней дверь. В маленькой прихожей, отделенной от комнаты портьерой, Артур коснулся на миг рукава ее платья и заговорил:

– Милли… почему? Что?..

– Эрнест, – медленно кивнула она, тотчас почувствовав всю важность минуты.

Взгляд ее не отрывался от его лица, она ждала, что Артур заключит ее в объятия, но его поведение было таким же странным и необычным, как и все остальное. Он не обнял Милли, лишь молча стоял и смотрел на нее, а странное выражение, которое она никак не могла разгадать, обозначилось на его лице еще отчетливее. После долгой паузы он сказал только (правда, с чувством):

– Боже!

Издавать подобные возгласы было вовсе ему не свойственно, и Милли опять удивилась: никогда Артур так не говорил.

– Я знала, дорогой, – заговорила она мягко, – что новость тебя потрясет…

Артур ничего на это не ответил – только молча отвел портьеру, пропуская ее вперед в комнату. Ни слова, ни жеста, которых ждала Милли, не последовало, а ведь она не сомневалась, что предугадала каждое его движение, каждую мысль. Да еще это застывшее выражение на его лице… Будь на месте Артура кто-то другой, она сказала бы… Но это, конечно, не так, это просто невозможно.

Милли сняла и отложила в сторону тяжелый капор.

– Милый… – начала было она, но Артур ее перебил, быстро спросив:

– Когда, Милли?

– В пятницу.

– В пятницу? В прошлую пятницу? Меньше недели назад? Но… почему? Как могло…

– Дорожная авария, – прошептала Милли.

Артур некоторое время смотрел на нее в молчании, потом опять воскликнул:

– Боже!

Милли оперлась на стол: у нее почему-то дрожали ноги. Наверное, виной тому долгий путь пешком от вокзала Виктория, а сверх того – дорога до Эссекс-стрит и обратно, сказала она себе. Но почему Артур не поцеловал ее? Он всегда ласково и нежно ее целовал, а сегодня этого не сделал? Разве Артур не видит, что она глубоко несчастна, разве не понимает, что после случившегося они должны пожениться?

Милли нервным движением поправила растрепанную, смятую капором прическу и обнаружила, что дрожат не только ноги, но и руки.

А вот это было удивительно: руки не могли устать от ходьбы, так с чего бы им дрожать? Теперь она с Артуром, а Артуру можно довериться…

Но так ли это?..

Милли вдруг показалось, будто в груди распахнулась дверь и ледяной ветер ворвался в сердце. Она быстро с грохотом захлопнула ее и навалилась всей тяжестью, насколько хватило сил. Какой вздор!.. Какая нелепость…

Артур стоял перед пустым камином, облокотившись на каминную полку, и смотрел на Милли, но его карие глаза, всегда такие добрые, были полны… чего? Страдания, глубокого страдания, решила она. Несомненно, смерть Эрнеста потрясла его больше, чем она предполагала. Милли ожидала, что новость его поразит, но это немое страдание стало для нее неожиданностью. Вероятно, Артур был столь чувствительной натурой, что его повергает в ужас любая смерть. Милли ничего не знала об этой его стороне, поскольку за все время их связи смерть никогда не приближалась к нему, они не касались этой темы в своих разговорах, разве что в общих чертах. Но если так, если это правда и Артур просто напуган, а его ужас в тысячу раз усилился при виде ее устрашающего одеяния, естественно, что он шарахается от нее, естественно, что не может пересилить себя и обнять ее.

Милли мгновенно выдумала объяснения, но, мысленно проговаривая их, призналась себе, что звучат они неправдоподобно. С Артуром произошло что-то иное. Она знала его достаточно, чтобы понять хотя бы это. И Милли снова из последних сил навалилась на дверь сердца, которую пытался распахнуть ледяной ветер одиночества и отчаяния.

– Дорогой, – проговорила она наконец, и голос ее почему-то дрожал. Разве перед ней не Артур? Разве она не его Милли? – Случившееся печально и ужасно, но все теперь позади. Когда-нибудь… – Она попыталась улыбнуться, но рот ее дергался и кривился. – Когда-нибудь… мы сможем… – Слова замерли у нее на губах. Она стояла и смотрела на него, а потом вдруг с решимостью отчаяния бросилась к нему. – Артур, почему ты меня не целуешь?

Он смотрел на нее сверху вниз. Артур был таким высоким, несмотря на сутулые плечи, а Милли такой низенькой, несмотря на большие каблуки, что когда стояла перед ним, то едва не сворачивала шею, чтобы заглянуть в лицо. Вот и теперь она запрокинула голову, держась обеими руками за лацканы его пиджака, чтобы сохранить равновесие. Артур не сделал попытки ее обнять, но в глазах его застыла такая мука, такая острая тревога, что Милли, выпустив лацканы, сама обвила его руками и прижала к груди.

– Не надо, Милли… не надо, дорогая, – тихо попросил Артур и мягко высвободился из ее объятий, отчего дверь в груди Милли распахнулась настежь и в сердце ворвался ледяной страх.

Она отступила, не сводя с него глаз, руки ее бессильно повисли вдоль тела, потом невнятно пробормотала слабым голосом:

– Артур…

– Послушай, Милли… – Артур старался говорить как можно будничнее, но это ему не удавалось. – Мне многое нужно тебе сказать. – Он взял ее за руку, но в его вялом пожатии не было искренней теплоты и сердечности. – Произошло нечто совершенно невероятное. Думаю, такое случается раз в сто лет…

Тоска и тревога исчезли с его лица, в глазах появилось новое выражение, Милли уже видела его раньше, давным-давно, так давно, что, наверное, это было…

– Что же… произошло? – с запинкой спросила она, когда Артур вдруг смущенно замолчал и на щеках его сквозь загар проступила краска.

Он смотрел на Милли с высоты своего роста, вяло удерживая за руку, а она снизу вверх смотрела на него, и при виде выражения ее лица в глазах его снова отразилось смятение.

– Наверное, – произнес он растерянно, выпустил ее руку и отвернулся, – нам лучше присесть. – Артур обвел комнату мутным блуждающим взглядом в поисках подходящего места.

Подходящего места не нашлось – так ему казалось теперь, ибо он смотрел на комнату другими глазами. Все ее убранство составляли лишь диван, стол, спиртовка, чтобы заваривать чай, да раковина с краном. Им и не нужно было много мебели. На диване они предавались любви, а потом, по прошествии лет, мирно сидели среди подушек; иногда Артур читал вслух, а Милли соскальзывала на пол и сидела у его ног, положив голову ему на колени. Но теперь он вовсе не желал подставлять колени, и никакая сила не заставила бы его сесть рядом с ней на диван, ибо с Артуром произошло то, что по своему невежеству он считал попросту невозможным или крайне редким, как чудо, которое случается лишь раз в тысячу лет, – в него влюбилась юная девушка, в него, далеко не юношу – пятидесятипятилетнего мужчину, который по возрасту годился ей в отцы.

Девушке пришлось немало потрудиться, чтобы заставить Артура в это поверить. Понадобилась даже помощь ее матери: лишь когда та отвела его в сторону и объяснила, как обстоят дела, он наконец прозрел и понял то, что представлялось очевидным всем остальным. И тогда Артур тоже влюбился: страстно, безоглядно, с обреченностью камня, увлекаемого в бездну оползнем, поддался он тому неодолимому чувству, что настигает пожилого мужчину при встрече с сияющей, восторженной, жаждущей любви юностью. И ради нее, ради девушки, на которой Артур собирался жениться, ради этого стройного изящного чуда с подобными прелестному фрукту губами и гибкими мальчишескими движениями ему следовало сторониться диванов. Вдобавок одна эта мысль вызывала у него отвращение. Удивительное дело – теперь ему странно было вспоминать, что долгие годы он по привычке ласкал Милли среди подушек и привычно принимал ее ласки на этом диване. Теперь же, стоило подумать о диване, подушках и прежних ласках, его начинало мутить.

Ему не хотелось дотрагиваться до Милли, не хотелось, чтобы она прикасалась к нему. Только что, когда она обняла его, он почувствовал мучительную неловкость, странный стыд и жалость, а ведь всего месяц назад при их последней встрече они стояли на этом коврике перед камином и прощались почти в такой же позе, и это казалось ему совершенно естественным, никакой неловкости он не испытывал.

«Ну что я могу поделать? – подумал с раздражением Артур. Неожиданное вдовство Милли встревожило и ошеломило его, и он искренне сожалел, что придется причинить ей боль. – И надо же было Эрнесту умереть именно сейчас! Нет, вы только подумайте!»

Огорченный и рассерженный, он опять осмотрелся, нет ли чего-то пригодного для сидения.

– Артур, – заговорила Милли, – скажи наконец, что случилось.

– Здесь негде присесть, – бросил он резко, словно не мог ничего ответить, пока не усядется.

– А чем плох диван?

– Нет-нет! – нервно выпалил Артур, и ее последние сомнения исчезли, крохотный клочок надежды, за который она держалась, выскользнул из рук. Теперь она знала.

При посадке в тот день на поезд, как, надо заметить, бывало всякий раз после помолвки, когда ему вспоминалась Милли, Артур сказал себе, что она женщина разумная и все поймет. Безусловно, она не могла выйти за него замуж, ведь Эрнест был жив, и казалось естественным, что со временем, после долгих лет преданности ей Артуру когда-нибудь захочется жениться, обзавестись собственной семьей. Возможно, Милли даже почувствует облегчение, думал он, обрадуется, что больше не придется ездить в Челси, ведь она уже немолода и, вероятно, быстро утомляется.

Но с беднягой Эрнестом случилось то, чего никто не ждал, и теперь Артур очень боялся, что Милли рассчитывала выйти за него замуж. Разумеется, так и будет, ведь она не знала, что произошло с ним в Риме, и, естественно, ее ждет жестокий удар, когда он ей расскажет.

Нет-нет, размышлял он, пытаясь отыскать несуществующие стулья (отчаянные мысли вспышками проносились у него в голове), оправдывает лишь страстная взаимная любовь, а именно такая любовь преобразила его жизнь и чудесным образом вернула ему молодость, но, по мнению Милли, он должен жениться на ней.

Конечно, сама она не способна на чувство, которое теперь в его понимании именовалось любовью. Ей уже сорок пять, женщина средних лет. А такие, сказал себе несведущий Артур, давно позабыли, что такое страсть и вожделение. Раньше он не думал о Милли как о даме средних лет: время текло незаметно для них обоих, плавно катилось вперед на колесах привычки, – но сразу же вспомнил о ее возрасте, когда обнаружил, что любим самой юностью, и смог собраться с мыслями, начать вспоминать. Тогда он с необычайной отчетливостью вспомнил Милли и все с ней связанное и счел естественным, желая от всей души в это поверить, что такая немолодая женщина будет только рада, если ее оставят в покое, если любовник навсегда исчезнет из ее жизни, ибо даже самый вялый любовник, даже бледная тень любовника наверняка ей в тягость.

Конечно, долгие годы он как любовник ничего собой не представлял, и, разумеется, будет проще простого перестать притворяться, что они с Милли любовники, и признать, что на самом деле они друзья, не так ли? Когда бывшие любовники уже не молоды, им не остается ничего другого, как стать друзьями, и они с Милли навсегда останутся лучшими друзьями: он никогда не забудет, сколь многим ей обязан, она утешила его в пору самого горького одиночества.

Милли была ему очень дорога, действительно дорога. Благодаря ей жизнь его полностью переменилась. Но теперь Артур любил ее только как друга. Она должна об этом знать. Несомненно, была в их жизни пора любви, и даже страстной любви, но уже давно их связывала одна лишь нежная привязанность, а простой привязанности недостаточно, чтобы вступать в брак. Только представьте себе, рассуждал Артур, привыкший к размеренной жизни холостяка, что будет, если впустить в дом женщину и позволить ей все делать по-своему, не считаясь с вашими привычками. Каково жить с ней бок о бок и днем и ночью, если вас связывает только лишь привязанность! Конечно же, мужчина должен жениться, когда не в силах поступить иначе, когда им овладела любовь, ибо, если откажется, если упустит этот редкий, удивительный случай, эту пьянящую надежду, прикоснувшись к юности, вновь обрести молодость и чудесным образом возродиться к жизни, возвратиться к поэзии, к красоте, к желаниям и восторгам, ко всему тому, что он когда-то чувствовал, но утратил после долгих лет, полных уныния и печали, его ждет медленное умирание, он станет тем, в кого уже начинал превращаться: слабым, безвольным, безразличным ко всему стариком.

Это казалось невероятным, немыслимым, но девушка, которую он встретил в Риме, в самом деле полюбила его. Как отказаться от такого дара? Это все равно что повернуться спиной к самой жизни. Конечно, он для нее слишком стар, стар до нелепости, но, раз она сама так не думает и только смеется, когда Артур об этом заговаривает, зачем возражать? Удивительно, что такая девушка полюбила мужчину, который годится ей в отцы, размышлял Артур, неискушенный в делах мирских. И не менее удивительно, что он, достигший возраста зрелых отцов, влюбился с пылом двадцатилетнего юноши, изумлялся Артур, оставаясь в наивном неведении.

Он невольно испытывал гордость, оттого что все еще способен внушить любовь, оттого что это юное создание его полюбило, а что до его возлюбленной – горделивая радость переполняла его сердце. Артур сиял от счастья и гордости, когда их видели вместе на улицах, в картинных галереях и в чайных, где все внимание девушки было обращено к нему, она ловила каждое его слово, такая прелестная и восхитительная, что все вокруг не сводили с нее глаз. Никто не заглядывался на Милли, когда они вместе шли по Кингс-роуд в поисках такси. Ее очарование (а Артур не забыл, что она обладала удивительным очарованием) раскрывалось лишь при близком знакомстве. Милли никогда не принадлежала к такому типу женщин, на которых оглядываются на улицах. Однако, как с удивлением обнаружил Артур, мужчине приятно, когда он может гордиться женщиной, за которой ухаживает, ему нравится видеть, что и другие находят его спутницу желанной, что в глазах мужчин вспыхивает интерес, когда она проходит мимо, даже если ему, возможно, хочется хорошенько им вмазать.

Глупо? Наверное. Но подобные чувства говорят о том, что ты жив, и лучше уж быть живым глупцом, чем мудрым, безразличным ко всему полутрупом. А он вдруг понял, что слишком долго пребывал в тупом оцепенении и с унылой покорностью судьбе находил покой в бесчувствии. А это прелестное дитя ворвалось в его жизнь ослепительной вспышкой и прогнало прочь сгущавшиеся тени; ее трогательная невинность и пылкая восторженность (она считала его выдающейся личностью, истинным гением, благослови ее Господь) пробудили Артура от смертельного сна; словно сияющий ангел воскрешения, она воззвала его к новой жизни, к молодости и любви.

Отказаться от этого? Отказаться слушать трубный глас, взывающий с небес? Кто на такое способен? Конечно, никто, ни один человек на свете, сказал себе Артур.

Но тогда… как же быть с Милли?

«В том-то и дело, – вздохнул Артур, перестав наконец искать в комнате то, чего в ней не было, и перевел печальный тревожный взгляд на Милли. – Вот в чем проблема».

Она стояла неподвижно, не отводя глаз от его лица.

«Бедняжка, – подумал он с жалостью и спросил себя, как же поступают в подобных случаях, что можно сделать, чтобы не ранить Милли. – Будет ужасно, если она начнет возражать. Боже, как бы я хотел…»

Но Артур так и не смог себе сказать, чего хотел, и уж точно не жалел о том, что с ним случилось это чудо, чудо новой жизни.

И чтобы придать себе храбрости, Артур задумался, с чего бы, собственно, Милли его удерживать, если допустить, что она этого захочет. Недавний опыт заставил его иначе взглянуть на прежнюю жизнь: теперь он видел, каким жалким и скучным любовником был все эти годы. Должно быть, отзывчивость Милли и неизменная готовность утешать привели к тому, что он приобрел привычку жаловаться на свои недомогания (о ее самочувствии они никогда не говорили, хотя и Милли наверняка порой нездоровилось). Он привык принимать как нечто само собой разумеющееся, что ей интересно лишь то, что интересно ему самому: его работа, книги и статьи, которые он читал. Если бы Милли в свою очередь завела разговор о том, что интересовало ее, Артур не стал бы слушать: просто не смог бы, ему было бы смертельно скучно. Едва ли она захочет и дальше терпеть такого никудышного любовника, зачем? Однако теперь, когда Эрнест умер, Артур всерьез опасался…

Он с глубоким унынием смотрел на Милли, и она, глядя на него, подумала: «Так вот что это: вот что припрятала в рукаве судьба, чтобы меня сразить».

Милли вспомнила, как шла от вокзала Виктория и думала, что легко отделалась, поскольку еще сомневалась, найдет ли искупление своих грехов, хотя бы малейшую возможность искупления. Сейчас все это казалось сном. «Теперь у тебя масса возможностей… масса возможностей…» – распевали с идиотской механической монотонностью голоса в ее голове, снова и снова.

Ей вдруг пришло в голову, что она, должно быть, выглядит глупо. Выражение лица Артура подтвердило ее догадку, и огромным усилием воли Милли овладела собой. Было бы недостойно морщиться от боли, сказала она себе, Артур не должен видеть ее гримас. Да и какой в том прок, если оба они будут несчастны? Довольно и одной несчастной женщины. А Артур казался таким несчастным, стоя перед ней в своих дурацких жизнерадостных гетрах. Он был похож на… Милли проглотила странный сдавленный смешок. Да, на несчастного ребенка, которого только что отругала… мать.

– Я думаю, – попыталась она улыбнуться, – что ты влюбился.

Ну почему, когда хочешь выглядеть как можно более естественной, рот кривится в ужасающей ухмылке? А в том, что ухмылка вышла пугающей, Милли не сомневалась: что еще может появиться на лице, когда сердце превратилось в лед? Она медленно кивнула, стараясь улыбаться непринужденно. Артур не сводил с нее глаз, рот его под торчащими усами сам собой открылся. Милли улыбалась и казалась довольной? Выходит, все уладилось?

– Разве не это ты хотел мне сказать? – Милли положила руку на его рукав, но тотчас отдернула, потому что пальцы ее дрожали. – А может, что хочешь жениться? Впрочем, чему тут удивляться? – И чтобы стереть выражение тревоги с его лица, она мягко добавила: – Дорогой.

Узкое лицо Артура залилось краской. Значит, и правда все в порядке. В глубине души он в этом не сомневался. Будь Эрнест жив, Милли никогда бы его не подвела, поскольку всегда была разумной и доброй. Разве могла она сейчас поступить по-другому или даже помыслить об этом?

– Милли, дорогая! – воскликнул Артур, и его лицо осветилось облегчением и благодарностью. – Мой дорогой, мой самый преданный друг… ты ведь не против?

– Против? – повторила Милли, мысленно приказав своим губам улыбаться, затем растянула их, заставила уголки загнуться вверх. – Против? – произнесла она снова, чтобы подавить рыдание, и яростно набросилась на себя, чтобы справиться с постыдной слабостью, которая рвалась наружу. «Держи себя с достоинством, – мысленно вскричала она в бешенстве. – Нечего хныкать. Какой от тебя прок, если ты не можешь вести себя достойно, когда приходится туго?» Милли протянула руки к Артуру и широко улыбнулась. – О, какая чудесная новость!

Артур перевел дыхание. Красный до корней волос, сияющий от радости, он сжал протянутые к нему руки и заговорил с искренним убеждением:

– Ты с самого первого дня была мне лучшим другом, какого только можно пожелать.

– Правда? – отозвалась Милли. – Я рада, что была для тебя хоть кем-то. – Горькие слова вырвались у нее сами собой, она вовсе не хотела быть жестокой, и тут же поспешила исправить ошибку, но Артур перебил ее. Крепко стиснув ее руки, он расплылся в счастливой улыбке – Артур, на чьем лице годами не появлялось ничего похожего на счастливую улыбку, – и спросил:

– Как ты узнала? Скажи, ради бога, как ты догадалась, Милли?

– О чем? Что ты влюбился? – Она высвободилась из его рук и попыталась изобразить улыбку, склонив голову и на миг зажмурившись, чтобы сдержать слезы, потом указала на его гетры.

«Я уже вдоволь наплакалась, – сурово сказала она себе, глотая слезы. – В последние дни я только и делала, что рыдала, но больше не буду. Не буду». А что до той слабой части ее существа, которой так хотелось выкрикнуть бессмысленные, непоправимые, горькие слова, она не позволит ей одержать верх, попросту не позволит. О, Милли знала, что способна наговорить эта слабачка, если дать ей волю: душещипательные глупости, политые слезами. А может, даже в порыве отчаяния при мысли о своем нелепом положении она начнет умолять. Умолять? Боже милостивый, нет, никогда!

– Тебя выдали эти чудесные гетры.

– Да. – Он окинул взглядом свои гетры и тоже стыдливо, по-мальчишески, улыбнулся. – Да. Сам не знаю, зачем я…

Артур поднял глаза на Милли. Радость, благодарность, великое облегчение, дурашливость и гордость за собственную дурашливость отражались на его лице, придавая ему поистине глупый вид. Его юная возлюбленная пришла в восторг от этих гетр и сказала, чем немало его позабавила, что всегда считала гетры непременным признаком джентльмена. Ему хотелось рассказать об этом Милли: она бы посмеялась, – но можно ли? Наверное, лучше потом…

А Милли думала с удивлением: как Артур поглупел! Этот ученый, книжный червь, серьезный человек, погруженный в науку, превратился в юнца.

Ее вдруг кольнула нелепая обида. Милли осознала, что Артур никогда не надевал чего-то столь же странного, как гетры, ради нее. «Впрочем, тогда он еще не был так стар, – мелькнуло у нее в голове, а в следующий миг Милли озарила другая догадка: – Да и я, наверное, была не так молода, как эта девушка».

– Думаю, – произнес, словно извиняясь, Артур, хотя теперь совершенно успокоился и держался непринужденно, – что подсознательно мне хотелось усовершенствовать себя.

– Скорее всего, так и есть. – Милли удалось изобразить улыбку. – Хоть я и не согласна, что тебе нужно совершенствоваться.

– Ах, Милли, ты всегда мне льстила!

Артур с благодарностью подумал, как просто в конце концов разрешились трудности, как естественно и легко все устроилось, да-да, устроилось, как любила говорить Сильви (его юную возлюбленную звали Сильвией). Теперь Артур уже не прочь был устроиться на диване рядом с Милли: они бы сидели рядом как старые друзья, не более, он рассказал бы ей обо всем, что произошло… ну, может, не обо всем, в общих чертах. А Милли поразилась легкости, с которой ей удалось его провести, Артур так ничего и не понял: тотчас успокоился, воодушевился, выглядел очень довольным и, похоже, нисколько не сомневался, что все прекрасно уладилось – отныне он свободен, впереди его ждет только счастье. Но Артур страстно хотел быть обманутым, и, если бы у него остались сомнения, если бы Милли не смогла оказать ему последнюю услугу, солгав, он был бы глубоко несчастен, а от этого никому не стало бы легче. Вдобавок он был влюблен – что толку шарахаться от этого слова, – а влюбленный человек не слишком внимательно присматривается к другим – Милли хорошо это знала.

– Но почему ты так бледна, Милли? – забеспокоился Артур и снова сжал ее руки. Возможно, он все же не был так слеп и так доволен, как ей казалось. – Я никогда не видел тебя такой бледной, дорогая.

– О, это из-за Эрнеста и… всего остального, – поспешила заверить его Милли.

– Господи, да, конечно! – воскликнул Артур, вспомнив об Эрнесте. На какое-то время он совершенно о нем забыл, бедняге. В этот миг он искренне сочувствовал всем, кого угораздило умереть. Поистине большое несчастье покинуть мир, полный самых невероятных, великолепных чудес. – Должно быть, это ужасно, дорогая, – Артур понизил голос, стараясь придать ему надлежащую участливость. – Тяжело тебе, наверное, пришлось, бедняжка. Ты должна все мне рассказать.

Приличия требовали, чтобы Милли поведала ему свою печальную историю, прежде чем он выложит ей свою, счастливую. Хотя, сказать по правде, не такую уж и печальную, разве что для самого Эрнеста; едва ли Милли глубоко опечалит смерть мужа, когда она оправится от первого потрясения. Ведь Эрнест не был хорошим мужем, жить с ним было тяжело, хотя что он мог поделать, бедняга, размышлял Артур, готовый в своем счастливом великодушии снисходительно смотреть на весь мир. А теперь Милли свободна, вдобавок получит деньги и сможет распоряжаться ими, как ей вздумается. Завидное положение. Она скоро поймет, как ей повезло. А пока он, конечно же, должен ее утешить…

– Расскажи мне, дорогая, – попросил Артур, тщательно стараясь не выказывать радости, и Милли, на чье понимание и рассудительность он всегда мог рассчитывать, не обманула его надежд; да, это была прежняя Милли, какой он ее знал. Угадав, как трудно ему будет в эту минуту настроиться на сочувственный лад, она уклонилась от его расспросов, решительно заявив, что с нее довольно грусти, и предложила поговорить о чем-нибудь веселом.

– Я заварю чай, если ты не против, – сказала Милли. Ей вдруг пришло в голову, что можно хоть на несколько минут расслабиться, передохнуть, повернуться в углу спиной к Артуру и перестать улыбаться. – А ты рассказывай. Я не обедала сегодня и очень голодна…

– Не обедала, Милли? – вскричал Артур, потрясенный, казалось, не меньше, чем в тот миг, когда увидел ее в траурном платье. Нет, пожалуй, это преувеличение, признала Милли, но он в самом деле был поражен. – Как вышло, что ты не пообедала?

– Думаю, просто забыла, – Милли шагнула в угол, где стоял чайник, но Артур, хромая, махнул рукой в сторону дивана и направился туда сам.

– Садись. Я заварю. Сейчас все будет готово. Я мигом. Неудивительно, что ты похожа на привидение. Нехорошо, нельзя так, дорогая. – Артур деловито наполнил чайник, протер носовым платком чашки и вытряхнул из старой жестяной коробки на тарелку бисквитное печенье; для человека, годами пребывавшего в сонном оцепенении и апатии, он взялся за дело на удивление энергично. – Нехорошо с твоей стороны: сейчас тебе нужны все силы. Куда подевались спички? Господи, куда же они могли подеваться?

В точности таким Артур был десять лет назад, подумалось Милли: живой и энергичный, он так же плюхался на диван, восторженный и счастливый, заваривал для нее чай. Казалось, как и тогда (ведь десять лет назад Артур был уже мужчиной средних лет), к нему вернулась юность, пора мальчишества. И, наблюдая за ним, Милли сказала себе: «Только любовь творит такое с мужчинами. Это была любовь ко мне, а теперь…»

Она закрыла глаза, откинула голову на подушки, и улыбка сползла с ее лица, губы безвольно разжались. Сердце заполняла чернота, ужасные, мучительные вопросы копошились в голове. Что дальше? Куда идти? Как быть? Смертельная усталость разливалась по телу, давила свинцовой тяжестью.

– Милли, – суетился занятый поисками Артур, – ведь где-то здесь были спички, правда? Мы ведь пили чай?

– Думаю, они на полке, – отозвалась Милли, не двинувшись с места, руки ее безвольно лежали вдоль тела, глаза были закрыты. – Может, я лучше сама заварю?

– Вот еще! – Артур зажег спиртовку и отмерил, сколько надо, заварки, готовый на все ради Милли, на все, кроме любви, подумалось ей. Любить ее? Как мог он ее любить, если не любил? – Ты ведь знаешь, – оживленно продолжал Артур, гремя посудой, – я всегда готовил нам чай. – Это настолько расходилось с правдой, что Милли улыбнулась почти естественно и заметила:

– Не всегда.

– Ну, очень часто, – решительно заключил Артур.

Чай был заварен, и они устроились на разных концах дивана, каждый в своем углу: Милли опиралась на подушки, Артур неловко примостился на краешке, ибо диваны не слишком удобны для сидения, если на них не разваливаться. Между ними, словно меч Зигфрида, стояла тарелка с печеньем.

Вот теперь настало время все ей рассказать, подумал Артур, но ему почему-то не хотелось начинать, пока не заговорит сама Милли. Она пила чай, а Артур ждал, сдерживая нетерпение.

– Доедай, – указал он на печенье.

– Не могу. – Милли покачала головой. Даже от чая ее начало мутить, а что до печенья…

– Да, выглядит довольно мерзко. – Артур присмотрелся к печенью. – Кажется, оно заплесневело?

– Наверное, лежало здесь годами, – кивнула Милли и прибавила с улыбкой: – Как и мы.

– Да, и правда прошло немало времени. – Артур обхватил тощими руками костлявые колени, явно сгорая от желания начать свою историю. – Но ведь нам было хорошо, дорогая, да? Ты не жалеешь?

– Нет, конечно: все было прекрасно, – добродушно отозвалась Милли.

– И в конце концов, – подхватил Артур, – жизнь должна продолжаться. Пока не закончится старое, не начнется новое.

– Надеюсь, дорогой, – Милли улыбнулась ему поверх тарелки с печеньем, – ты не про меня сказал «старое»?

– Ну что ты, дорогая! Это я о временах, – заверил ее Артур, но затем посмотрел, как она сидит, привалившись к подушкам, и занимает добрую часть дивана, который прогнулся под ней, так что тарелка с печеньем медленно соскальзывала к ее боку. Пожалуй, она и вправду уже немолода, подумалось ему, бедняжка Милли. Однако почему она должна быть молодой и с чего бы ему называть ее бедняжкой? Милли вовсе не хотела снова быть молодой, Артур в этом не сомневался. Зачем этой милой, славной женщине, верному другу, к которому всегда можно обратиться за помощью, меняться? Ее вполне все устраивало? А что до бедняжки, то теперь, когда Эрнеста не стало, Милли ожидала жизнь, о какой можно только мечтать. Свободную, богатую и вдобавок такую чудесную женщину, конечно же, будут окружать только преданные люди. Что может быть лучше, что может быть желаннее? Жизнь, прекрасная во всех отношениях. И все же… Возможно, все дело в этом вдовьем наряде. Она походила на огромный ворох черного крепа, сваленного грудой на диване, а сверху из него торчало круглое бледное пухлое лицо…

И вдруг образ Милли расплылся черной кляксой, и перед его глазами в потоке света возникло видение. Сильви, его юная возлюбленная с сияющими на солнце волосами, в синем платье, в котором Артур видел ее впервые, такая стройная, что казалось, легко проскользнула бы через обручальное кольцо. Так он ей и сказал.

Артур смотрел на Милли, но не видел ее. На лице его блуждало то же выражение, которое она заметила несколько минут назад, когда он говорил о чуде, что выпадает раз в жизни, а то и вовсе никогда не случается: гордость, изумление и невыразимая нежность. Милли тотчас узнала его, вспомнила, как когда-то такими же глазами Артур смотрел на нее и подумала: «Зачем мне оставаться здесь и терпеть эту муку? Надо уйти. Прочь отсюда… неважно куда…»

Но когда она внезапно попыталась подняться с низкого дивана, то лишь опрокинула чашку. Та слетела с блюдца, упала на пол и разбилась, чай разлился по половицам бурой лужицей.

– Ну вот, теперь у нас осталась только одна чашка.

Артур принялся собирать осколки и вытирать платком лужицу.

– Мне очень жаль. Но ведь они нам больше не нужны, правда? – Милли снова застыла, вынужденная только сидеть и слушать: ловушка за ней захлопнулась.

Да и разве был у нее выбор? Единственное, что ей оставалось, – слушать излияния Артура, если она хотела сохранить в тайне то, что творится у нее в душе. Разве могла она выдать себя, показать Артуру, как ей больно? Артур только бы почувствовал себя несчастным, а она сама сгорела бы со стыда: какой позор – цепляться за него и молить о помощи.

Милли сидела молча, стиснув зубы, поскольку твердо знала: в подобных случаях тому, кто возражает, только и остается, что сделать вид, он не против, причем постарается, чтобы ему безоговорочно поверили.

– Это верно, – согласился Артур. – Может, тогда разбить и вторую чашку, чтобы, так сказать, поставить точку?

– Как романтично, – улыбнулась Милли.

– Ну, во мне пробудилось романтическое чувство. В конце концов, мы были здесь счастливы.

– Очень, – подтвердила она.

– Хотя, наверное, я совершенно тебя замучил. – Артур вдруг вспомнил, как годами заставлял Милли блуждать среди руин античной Греции и Рима (в беседах с Сильвией он вовсе не упоминал о раскопках, ей он читал Китса и Шелли). – Ты, должно быть, ужасно скучала.

– Ну, разве что иногда, – усмехнулась она.

– Дело в том, что, когда чем-то увлечен, я целиком отдаюсь любимому делу и забываю обо всем остальном, – объяснил он виновато. – Стоит мне оседлать любимого конька, и я готов заговорить собеседника до смерти.

– Мы скакали вдвоем на твоем коньке, помнишь? Я сидела в седле позади тебя, – произнесла Милли и быстро прибавила с улыбкой: – Но мне это нравилось, и к тому же было очень познавательно.

– Познавательно! Не знаю, что уж… – Артур осекся, поднялся и отнес осколки чашки в мусорное ведро. – Так что, разбить вторую?

– Вторую? О чем ты?

– Чашку.

– Нет, лучше возьми ее с собой в Оксфорд, на память: подарок из Челси для хорошего мальчика. – Артур не смотрел на нее, и Милли смогла наконец откинуть голову на подушку. Ах, как же она устала, как ей хочется домой! Ну почему она не может встать и наконец уйти? Чего выжидает?

– Милли, скажи, – стоя к ней спиной, спросил Артур. – Ты считаешь меня идиотом?

– Почему, дорогой? – удивилась она, не открывая глаз. – Из-за того, что ты хотел разбить вторую чашку?

– Нет. Из-за женитьбы.

– Ну а почему бы тебе и не жениться?

Артур подошел к дивану и остановился напротив Милли.

– Ей всего девятнадцать.

На лице его отражалась смесь противоречивых чувств, гордость и изумление боролись в нем со стыдом, и, глядя на него, Милли подумала: «Вот уж правда: нет никого моложе тех, кто уже немолод, когда, неважно почему, к ним возвращается юность».

Она же чувствовала себя очень старой, несчастной и безумно одинокой.

– Это самый подходящий для тебя возраст, – произнесла она мягко и протянула к нему руку.

– Конечно, на самом деле ты так не думаешь.

Милли вздохнула. Эти усилия… о, это было чересчур…

– Но я правда так думаю, Артур. Ты не хочешь присесть и все мне рассказать?

– Кажется, это… – Он коснулся ее крепового рукава и нерешительно замолчал. – Наверное, это было бы слишком… ты только что пережила…

– Ну пожалуйста.

– Ты ведь понимаешь, если бы я только знал…

– Но ты не знал. Садись и рассказывай.

– Если бы я только знал, – настойчиво повторил Артур, положив руку на рукав Милли.

Ему хотелось найти верные слова, сказать что-то доброе, достойное, но он вдруг понял, что не в силах притворяться, будто смерть Эрнеста что-то изменила бы, если б ему стало о ней известно. Напротив, Артур сознавал: ничто бы его не остановило, с тех пор как он встретил Сильвию.

– Пожалуйста, – взмолилась Милли. – Может, ты все же присядешь?

Артур не был бездушным и вовсе не желал кого-то ранить, уж точно не Милли, своего единственного близкого друга, что утешал его многие годы, спасая от одиночества, а потому, начав свой рассказ, продвигался вперед крайне осторожно, тщательно подбирая слова. Но хоть он и старался как мог, восторги нет-нет да и прорывались наружу, счастье напоминало о себе мелкими уколами. Артур приложил все силы, чтобы представить Сильви…

– Сильви?

– Да. Ее имя – Сильвия, но я… родные зовут ее Сильви.

– А-а…

Итак, он приложил все силы, чтобы беспристрастно представить Сильви в истинном свете как хорошую умную девушку из приличной семьи. Из такой девушки, по его убеждению, выйдет превосходная жена, ведь она умна и вдобавок прекрасно воспитана здравомыслящей матерью (последнее обстоятельство Артур подчеркнул особо, поскольку смутно чувствовал, что именно это придает разумный смысл и всему остальному). К тому же с каждым днем, разумеется, его возлюбленная становилась все менее юной, а кроме того, он искренне верил, что из нее получится отличная хозяйка, а его дом, в чем Милли убедилась сама, был слишком велик, чтобы Артур мог справиться с хозяйством один. Но хоть он и старался рассуждать буднично, Сильви в его рассказе танцевала, смеялась и искрилась, словно сотканная из света, да так оно и было, а Милли видела ее танец, слышала смех и страдала.

Как она нелепа, как смешна, говорила она себе, пытаясь подавить боль. В ее-то годы все еще за кого-то цепляться. Как такое возможно? Разве это пристойно? Почему просто не отпустить его, не разойтись легко… в самом деле расстаться друзьями, а не притворяться? Они встречались десять лет, и он то и дело разочаровывал ее, втайне она часто раздражалась, терпеть не могла его бесконечные простуды. И все же… Милли на мгновение задержалась на этой мысли, прежде чем задуматься о другом. Кроме того, у нее никого и ничего не осталось – вот в чем дело.

Заметив, что Артур замолчал, она попросила слабым голосом:

– Продолжай…

– Тебе дурно, дорогая? – спросил он, пораженный ее внезапной бледностью.

– Нет, все хорошо, – заверила его Милли. – Продолжай. Кажется… – Она заставила себя улыбнуться как можно естественнее, чтобы его успокоить. – Твоя девочка кажется… такой милой.

Артуру понравилось, как она сказала. Именно такое впечатление производила эта славная девушка, из которой выйдет хорошая жена.

Он протянул руку над тарелкой с печеньем, и Милли с улыбкой накрыла его ладонь своей.

– Ты знаешь, – признался Артур, – ведь все эти годы я хотел жениться на тебе.

– Да, но это было невозможно. Продолжай.

И Артур продолжил, и неизбежно тон его рассказа менялся, становился теплее, все труднее было ему сдерживать гордость и радостное изумление, ведь с ним случилось истинное чудо. Он пытался – и думал, что прекрасно справляется, стараясь строго придерживаться фактов, – но сами факты казались настолько поразительными и пылали так жарко, что лицо у него горело, словно он опалил его у огромного костра. Сильви, это дитя, вернула его к жизни… А он, человек робкий и скромный, никак не мог прийти в себя от восхищения. Какая она чудесная, если бы Милли только знала! Конечно, Артур ничего подобного не говорил, был осторожен и предельно тактичен. Свой рассказ он вел, как ему казалось, совершенно бесстрастно, без тени волнения.

Опершись на локоть и наклонившись к барьеру из печенья, Артур продолжал перечислять безобидные факты, говорил о своей пресловутой слепоте, о том, как в конечном счете матери Сильви пришлось взять дело в свои руки и открыть ему глаза на то, что уже давно ни для кого в пансионе не представляло секрета, и как потом сама девушка призналась ему, что ужасно стыдилась… оттого что ей нравился мужчина, который даже не смотрел в ее сторону. Но это было так естественно. Не кажется ли Милли естественным, что он и представить не мог…

– Вполне естественно, – согласилась Милли и задумалась, часто ли мужчины становятся такими, когда стареют, или только Артур оказался околдован, заворожен и, возможно – кто знает? – пойман в ловушку матерью девушки?

– А отец у нее есть? – спросила Милли.

Отец у нее умер, объяснил Артур, мать осталась вдовой с маленькими детьми, старшей дочери, Сильвии, всего девятнадцать. Это замечательная женщина, храбрая и сильная духом. Мать Сильви сказала мне, что твердо решила сделать ради детей все мыслимое, пойти на любые жертвы, дать им все возможные блага, какие бы лишения ни пришлось ей терпеть. И одним из благ, которое она считала совершенно необходимым, было образовательное путешествие за границу. Так она и оказалась в Риме со своей старшей дочерью и каким-то чудом остановилась в том же пансионе, что и Артур.

Он подружился с ней еще до того, как заметил ее дочь, хотя девушка целую неделю сидела прямо напротив него за столом, когда они завтракали, обедали или ужинали. Совершенно невероятно, правда, Милли?

– Но ты заметил ее мать. Ты сказал, вы подружились.

Нет, объяснил Артур, мать он тоже не замечал, пока та сама не подошла к нему и не заговорила. Тогда он ее, конечно, заметил. Он довольно рассеян, когда его мысли чем-то заняты, Милли это известно. Мать Сильви, добрая душа, обратила внимание, что он всегда один за столом, и решила с ним подружиться. Она прочитала в какой-то газете о его назначении на должность старшего преподавателя в Зебеди и спросила, не он ли тот самый Артур Озуэстри. В его колледже учился один из ее племянников, вот она и заинтересовалась.

Довольно скоро они стали друзьями. Она рассказала Артуру, как отчаянно ей приходится бороться за жизнь, а когда все уже произошло, откровенно призналась: для нее большое облегчение и утешение знать, что по крайней мере старшее ее дитя благополучно устроено и обеспечено.

– Так они, как я понимаю, бедны, – проговорила Милли.

– Да. Совершенно, – подтвердил Артур.

– Ты хочешь сказать: совсем бедны? У них в кошельке осталось всего два шиллинга восемь пенсов?

– Насчет двух шиллингов восьми пенсов я не знаю, – с легким раздражением ответил Артур: вопрос показался ему неуместным, как будто Милли не слушала его по-настоящему серьезно, – но они стеснены в средствах. Наверное, деньги для тебя ничто. Даже я придаю им мало значения, а миссис Финч-Досон – да, их фамилия Финч-Досон – конечно, рассказала мне, как они бедствуют. Удивительно, как только бедняжка справляется: для меня это загадка. А ее малютка всегда так прелестно одета…

Артур осекся. Он ясно видел ее, смотрел во все глаза на очаровательную фигурку, дорогую, прелестную фигурку в синем платье, с сияющими на солнце волосами…

Милли шевельнулась, опять застыла и выдавила:

– Когда ты собираешься… когда думаешь?..

– Жениться? – спросил Артур.

Милли кивнула.

– Ну… – Он откашлялся и постарался придать лицу невозмутимое выражение, хотя перед глазами у него дрожало чудесное видение. – Ну, поскольку дом полностью готов и кто-то должен за ним присматривать, мы с миссис Финч-Досон – и Сильви с нами согласна, – что тянуть ни к чему, поэтому, наверное, это случится довольно скоро.

Спешить, конечно, некуда, продолжал Артур, и все же они предпочли бы не медлить. Он только что вернулся, а значит, ничего еще не решено, заключила Милли. Они все вместе вернулись в Англию, и на следующий день миссис Финч-Досон – и Сильви тоже – собирались приехать в Оксфорд, чтобы провести весь день с Артуром и хорошенько осмотреться. К счастью, все, что он рассказал о доме, очень им понравилось. Сильви особенно порадовал сад и яблоня. Она сказала – Артуру пришлось отвернуться, чтобы не выдать себя: лицо его так и светилось от счастья, – что будет сидеть там за шитьем, ведь Сильви – прекрасно воспитанная юная девушка и мастерица на все руки.

– Приятно думать, – радостно объявил Артур, – что все эти комнаты скоро наполнят и оживят веселые детские голоса…

– Детские голоса? – слабым эхом отозвалась Милли.

– У Сильви много маленьких братьев и сестер, – с упреком объяснил Артур и, красный от неловкости, повернулся к Милли: предположение, которое, очевидно, пришло ей на ум, привело его в ужас. Как она могла подумать, что у него такой отвратительный вкус? С чувством легкого отчуждения и разочарования он поспешно принялся расхваливать детей миссис Финч-Досон: те, которых он видел, были прекрасно воспитаны и выглядели превосходно, да, именно так, – как и их мать, а что до Сильви…

Артур оборвал себя. Ему так хотелось поделиться с Милли!.. Если бы он только мог дать себе волю и открыть душу единственному человеку, с которым привык говорить свободно, в ком всегда встречал понимание и сочувствие, рассказал бы о красоте и прелести юной возлюбленной. Увы, он не мог…

«Проклятое чувство такта!» – думал Артур и смотрел на Милли в надежде заметить на ее лице малейший знак поощрения, чтобы продолжить свой рассказ, но вдруг почувствовал укор совести.

– Я тебя утомил!

И опять его поразила необычная бледность Милли, глубокая усталость сквозила в ее сутулых плечах, в поникшей фигуре.

Она поймала его сочувственный взгляд, быстро выпрямилась и принялась приглаживать волосы.

– Вовсе нет. Но, думаю, мне, наверное… – Она рассеянно обвела взглядом комнату. – Боюсь, мне пора…

– Но сейчас только половина шестого, дорогая. – Артур вскинул к глазам руку с часами. – Мы никогда не выходили раньше шести. Хотя, конечно, если ты…

– Я правда думаю, что мне пора идти.

Милли чувствовала, что больше ей не выдержать. Зачем оставаться здесь и мучить себя? Артур был совершенно счастлив, спокоен и несказанно рад тому, что она осталась всем довольна: помогла его готовность поверить, – но и Милли великолепно сыграла свою роль. Теперь же спектакль закончился. Она справилась. Пора было покинуть сцену.

Милли решительно подвинулась к краю дивана, но здесь и таилась трудность: диван был таким низким, что ей никогда не удавалось встать без помощи Артура, а тот обычно брал ее за руки и тянул, тянул изо всех сил, пока она не поднималась на ноги.

Резкое движение, с которым она вскакивала, бросало ее в объятия Артура, Милли ударялась о его грудь, и почему-то это всегда их смешило. Всякий раз прыжок с дивана поражал их своей внезапностью, и они заливались смехом, целовались и снова смеялись.

Правда, смех давно сменился улыбками, поцелуи стали рассеянными, а зачастую и вовсе уступали место ласковому похлопыванию. Сама она подняться не могла, поэтому Артуру приходилось ее тянуть, прилагая немалые усилия, и в итоге неизбежно Милли падала ему на грудь.

Она взглянула на него. Неужели Артур забыл, что она не в силах встать сама, пока он не поможет?

Артур смотрел прямо перед собой, опершись локтем о колено, пальцы его рассеянно дергали кончики торчащих усов. Несмотря на загар, новый галстук и гетры, выглядел он тем, кем был на самом деле: немолодым, не слишком здоровым мужчиной, с впалыми щеками и сутулыми плечами, – а внезапное возвращение в молодость с ее восторгами и волнениями, казалось, придало ему особую уязвимость и болезненность.

«О, только бы она всегда любила его и была к нему добра», – подумала Милли: сама она так сильно любила Артура.

Она знала, что никого, кроме своей Сильви он не видит, а сама она исчезла, как исчезли и комната, и эта минута, – все растворилось в мечтах о счастье. Если бы она могла подняться с дивана одна и прокрасться к двери, Артур не заметил бы: так бы и сидел, погруженный в грезы, – но она не могла сдвинуться с места без его помощи. Если бы можно было скатиться на пол (чего она никогда не пробовала), встать на колени и потом каким-то образом подняться на ноги – вот было бы зрелище! Артур очнулся бы от грез и с изумлением увидел, как она извивается в конвульсиях…

Милли передернулась и прогнала это видение.

– Прости, – произнесла она, словно извиняясь, и Артур вздрогнул: звук ее голоса вернул его к реальности. – Я не могу сама – помнишь? – встать с этого злосчастного дивана.

Артур сейчас же вскочил на ноги, заметив крошки печенья у себя на брюках, поспешно их отряхнул, прежде чем протянуть руки Милли.

– Только не торопись, – попросила она, чтобы избежать объятий.

Впрочем, Артур уже вполне пробудился от блаженного забытья и прекрасно помнил, чем неизбежно заканчивался резкий рывок. Он просто не подумал о последствиях, когда предложил Милли присесть на диван, пока заваривал чай, и совершенно забыл об особых трудностях, которые в определенном возрасте возникают у дамы подобной конституции, и теперь не меньше, чем Милли, хотел поднять ее с дивана благопристойно и удержать на расстоянии вытянутой руки.

А потому он принялся тянуть ее за руки медленно и осторожно. Оказалось, что тянуть медленно значительно труднее, чем быстро, мощным рывком; лицо у него покраснело, на лбу выступили вены. Для женщины такого маленького роста Милли и вправду невероятно тяжелая, подумалось ему; в какой-то миг Артур едва не потерял равновесие: еще немного, и он рухнул бы прямо на Милли – и вышла бы крайне непристойная, неловкая свалка. Но ему удалось удержаться на ногах, и, задыхающийся, багровый от натуги, он благополучно поднял ее с дивана.

Несколько мгновений они стояли, глядя друг на друга: Артур тяжело отдувался, лицо Милли заливала мертвенная бледность. Потом она поблагодарила его вежливой улыбкой и подошла к столику, чтобы забрать лежавший на нем капор. Чудовищная штуковина, подумал Артур, когда вытер наконец лоб, повернулся и увидел капор, затемнявший лицо Милли. Волосы ее полностью исчезли под черным крепом, остались видны лишь усталые глаза на бесцветном бледном лице, и Артур снова вспомнил то, что совсем упустил из виду, настолько поглотили его собственные дела: у Милли неприятности.

– Дорогая, – произнес он, и в глазах его отразилась вдруг тревога, – даже представить боюсь, что тебе пришлось пережить, пока я был так счастлив и ни о чем не подозревал.

– Артур, милый, не думай об этом, – мягко сказала Милли.

– Но я не могу не думать. И как это ни печально, пока ты не оправишься и не будут улажены все формальности, тебе еще предстоят довольно тоскливые дни. Но ты обязательно придешь в себя, дорогая. Все наладится. И ведь они всегда были добры к тебе, эти Ботты, правда?

– Да, очень добры, – с горькой усмешкой подтвердила Милли.

– Как бы я хотел помочь тебе пройти через все это! – Добрые глаза Артура смотрели на нее обеспокоенно. – Но, боюсь, наше прошлое лишает меня права появляться среди Боттов. – Артур вдруг замолчал, пораженный внезапной мыслью, затем взял ее за руку.

– Что такое? Говори скорее, потому что я и правда больше не могу здесь оставаться.

– Да, конечно, должно быть, у тебя полно дел, бедняжка. Но, дорогая, ты не против…

– Ах, я же сказала, что не возражаю! – перебила его Милли, пытаясь выдернуть руку. – И что я рада. Отпусти меня, Артур…

– Я думал не о настоящем… Мне вдруг пришло в голову, что ты, возможно, осуждаешь наше прошлое.

– Осуждаю прошлое?

– Ты, может, думаешь, что все можно… исправить.

– Исправить? – не в силах найти ответ, повторила Милли.

– Не знаю. – На лице Артура читалась тревога. – Я никогда не думал, что мы поступаем дурно, но не уверен, что ты со мной согласна. Знаю, поначалу ты осуждала нашу связь. Но ведь ты больше так не думаешь, правда, Милли? Ты же знаешь, что мы не поженились только потому, что не могли, верно? Тебя ведь это не беспокоит? Да, дорогая?

– Я давно рассталась со всеми своими предрассудками, дорогой Артур, – заверила его Милли и прибавила с улыбкой: – Что ж, хотя бы один из нас собирается вступить в брак, остепениться и вести размеренную благопристойную жизнь.

Но Артур все смотрел на нее с высоты своего роста и озабоченно морщил лоб, спрашивая себя, правда ли это.

– Во всяком случае, ты хорошо обеспечена, тебе не нужно беспокоиться о деньгах. В самом деле, дорогая, знать это – для меня огромное утешение. Боже милостивый, как бы я тревожился и сокрушался, не будь это так!

– Дорогой, тебе не о чем волноваться, – отозвалась Милли и машинально приложила ладонь к его лбу, словно хотела разгладить морщины. Она всегда так делала, когда Артура что-то тревожило, не в силах видеть его огорченным.

Но опять яркой вспышкой между ними промелькнула юная Сильвия, и Артур отшатнулся.

Милли отдернула руку и, отступив, быстро проговорила:

– Ох, прости.

– Просто… – начал Артур и осекся, почувствовав себя на редкость глупо. В эту минуту он действительно не мог вытерпеть даже отдаленно похожее на ласку прикосновение от кого бы то ни было, кроме своей невесты. Он принадлежал Сильви. Она полюбила его таким, как есть: какой-никакой, Артур был ей нужен и, какой-никакой, принадлежал ей телом и душой.

– Мне нужно идти. – Ее душили стыд и обида.

Милли огляделась в поисках сумочки и, взяв ее со стола, направилась к двери. Артур последовал за ней.

– Я провожу тебя до вокзала. Мы теперь можем не опасаться, что нас увидят вместе, ведь бедный Эрнест…

– Да, но теперь появилась… Сильвия, – возразила Милли, чуть помедлив, прежде чем произнести имя девушки.

Да, она права. Артур со шляпой и тростью в руках нерешительно застыл, глядя на Милли. В глазах его опять появилась тревога. Ему не приходило в голову, что будет не так-то просто объяснить возлюбленной, кто такая Милли. Наверное, проще было бы объяснить ее матери, но нет, пожалуй, не стоит: это было бы довольно затруднительно. Если Сильви, милое, невинное дитя, ничего бы не поняла, то о ее матери этого не скажешь. Но что, если она, будучи дамой возвышенного образа мыслей, далекой от всего мирского, придет в негодование и решит, что Артур не годится в мужья ее дочери? Если это произойдет – Артур знал это точно, – он сдастся, тотчас состарится и умрет.

– Да, – согласился он, пристально глядя на Милли, которая вдруг предстала перед ним в ином свете: так, наверное, смотрела бы на него мать Сильвии. – Ты права. Мне жаль. Извини, Милли.

Наверное, все же в дальнейшем они смогут с Сильви подружиться, как он надеялся, хотя, пожалуй, все-таки это было бы слишком сложно. Он не успел обдумать все как следует. Ему пришлось бы притворяться перед Сильви, а Артур твердо знал, что никогда не стал бы этого делать.

Как это грустно, думал он, глядя на Милли. Им следовало бы остаться добрыми друзьями, забыв об иных чувствах, которые связывали их в прошлом (сам он и вправду обо всем забыл, теперь ему едва верилось, что когда-то было иначе: так давно чувства эти угасли). Цивилизованные люди не придают этому значения, рассуждал Артур, но что-то подсказывало ему, что миссис Финч-Досон в подобных вопросах едва ли поведет себя как особа цивилизованная. Наверное, это вполне естественно, ведь в ее большой семье пять девочек.

Однако, естественно или нет, то была, пожалуй, единственная черта, которая нарушала совершенство матери Сильви, во всех других отношениях женщины на редкость здравомыслящей. Артур подозревал, что женщины (точнее – пожилые женщины) часто замедляют ход цивилизации. Почему нельзя оставаться друзьями, даже если – тем более если – в прошлом были любовниками? У Артура было не так уж много знакомых женщин, это правда, но он хорошо знал миссис Финч-Досон и не сомневался, что та отнеслась бы к Милли предвзято, если бы узнала о ней, ибо, без сомнения, была тормозом цивилизации.

Все эти мысли пронеслись у него в голове, пока он молча смотрел на Милли. Так, значит, он никогда больше ее не увидит? Бедная чернушка уйдет, вернется к своим заботам, а он так ничего о ней и не узнает?

– Ты ведь мне напишешь, правда, дорогая? Если тебе что-нибудь понадобится… если я могу хоть чем-то…

– Мы никогда не писали друг другу.

– Из-за Эрнеста. Но теперь…

– Теперь мы не можем из-за… Сильвии.

– Ты хочешь сказать, – вскричал Артур, обращаясь ко всему мирозданию, – если мужчина когда-то любил женщину, то теперь не должен…

– Ах, Артур! – выдохнула Милли (при ужасном слове «когда-то» ее передернуло) и дрожащей рукой опустила вуаль, чтобы скрыть лицо. – К чему разговоры? Какой в них прок? Мне нужно идти. Прощай. Нет, не беспокойся… я сама открою… – Милли откинула портьеру, отворила входную дверь, сказала надтреснутым голосом: – Храни тебя Господь, – и побрела прочь.

Несколько мгновений Артур стоял неподвижно, ссутулившись, со шляпой и тростью в руках, и смотрел на колышущуюся занавеску, за которой скрылась Милли.

А все же разрыв, или расставание, как его ни назови, – чертовски неприятная штука. Вдобавок нет в этом никакого смысла.