Навсегда покинув студию, Милли приняла решение вернуться в Титфорд и предстать перед Боттами. Повернув на Кингс-роуд, на ближайшей остановке она подождала омнибус, чтобы доехать до Виктории.

Милли поняла это еще до того, как дошла до перекрестка: картина эта с необычайной ясностью нарисовалась перед ее внутренним взором, озарила самые потаенные уголки сознания. Теперь, когда она навсегда ушла из жизни Артура, рассталась с ним окончательно, что оказалось куда ужаснее, чем если бы тот умер, ее измученная душа, уже не способная испытывать чувства, будто оледенела, провалилась в пустоту, а разум вырвался на свободу, отбросив, как пустую скорлупу, глупые затянувшиеся мечты о любви и доверии, нелепые фантазии, будто она кому-то дорога.

«Ты ничего не значишь. Прими это как данность», – твердила она себе. Никому не было до нее дела; никого в целом свете не заботило, счастлива она или несчастна, здорова или больна, жива или мертва. Если в эту самую минуту ее собьет машина и она погибнет, как погиб Эрнест, кого это опечалит? Ботты испытают облегчение, Артур искренне вздохнет: «Бедняжка Милли», – а затем вернется к своей счастливой жизни. Быть может, Агги огорчилась бы, но Агги так далеко. А впрочем, к чему притворяться? Агги, наверное, тоже почувствует облегчение: да, пожалуй, ведь ей больше не придется испытывать благодарность из-за денег, она рада будет избавиться от беспутной сестры.

Милли смотрела на себя отстраненно, будто чужими глазами. Теперь она сама по себе. Занятая этими мрачными мыслями, она устроилась в углу омнибуса, где ее качало, трясло и подбрасывало. Милли ехала к вокзалу Виктория. Бесчувствие изгнало любовь, развеяло любовные иллюзии, наиболее стойкой и самой утешительной из которых за минувшие десять лет была вера, что есть на свете тот, кто часто о ней думает, кто скучает по ней, считает часы в ожидании их новой встречи. За пределами чувств главенствует разум, и Милли с холодной отстраненностью вдруг поняла, что все это время жила в мире фантазий: Артур не думал о ней, не скучал, не считал часы в ожидании встречи, разве что в первые месяцы.

Женщины – неисправимые безнадежные романтики, равнодушно сказала она себе (одиночество заставило ее признать реальность), вечно болтают о любви, гоняются за ней словно собачонки. Но мечтают они об идеальной любви, какой себе ее воображают, и не сомневаются, что она существует, нужно лишь ее отыскать. Разумеется, им никогда ее не найти. Еще не родился мужчина, который соответствовал бы всем их запросам. Вначале он превосходит их в любви, поскольку страстно влюбленный мужчина всегда и во всем превосходит столь же страстно влюбленную женщину, но страсть, достигшая такого накала, не может длиться бесконечно. Беда женщин в том, рассуждала Милли, продолжая равнодушно анатомировать свои чувства, что они настойчиво требуют, чтобы страсть не угасала, а оставалась прежней, бурной, неистовой, а когда этого не происходит, подбирают жалкие остатки былой любви и заполняют пустоты собственными иллюзиями. Вот почему однажды с ними случается то же, что и с ней.

Казалось, ничто больше не имело для нее значения. Жизнь свою, как ей представлялось, она рассматривала беспристрастно. Каждый неизбежно к чему-то приходит. Если замужняя женщина предпочла искать любовника на стороне, как это сделала она, рано или поздно наступит расплата за это и она окажется там же, где и Милли: на пути из ниоткуда в никуда, в каком-нибудь убогом экипаже вроде этого омнибуса, в одной клетке с незнакомками, которые навеки расстались со своими любовниками или только собираются расстаться и теперь, унылые, разочарованные, устало горбятся, а в голове у них беспощадная ледяная ясность.

Довольно жутко, критически заметила про себя Милли. А впрочем, ну и пусть, какая разница? Теперь ей было все равно, ничто ее больше не волновало.

Конечно, самым трусливым поступком в ее жизни было постыдное бегство от Боттов. Что бы они ни думали о ней, что бы ей ни говорили, что бы ни сделали, Милли следовало остаться и покориться. Этого требовало ее достоинство, лишь покаянием могла она искупить свой грех. Этого требовала и простая человечность: сбежать, как сбежала она, унизить родственников, которым предстояло узнать от слуг о бегстве невестки, оскорбить всю семью, ударить в самое больное место – что это, как не жестокость и трусость? Теперь у Боттов исчезли последние сомнения в ее вине, как и в справедливости завещания Эрнеста, если они еще оставались: побег выдал ее с головой. Что ж, теперь Милли собиралась, насколько возможно, исправить зло. Она ехала к Боттам в тряском омнибусе всего лишь с двумя шиллингами восемью пенсами в сумочке, но, даже будь у нее с собой тысяча фунтов, Милли и тогда вернулась бы в Титфорд и сказала: «Вот я здесь. Я совершила ужасный грех и опозорила вас, но сожалею об этом. Скажите, что мне сделать, чтобы искупить свою вину. Как будет правильно, так я и поступлю». И какое бы наказание ни выбрали для нее Ботты, каким бы суровым оно ни показалось ей, она не отшатнется, не дрогнет.

Да, она стойко примет их приговор… Вот только, как ни странно, ей больше не требовалась смелость, чтобы предстать перед Боттами и понести наказание; все это, похоже, ее не заботило. Она приедет туда, там будет ее безучастное тело. Ботты выплеснут на нее все свое негодование и презрение, но Милли этого не почувствует. Разумом она понимала, что зло следует исправить, порядочность требовала покончить с ложью, но сердце, омертвевшее, бесчувственное сердце, оставалось равнодушным. Какое все это имело значение? Будет она отбывать наказание в Титфорде с Боттами или, одинокая, всеми забытая, поселится где-то вдали от Титфорда и Боттов, ее ждет все та же мертвая рутина жизни; нужно будет просыпаться, одеваться, принимать пищу, сидеть, ходить, раздеваться, спать – день за днем, снова и снова; застегивать пуговицы только лишь для того, чтобы потом их расстегнуть, завязывать тесемки, чтобы после их развязать, втыкать в волосы шпильки, чтобы затем их вытащить, и везде, где бы она ни оказалась, оставаться все той же стареющей дурой. Что ж, подумала Милли, и губы ее впервые в жизни изогнулись в циничной усмешке.

– Вы вроде бы говорили, что едете до Виктории, мэм? Мы приехали, – прервал ее мысли кондуктор.

– О-о, спасибо.

Милли вышла из омнибуса.

Что ж, продолжила она прерванную мысль, бредя по тротуару, примерно так, очевидно, думает женщина, когда ее бросает мужчина. Конечно, ей должно быть стыдно, но она не чувствует стыда. Она должна встряхнуться и начать с чистого листа, но не может. Один-единственный мужчина, какой-то Артур, убил в ней надежду. Это поистине удивительно, и как не презирать столь жалкое создание? – размышляла Милли. Ну можно ли быть такой идиоткой? Что такое некий Артур в сравнении с целой жизнью? Однако только так и случается с женщинами, с этими бесчисленными дурочками, что позволяют себе увлечься без памяти: их подводит материнский инстинкт, который коварно скрывается за множеством самых чудесных и нежных названий, но в действительности это безжалостный хищник, претендующий на абсолютную власть. Он подчиняет вас себе, отнимает свободу и выдает счастье по крохам, требуя безоговорочного подчинения.

Милли перешла улицу.

Она так глубоко задумалась, что едва не попала под машину. Думала Милли вовсе не об Артуре, но о том, что по крайней мере не будет для Боттов обузой, поскольку в доме на Мандевилл-Парк-роуд остались драгоценности, меха и кружева, принадлежавшие ей по праву: все это или подарил ей Эрнест, или купила она сама на средства из своего весьма щедрого содержания задолго до того, как в ее жизни появился Артур. Ценности Милли собиралась продать, а вырученных денег должно было хватить на пребывание в Титфорде, пока о ней не перестанут судачить. Когда же Ботты пожелают ее отпустить, если такое вообще случится, она уедет и будет жить крайне скромно, пока не найдет себе какого-нибудь занятия. Ведь не может такого быть, чтобы не нашлось для нее никакого дела на земле? А если бы она брала уроки? Если бы училась? Жаль, люди не умирают вовремя, – уныло вздохнула Милли и ступила на противоположный тротуар, не подозревая, что чудом избежала смерти под колесами автомобиля.

Вот наконец и вокзал.

Поездка на омнибусе обошлась ей в два пенса, а билет первого класса до Титфорда стоил, как она знала, шиллинг три пенса; вернуться третьим классом Милли не могла, хоть и села в такой вагон, когда бежала из дома мужа, теперь, однако, снова приходилось принимать в расчет Боттов. И все же от ее двух шиллингов восьми пенсов еще оставалось достаточно, чтобы доехать на такси от вокзала до Мандевилл-Парк-роуд. Милли не была еще готова равнодушно встретить знакомых на улицах Титфорда, вдобавок так устала, что у нее не хватило бы сил идти пешком. Больше всего ей хотелось остаться одной в тишине, в темноте, – именно это надеялась она найти в покинутом доме. Но что бы ни ожидало ее впереди, она не станет увиливать. Нет, она примет все, что принесет этот день. Даже если дом окажется полон Боттов, она встретит их спокойно, если же дом пуст, а слуги либо покинули его, либо просто где-то развлекаются в свободный вечер, ей нет до этого дела. Спать. Какое это счастье. Истинное счастье. Вот бы сейчас лечь и уснуть, вот бы настало наконец время…

Она отошла от окошечка кассы, направилась к платформе, откуда отходил поезд на Титфорд, и неожиданно столкнулась с Джорджем Боттом.

Впрочем, «столкнулась» не совсем верное слово: оба шли так медленно, что, пожалуй, следовало бы сказать «соприкоснулась». Оба знали, что можно не спешить: поезд отправляется в шесть тридцать пять, – и обоим не хотелось выходить на перрон прежде времени, поскольку им вовсе не улыбалось встречаться без надобности с кем-то из многочисленных дельцов и их жен, жителей Титфорда, привыкших высоко ценить Боттов, а многие из них, весьма вероятно, возвращались домой тем же поездом. Что до Милли, она предпочла бы никогда больше не встречаться с теми, кто прежде ее превозносил, а Джордж в последнее время, как и остальные Ботты, решительно не желал никого видеть и держался особняком.

– Боже милостивый! – воскликнул Джордж, когда увидел, на кого едва не наткнулся, и застыл на месте, взирая на Милли через очки в роговой оправе.

Вот уже два с половиной дня он сам и остальная семья сосредоточились на том, чтобы сплотить ряды и выступить единым фронтом против всего мира. После того как прочли завещание Эрнеста, сплоченность требовала невероятного, почти сверхчеловеческого самообладания, за которым скрывалось яростное желание отгородиться от людей, а после того как обнаружилось бегство Милли, желание это только усилилось. Поначалу Титфорд проникся сочувствием к семейству, понесшему утрату: всем казалось само собой разумеющимся, что Ботты погружены в скорбь, сторонятся людей, а при встрече в вагоне поезда отмалчиваются и отвечают односложно. Можно ли ожидать чего-то иного в первые дни, да что там дни – едва ли не в первые часы после похорон брата? В городе Ботты не показывались, разве что когда выезжали по делам, но и это сочувствующие титфордцы сочли совершенно естественным. Однако позже стало известно, как это обычно бывает в подобных случаях – торговцы ждут заказов, но заказы не поступают, вот вам и источник слухов, – что миссис Эрнест, новоиспеченная вдова, бесследно исчезла, не сказав ни слова; никто не видел, как она скрылась, а вернется ли – один бог знает. И вот жители Титфорда начали спрашивать себя, что же могло случиться, а Ботты, которые хоть и держались с величественным спокойствием статуй, жили все это время в мучительной тревоге, в напряженном ожидании, что миг этот неизбежно наступит, тотчас почувствовали по неким мелким, но несомненным признакам: худшее произошло.

Злосчастное семейство, охваченное острым беспокойством, собралось, чтобы посовещаться и решить, как предотвратить беду. В эти ужасные дни они встречались каждый вечер и, не жалея сил, пытались придумать, как быть, что предпринять, чтобы защитить Милли, а вместе с ней и себя, от скандала и позора. Всю среду, в день исчезновения Милли, они старательно, и не без успеха, убеждали растерянную прислугу на Мандевилл-Парк-роуд, среди которой уже начался разброд, что хозяйка уехала в город по делам и вернется к ужину; в тот день уговоры Боттов звучали убедительно, поскольку кое-кто из них сам верил тому, что говорил.

«Трудно ожидать, – обратился Фред Ботт к столпившимся слугам (он первым обнаружил присутствие духа, когда они с Алеком и Берти заехали утром к Милли, чтобы рассказать ей о планах семьи, которые должны были обеспечить ей безбедное будущее, но нашли в доме полнейший переполох), – что убитая горем женщина, ошеломленная внезапным вдовством, будет помнить о распоряжениях прислуге или оставлять записки». И успокоенные его властным тоном горничные, обнаружившие вдобавок, что хозяйка не взяла с собой никакого багажа, хоть и продолжали недоумевать, но с готовностью поверили словам мистера Фреда, самого богатого из братьев, успокоились и вернулись к своим обычным обязанностям: принялись убирать дом и готовиться к позднему ужину.

Однако к ужину Милли не вернулась, и когда в девять часов вечера в дом позвонил по телефону Алек Ботт (семья решила, что звонить следует ему, как старшему из братьев, дабы избежать беспорядочных тревожных звонков), новость о том, что Милли так и не вернулась, он выслушал со столь явным испугом, не в силах скрыть изумление и тревогу, что горничная на другом конце провода поспешила сообщить остальным слугам: «Старикан (так она его называла) здорово перетрусил». А когда на следующий день, сразу после завтрака, появилась жена Алека с чемоданом в руках, чтобы, следуя последнему поспешному решению сокрушенного семейства, оставаться в доме, пока не удастся устроить что-нибудь более определенное, ее встретили слуги в полном составе и, дружно уведомив о своем немедленном увольнении, потребовали жалованье за месяц.

Пришлось звонить Фреду. Понадобилось все его красноречие, чтобы убедить слуг остаться. Он мельком, лишь вскользь, коснулся и юридической стороны их внезапного ухода, поскольку видел, что те настроены боевито и не поддадутся на угрозы. Губы кухарки кривились в наглой презрительной усмешке. Фред понял, что они каким-то образом почуяли запах приближающегося скандала, и пришел в бешенство: его возмутило, что женщина из его семьи, Ботт если не по крови, то по фамилии, та, которую всегда окружали любовью и заботой, поставила себя, а стало быть и все семейство, в такое положение, что слуги позволяют себе презрительно фыркать.

Хорошенькое дело, когда прислуга о вас судачит! Должно быть, они подслушивали под дверью, когда оглашалось проклятое завещание, решил Фред, и наверняка слышали семейную перепалку, которая началась потом. Он помянул про себя Милли недобрым словом: из-за нее теперь ему приходится стоять перед раскрасневшейся кухаркой, бледной горничной и стайкой рыбешек помельче, смутьянов с непокрытыми головами и без фартуков; все они полны были решимости покинуть дом, поскольку считали, очевидно, что оставаться здесь мало чести, – а между тем ему давно пора быть у себя в конторе.

И все же Фреду удалось уговорить их остаться, по крайней мере до тех пор, пока не приведут дом в порядок. Он воззвал к их порядочности, льстиво упомянул о долгих годах безупречной службы, намекнул, что на время за особенно усердную работу жалованье будет увеличено, и заверил слуг, что хозяйка, которую задержали в Лондоне дела, в самом скором времени вернется.

Как люто он ненавидел себя и их за это вынужденное умасливание. Нечего сказать, подходящая работа для важного делового человека!

– Послушайте, кухарка, – задержал он бунтовщицу, когда остальные с недовольным ворчанием беспорядочной толпой устремились к дверям, – вы разумная женщина и одна из лучших поварих, какие мне встречались, да что там – лучшая из всех. Просто присмотрите, чтобы служанки занялись делом и чтобы к возвращению миссис Эрнест все было в лучшем виде. Мы ведь не хотим огорчать ее еще больше: ей и так хватает забот, правда? – И с этими словами он вложил ей в руку банкноту.

Это была всего лишь фунтовая банкнота. Фред хотел было дать кухарке пятерку, но засомневался, не вообразит ли та, будто он напуган. Рядом, дрожа всем телом, стояла Рут, набожная жена Алека, и Фред отвел ее в сторону с единственной целью – осыпать бранью Милли и облегчить душу, перед тем как отправиться в контору.

– Это в самом деле неприятно, действительно крайне неприятно, – пробормотала Рут, которую аж передернуло от слов Фреда. Ей было шестьдесят пять лет, и ее глубоко потрясло первое знакомство с открытым бунтом низших классов. Вдобавок в кругу равных ей по положению Рут столкнулась с явлением, которое, как она опасалась, следовало назвать истинным злом.

Алек тоже чувствовал себя угнетенным и подавленным, Берти психовал, как выражалась его жена, которая пристально за ним наблюдала; жизнь всей семьи разлетелась вдребезги. Даже Джордж, самый флегматичный из Боттов, был сокрушен не меньше остальных, хоть и переживал это, по своему обыкновению, тихо. Утром в эти тревожные дни – в среду и четверг – Ботты приходили в свои конторы с каменными лицами, с тяжестью на сердце; вечером в дни, полные волнений – в среду и четверг, – возвращались они в свои дома, где царило смятение, и тревога их только усиливалась. Исключением был Джордж, чьи страхи вечером на второй день приобрели иную окраску, когда, измученный мрачными мыслями после долгих часов работы, которая шла из рук вон плохо, он возвращался домой, где кипели страсти, и уже тоскливо ожидал, что его начнут забрасывать неприятными вопросами, но неожиданно на вокзале Виктория наткнулся на виновницу всех его бед, на Милли. Стоит ли удивляться, что он остановился как вкопанный и уставился на нее через очки в роговой оправе? Фред был мужчиной болезненно-бледным, его мучнистое лицо редко отражало какие-либо чувства, разве что уши краснели, вот и теперь они сделались малиновыми.

– Боже милостивый! – вырвалось у него.

Это было не похоже на Джорджа. Тот редко говорил что-либо подобное, но на сей раз обычное невозмутимое спокойствие ему изменило.

Зато Милли, казалось, была сама невозмутимость: выглядела степенной и чопорной, отметил про себя пожиравший ее глазами Джордж, да-да, чопорной и… какой-то сонной. Милли брела как во сне, когда он на нее наткнулся. Джордж вскрикнул и застыл на месте, а она как будто вначале его и не заметила вовсе или не разглядела, потому что мгновение спустя неуверенно спросила, чуть прищурившись, будто прикрывая от солнца глаза:

– Джордж?

– Совершенно верно, – отозвался тот, от всей души желая, чтобы это было не так.

Ну почему на его месте не оказался кто-то другой? Разве не мог столкнуться с ней Фред или Берти? Они бы, наверное, справились лучше, чем он. И что теперь он должен ей сказать? И нужно ли вообще что-то говорить? Разве она не… Не она ли… Черт возьми! – сокрушался Джордж, потеряв всю свою невозмутимость.

– Ты едешь поездом, который отходит в шесть тридцать пять? – решился он наконец хоть что-то спросить. Как бы то ни было, она, Милли, собственной персоной стояла перед ним. Что ж, тем лучше… вернее, тем хуже. Не мог же Джордж не заговорить с ней, но хотел бы он знать, что говорят в подобных случаях. И надо же было попасть в такое неприятное, неловкое положение!

Милли задумалась над его вопросом, и брови сошлись в одну линию. Джордж, размышляла она, Джордж. Вот и первые звуки музыки, которую ей отныне предстояло слушать, для того она и вернулась. Своего рода прелюдия.

Милли склонила голову. Что ж, пусть будет Джордж, она смирилась.

– Да, – произнесла Милли. – Я еду домой.

И Джордж подумал: «Домой. Это хорошо, что домой!»

Он продолжал смотреть на нее и мялся, подыскивал слова. Задача была ему не по зубам. Ну почему для такого дела судьба выбрала тихого, простодушного малого вроде него, вот чего он никак не мог понять. Единственное, что в эту минуту пришло ему в голову, – купить Милли вечернюю газету, поэтому он подозвал проходившего мимо мальчишку-разносчика и заплатил ему.

– Спасибо, – поблагодарила Милли, когда Джордж вложил газету в ее безвольную руку.

– Чтобы почитать в поезде, – объяснил он.

– Да, – отозвалась Милли.

Джордж снова молча воззрился на нее. Боже милостивый, и о чем только думало Провидение, остановив выбор на нем, в то время как любой другой из братьев мог бы в тысячу раз…

– Может, лучше я понесу это? – спросил он, заметив у Милли в руке сумку и решив, что это неплохой повод завязать разговор.

Она опустила глаза и только сейчас увидела, что и вправду держит сумку. Это немного озадачило ее. Вроде бы у нее был еще и чемодан… Когда она покидала Титфорд, разве не было у нее чемодана? И когда поднималась по лестнице в Челси тоже, кажется… Где же он тогда? Вот будет досадно, если Артур найдет его в студии и решит отослать ей. Нелепо и досадно, если последним знаком их любви станет возвращенный чемодан – теперь, когда занавес опущен. Вот бы она посмеялась, если бы занавес снова поднялся, и – глядите-ка – посреди пустой темной сцены стоит чемодан.

– Нет, спасибо, – проговорила Милли. – Сумка совсем легкая.

Джордж молча смотрел на нее, сам того не желая, словно завороженный. С трудом обретенное спокойствие его опять вдруг улетучилось, ведь Джордж тоже любил Милли, как и остальные братья.

– Черт побери, Милли… – внезапно выпалил он.

Ее широко открытые глаза смотрели не отрываясь куда-то чуть ниже очков Джорджа, но едва ли она по-настоящему его видела. Он ничего не прибавил, и Милли спросила:

– А что?

Ну ладно, если она собралась бессовестно изворачиваться…

Джордж внимательнее всмотрелся в скрытое вуалью лицо Милли и подумал, что она вовсе не выглядит бессовестной. Бледная, с опухшими глазами, она казалась нездоровой, но не наглой. Тогда почему же она ведет себя так бесчувственно? «Бесчувственная» – подходящее слово, решил Джордж; в подобных случаях нельзя быть такой чопорной и равнодушной, нельзя говорить: «А что?»

И в который раз он пожалел о том, что Милли не попался на пути вместо него Фред или Берти. Он совершенно не разбирался в женских затеях и желаниях, не понимал, что женщины чувствуют, что хотят сказать (да и хотят ли вообще), не мог представить, что у них на уме, и вдобавок понятия не имел, как вести себя с блудной овцой, которая надумала вдруг вернуться домой. Прежде ему не приходилось встречать заблудших овец. В его спокойную размеренную жизнь не вторгались подобные особы. А эта женщина, безусловно, за последние два дня принесла его семье больше тревог и несчастий, чем отмерено судьбой почтенному семейству. И все же Джордж понимал: вернуть Милли – великое дело, что бы та ни натворила, и, раз уж по какой-то непостижимой причине Провидение послало ей навстречу именно его, ему очень хотелось не ошибиться ни в словах, ни в поступках. Скандалы вызывали у Джорджа отвращение, как и у остальных Боттов, его братьев и сестер. За его внешней невозмутимостью пряталось общее отчаянное желание скрыть все, что еще возможно. Когда Милли сбежала, казалось, сохранить все в тайне не удастся, однако теперь она вернулась в семью: ее можно выставить на обозрение, с ней можно говорить, – значит, даже теперь еще не поздно отыскать какой-то выход. И выход этот найдется, если собраться вместе и поразмыслить, – по крайней мере можно создать видимость, что все в порядке. Да, вне всякого сомнения, вернуть Милли – великое дело. И Джордж дорого бы дал, чтобы найти верные слова в беседе с этой женщиной.

Что ему по-настоящему хотелось знать (если откинуть в сторону вопрос о виновности Милли, по которому после долгих колебаний со стороны некоторых членов семейства днем ранее все пришли к единодушному заключению) теперь, когда она вернулась, так это почему ей вообще понадобилось уезжать? Конечно, Милли не просто ушла, а сбежала. К чему тогда все эти сложности, зачем было исчезать и ставить семью в ужасное положение, зачем, черт возьми, выставлять себя напоказ и позорить родственников, если теперь она здесь, с билетом и все такое, ждет поезда, который отходит в шесть тридцать пять?

Джордж не знал, что и думать. Простому человеку такое поведение показалось бы необъяснимым. Милли словно читала его мысли, опухшее лицо ее по-прежнему ничего не выражало, голос звучал монотонно, глаза неотрывно смотрели куда-то чуть ниже его очков.

– Наверное, всех вас удивило, что я так рано уехала в тот день.

– Вчера, – поправил ее Джордж.

– Вчера? – повторила Милли и на мгновение задумалась, прежде чем согласиться, принять невероятный факт, что это действительно случилось только вчера. – Да… вчера.

– Мы очень удивились, – коротко ответил Джордж.

Внезапно его пронзила тревога: что делать, что, черт возьми, ему делать, если Милли начнет вдруг ему исповедоваться прямо здесь, посреди вокзала Виктория? Джордж знал, что она совершила, и не хотел выслушивать мерзкие подробности; стоит ей начать, это поставит его в чертовски неловкое положение. О подобных вещах женщинам лучше помалкивать или рассказывать подругам, священникам – да кому угодно, только не ему.

– Чудесный выдался сегодня день, – выпалил он в отчаянной попытке остановить грозный поток, который, как ему казалось, уже готов был на него обрушиться.

Но Милли как будто его не слышала: глядя куда-то чуть ниже его очков, думала о другом.

– Я ездила забрать деньги, – произнесла она после короткой паузы.

– Какие деньги? – отозвался Джордж.

– Мое наследство.

– Твое наследство?

– Да. Тысячу фунтов, которую оставил мне Эрнест. Я ездила к поверенному.

– Ну, мы могли бы тебе сказать, что ничего путного из этого не выйдет.

Объяснение Милли показалось ему настолько естественным, что у Джорджа будто камень с души свалился. Он облегченно перевел дыхание. Слава богу, не исповедь. Возможно, в конце концов ему удастся добраться до дома, благополучно избежав ее откровений. Несусветная глупость, конечно, вот так умчаться и только ухудшить свое положение, но ведь Милли женщина, а женщинам, видит бог, свойственно делать глупости, верно? Вдобавок у нее, наверное, вконец расшатались нервы; еще бы: сначала несчастье с Эрнестом, потом завещание, из которого ее вычеркнули, да и нечистая совесть. Так или иначе, поступку Милли нашлось, к счастью, простое объяснение, семья сможет это понять.

– Тебе следовало бы спросить у нас. – Джордж так обрадовался, что голос его звучал мягко, даже добродушно. – Тогда не пришлось бы напрасно ездить в Лондон. Все это требует времени: существуют формальности…

Но хоть Джордж и был настроен миролюбиво, ему пришло в голову, что Милли отсутствовала два дня и ночь. На минуту он об этом позабыл. Поездка из Титфорда в Лондон ради встречи с адвокатом не занимает столько времени. Похоже было, что истинная причина едва ли утешит семью, так что в конечном счете радоваться нечему. Джордж впился глазами в невестку, его так и подмывало спросить, что ее задержало, но он промолчал. Возможно, Милли действительно пыталась получить свои деньги, но была и другая причина, а Джорджу вовсе не хотелось об этом заговаривать. Это его не касалось, вдобавок он не имел ни малейшего желания совать нос в чужие дела, выведывать секреты Милли и поднимать грязь со дна болота. Джордж вообще терпеть не мог грязь и считал, что Милли повела себя странно и возмутительно, когда сбежала к своему (как его прикажете называть?), когда бедного старину Эрнеста едва успели похоронить. Наверняка часть времени, если не все время, она провела с этим типом, решил Джордж. Оставалось лишь надеяться, что они ограничились только разговорами. Сказать по правде, выглядела Милли неважно, словно встреча оказалась не слишком удачной; с другой стороны, она не похожа и никогда не была похожа на женщину, падкую до приключений подобного рода. Джордж снова почувствовал злость и досаду.

– Почему ты не обратилась к кому-то из нас? Это избавило бы тебя от напрасной поездки и… от многого другого.

– Но поездка не была напрасной, – возразила Милли. – Я все получила.

– Что получила?

– Тысячу фунтов.

– Получила? Но как?

– Мне передал деньги поверенный Эрнеста, мистер Дженкинс. Они уже лежали в конверте, дожидались меня.

Джордж ошеломленно воззрился на Милли, теряясь в догадках. Неужели этот тонкогубый Дженкинс с неизменно сжатыми челюстями, который столь откровенно осуждал все их семейство и вел себя так, будто Милли и их вымазала своим мерзким дегтем, выдал ей деньги авансом? Но Дженкинс вовсе не похож на того, кто готов выдать деньги авансом. Джордж все смотрел на Милли, и в голове его вдруг пронеслась фантастическая мысль (первая безумная мысль в его жизни), что, возможно, Дженкинс и есть тот самый ее… называйте как хотите.

– Надеюсь, – тихим усталым голосом произнесла Милли, – я не доставила вам слишком много беспокойства, когда сбежала.

– Это еще слабо сказано, – отозвался Джордж.

– Мне очень жаль. – Милли вздохнула и как-то странно покачнулась, словно не слишком твердо держалась на ногах.

Джордж подхватил ее под руку.

– Что с тобой? – выпалил он, и его страдальческому взгляду тотчас представилась ужасная картина: Милли падает в обморок, а ему приходится что-то с этим делать. Он крепко сжал ее локоть и с горечью признался себе, что в подобных делах от него мало проку. Он понятия не имел, как обращаться с женщиной, которая того и гляди лишится чувств на вокзале. – Что с тобой, Милли? Тебя шатает! Голова не кружится?

– Нет-нет, я просто оступилась, – заверила его Милли и высвободилась из его рук. – Думаю, все дело в слишком высоких каблуках.

Да уж, подумал Джордж и прибавил сурово, еще не оправившись от испуга:

– Ты устала – в этом все дело.

– Да, устала. Пожалуй, я уже пойду в вагон и там посижу. Думаю, поезд уже стоит у платформы.

Она медленно побрела к перрону, от которого в шесть тридцать пять отходил поезд на Титфорд, и Джордж пошел с ней, на мгновение задумавшись, не предложить ли Милли опереться на его руку. Нужно ли предлагать руку той, у кого… Но если в отношении руки у него имелись сомнения, Джордж твердо знал, что случится, если кто-то увидит, что они едут порознь, а не вместе в купе, возвращаясь в Титфорд одним поездом, поэтому шел рядом с Милли и не спускал с нее глаз, готовый подхватить ее под локоть, если она опять пошатнется. Она была белее мела, и казалось, вот-вот выкинет нечто невообразимое, ужасное: к примеру, ее вырвет у всех на глазах, или случится что-то в этом роде.

Однако, к его облегчению, ничего подобного с Милли не произошло и больше она не пыталась с ним заговорить. Джордж шел с ней по перрону, опустив голову, не поднимая глаз, и все же каким-то непостижимым образом замечал, как много вокруг них знакомых, чувствовал безмолвное любопытство приближающейся толпы и благодарил судьбу за то что все видят, как он везет невестку домой. Они шли молча, оба смотрели в землю, а запрудившая перрон толпа расступалась, давая им дорогу; те, кто их не знал, пораженные глубоким трауром степенной пары, держались так же почтительно, как и знакомые. Все так же молча сидели они в разных углах купе. Джордж делал вид, что читает вечернюю газету, хотя не мог разобрать ни слова, а Милли просто сидела, не пытаясь притворяться.

В Титфорде они вышли из вагона в молчании. Джордж важно кивал знакомым, которые, втиснувшись в поезд в последнюю минуту, невольно оказались в одном с ним вагоне, но все время пути не докучали ему разговорами. Молча поднялись они по лестнице и вышли на вокзальную площадь.

Унылое зрелище представляла собой эта пара: строгое одеяние Джорджа не уступало в мрачности вдовьему платью Милли и они походили на двух огромных несчастных ворон. Случайные свидетели остались очень довольны: так хорошо сыграли свои роли двое скорбящих. Появление миссис Эрнест Ботт доставило всем неподдельную радость и вдобавок положило конец отвратительным слухам, которые уже поползли по городу. Бедняжка, какой у нее опечаленный вид! Зеваки с невольным восхищением отметили, что тяжелая утрата совершенно сломила ее – мысль эта внушала уверенность, что мир еще не погиб и сердце у него на месте, если вдовы так скорбят. Никто, конечно, не встречал шумными приветствиями облаченную в траур пару, жители Титфорда всячески старались проявить такт, и вокзал мгновенно опустел, чтобы Джордж и Милли могли без помех подняться по лестнице.

У выхода из вокзала Джордж сказал:

– Моя машина здесь. Позволь подвезти тебя до дому… то есть до Мандевилл-Парк-роуд.

– Спасибо, – покорно согласилась Милли.

Но ехать с Милли Джордж не собирался. Нет, с него довольно. Он успешно справился с ролью встречающего, миссия его завершилась, и теперь ему отчаянно хотелось избавиться от невестки. Джордж сознавал, что за ними наблюдают, поэтому с должной торжественностью и заботой усадил Милли в автомобиль и, стоя возле двери, объявил, что поедет прямо домой на такси, поскольку еще накануне договорился встретиться с братьями у себя в семь часов.

Милли послушно подчинилась, и автомобиль тронулся с места. Джордж вскоре скрылся из вида, а Милли принялась раздумывать над проблемой, как мучительно бьются над вопросом во сне: можно ли предложить шоферу на чай один шиллинг, поскольку, кроме этого шиллинга да еще трех пенсов, у нее не осталось больше ничего.

В конечном счете она вообще забыла заплатить шоферу. На шум подъезжающего автомобиля выбежала горничная без чепца, чтобы открыть дверь, у ее ног носился с лаем шпиц Эрнеста.

Это та самая собака, что тявкала на нее в то далекое утро, когда она воображала, будто собирается сбежать, вспомнила Милли. Странные мысли приходят подчас в голову, странные желания. Сбежать? Никому еще не удавалось сбежать. Милли с отсутствующим видом нагнулась погладить песика, но тот с рычанием попятился, и горничная на него прикрикнула.

– Мы вас не ждали, мэм, – проговорила она виноватым тоном, словно извинялась за все: за рычание собачки, за непокрытую голову и за поступок самой Милли, которая вдруг исчезла, не сказав ни слова.

– Мне следовало вас предупредить, – рассеянно отозвалась Милли, обводя взглядом холл. Рыцарские доспехи, старинные напольные часы, терракотовые вазы с папоротниками в плетеных корзинах – все было здесь, каждый предмет на своем месте, хотя с тех пор, как она видела их в последний раз, прошли миллионы лет. Ноздрей ее коснулся слабый запах Эрнеста: его пальто, макинтошей, сигар. Милли протянула руку и ухватилась за вешалку для шляп, чтобы удержаться на ногах. Ее снова шатало, как выразился Джордж.

– Да, мэм. Мы очень беспокоились о вас, мэм. А миссис Алек…

– Я хочу лечь в постель, – прервала ее Милли, держась за вешалку.

– Да, мэм. Как рано, мэм?

– Сейчас же, пожалуйста.

– Да, мэм…

– И я не хочу никаких…

Но кто это медленно, с неохотой вышел из кабинета Эрнеста? Кто это с красными пятнами на скулах? Рут?

Да, то была бедняжка Рут, для которой неожиданное возвращение Милли стало последней каплей, переполнившей чашу, еще одной неприятностью этого злосчастного дня. Почему, спросила она себя, когда увидела в окно, кто сидит в машине, из всей семьи именно ей выпало пережить эту ужасную встречу? Рут сотрясала дрожь. Нет, ей с этим не справиться. Она слишком стара. Это несправедливо. Но после недолгой внутренней борьбы она заставила себя сделать то, чего, по-видимому, от нее ждали: исполнила свой долг. Рут вышла в холл и выступила вперед, внешне чопорная, твердая, исполненная достоинства, хотя внутри у нее все дрожало. Сцепив руки перед собой, она проговорила:

– Добрый вечер.

Милли смотрела на нее, пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли.

Рут. Вторая часть прелюдии, первыми тактами которой стал Джордж.

Что ж, хорошо. Она согласна. Не ей выбирать, в каком порядке прозвучат отрывки музыки, ради которой она вернулась. Однако в доме, похоже, полным-полно Боттов; жаль, что нельзя сразу же отправиться в постель. И стоило Милли взглянуть на Рут, в голове ее тотчас зазвенела нелепая мелодия: «Всюду музыка следом за ней». Да, это, кажется, вторая строка, а как же звучала предыдущая, первая?.. «У нее на пальцах Ботты, а на туфлях тоже Ботты»[32] – так вроде бы? Нет, конечно, там были другие слова, никаких Боттов.

– Здравствуй, Рут, – произнесла она вежливо. – Какая же огромная у нас семья, правда? – И лишилась чувств.