В Блумсбери Милли вернулась еще до одиннадцати, конверт с тысячей фунтов (девять сотенных банкнот и двадцать пятифунтовых, ибо Берти Ботт все предусмотрел: на первое время ей понадобятся мелкие купюры) покоился у нее на груди, под платьем. Мистер Дженкинс не стал ее задерживать, лишь, заметив как она прячет деньги, с неприязнью подумал: «За пазуху». Поверенный не спросил адрес Милли, поскольку считал, что будет лучше, если никто не узнает, где она остановилась. Пусть эта женщина исчезнет. Семья должна избавиться от нее. Мистер Герберт Ботт просил позвонить ему, как только она появится, уверяя, что должен непременно связаться с ней: дескать, это крайне важно, – но мистер Дженкинс не собирался никому звонить: с какой стати? Не в его правилах потворствовать соответчикам, никогда за ним такого не водилось. Связаться с ней! Надо же такое предложить! Как видно, мистер Герберт Ботт принял его за идиота, если попросил помочь в таком деле. А потому он, когда позвонил – перед самым обедом – и, как всегда, с тревогой в голосе осведомился, нет ли известий о его невестке, получил короткий ответ, что миссис Эрнест Ботт заходила, но уже ушла; вместо дальнейшей реплики, что бы ни собирался высказать мистер Герберт Ботт, последовала гневная вспышка, напоминавшая поначалу приступ кашля и завершившаяся яростной бранью, после чего мистер Дженкинс степенно положил трубку на рычаг.

Милли направилась обратно в пансион, стараясь не думать о мистере Дженкинсе. В ее жизни встреча с ним была лишь эпизодом, но и тот уже остался в прошлом, так что не стоит даже думать о нем. Ведь если задуматься, сколько забот и тревог на нее свалилось, казалось странным, что столь незначительное происшествие так больно ее задело. Но до сих пор никто еще не обращался с Милли так грубо, если, конечно, не считать Эрнеста. Что может быть бестактнее этой внезапной перемены, когда любезная учтивость и открытое желание угодить обращаются вдруг в оскорбительную ледяную вежливость? Должно быть, Эрнест бог знает что наговорил о ней, отсюда и это презрение. Что ж, она не станет об этом думать, а просто прогонит из головы все мысли о нем прочь. Милли безотчетно передернула плечами, словно отряхивалась; назвав Дженкинса просто по фамилии, без обращения «мистер», она испытала мимолетное удовольствие, будто озорной мальчишка, что показывает язык за спиной ни о чем не подозревающего прохожего. Но хоть Милли и держала высоко голову, в глазах ее блестели слезы унижения. О, если бы ей самой довелось встретить грешницу, она не стала бы ее осуждать, сколько доброты и милосердия нашла бы она в себе! Но потом ей пришло в голову, что, возможно, грешницы окружали ее всегда, только оказались умнее ее и не попались, сумели скрыть свои грехи.

В пансион она вернулась почти на полтора часа раньше, чем обещала. Милли жалела о том, что так мало прошло времени: ей не хотелось возвращаться, – и она старалась идти как можно медленнее.

Как обычно, невесть откуда навстречу Милли выскочила управляющая и протянула ей сумку с заверениями, что содержимое она найдет нетронутым. Хозяйка прибавила, что миссис Ле Бон ждет наверху, в своей спальне, и будет рада видеть миссис Ботт, поскольку, похоже, ее немного раздосадовало переданное сообщение.

– Если хотите знать мое мнение, – прибавила хозяйка в заключение.

– А вам случалось когда-нибудь согрешить? – спросила Милли, глядя ей в лицо, и машинально взяла сумку. – Я имела в виду смертные грехи, нарушение хотя бы одной из десяти заповедей, а не просто минутную злость. Вы совершили такой грех?

Хозяйка смотрела на нее в молчаливом раздумье, перебирала в памяти минувшие двадцать лет, и Милли решила, что все эти годы та была не в ладах с Божьими заповедями.

Но нет, она твердо заявила, что не повинна в грехах, а затем горячо заверила, что и на Милли нет греха. Как же она ошибалась! Да и о ком можно с уверенностью сказать, что он безгрешен? Возможно, даже Дженкинс…

Медленно поднимаясь по лестнице, Милли глубоко задумалась и все же вычеркнула Дженкинса из списка грешников, в противном случае он не был бы таким суровым и непримиримым. Правда ли, что совершенный грех смягчает человека, делает милосерднее, внушает сострадание и понимание? Но если это так…

Милли оборвала себя. Все это слишком сложно. В нерешительности помедлив перед дверью в комнату Агаты, она постучала и вошла.

* * *

Агата была очень сердита.

– Я боялась, что ты рассердишься, – виновато пробормотала Милли, неловкими пальцами расстегивая ворот платья, чтобы достать конверт с деньгами.

– Исчезнуть, не сказав ни слова, когда нам предстоит такая важная встреча! – в негодовании вскричала Агата, возвышаясь над ней, словно черный столб.

– Я побывала у поверенного, – сказала Милли.

– Ты?

– Да. И забрала деньги. Вот они. – Милли вытащила конверт. – Здесь тысяча фунтов.

Агата непонимающе смотрела на нее и не двигалась с места.

– Это что, мое наследство?

– Да.

– Моя тысяча фунтов? Их отдали тебе?

– Да. Так ты возьмешь деньги?

Агата схватила конверт и крепко сжала обеими руками, с испугом глядя на Милли, будто чудом избежала ужасного несчастья. В этом драгоценном конверте, который Милли спрятала на груди в складках платья и пронесла по улицам Лондона, где, как известно, полным-полно карманников и нелепые случайности подстерегают на каждом шагу, заключалось ее спасение, ее достоинство, ее счастье, сама ее жизнь.

– Ты шла пешком? – шепотом спросила Агата.

– Да, – отозвалась Милли.

– Милли, ты что, открыто несла эту огромную сумму по улицам?

– Не открыто: платье было застегнуто.

Агата прижала конверт к груди, а взгляд ее не отрывался от лица сестры.

– Должно быть, ты всю дорогу бежала.

– Нет.

Милли отошла к окну и уныло опустилась на стул. Уставшая, она мечтала избавиться от одежды: было ужасно жарко, – ей хотелось, чтобы поскорее наступил вечер, хотелось встретиться с Артуром и найти наконец покой. А сестра, похоже, собиралась устроить ей допрос, чтобы выяснить, как удалось получить деньги, которые ей не принадлежали, и почему поверенный, не имея на то никаких полномочий, совершил этот невообразимый поступок. Милли подозревала, что придется что-то выдумывать, но ничего дельного в голову ей не приходило. Да и как такое объяснишь? Ведь если Агата узнает правду, то, пожалуй, еще отвергнет из гордости такой дар, побоится запятнать себя, черпая из нечистого источника? А Милли чувствовала, что сестра видит в ней источник, отравленный грехом. Если Агата останется одна, да еще без денег, ей не к кому будет обратиться за помощью, разве что к Артуру, но и этот источник, конечно же, отравлен.

Впрочем, Милли напрасно беспокоилась, потому что Агата забыла обо всем, стоило ей открыть конверт и заглянуть внутрь. Ее вдовий чепец аж затрясся мелкой дрожью (Агата была полностью одета, чтобы сейчас же выйти из дома, как только вернется Милли). Тысяча фунтов представлялась ей несметным богатством. Она не сомневалась, что содержимое конверта позволит ей покорить мир.

На мгновение затаив дыхание, она смотрела на конверт, затем торжественным шагом, словно шествовала к алтарю, направилась к кровати, опустилась на колени и принялась вынимать из конверта неловкими от волнения пальцами хрустящие банкноты. С благоговейным трепетом, как показалось Милли, она выкладывала купюры одну за другой на покрывало, целиком поглощенная их подсчетом и безучастная ко всему остальному.

Милли отняла платок от разгоряченного лица и наблюдала за склонившейся над кроватью фигурой. Это исступленное поклонение деньгам еще яснее, чем изуродованные работой руки и изможденное тело, показывало всю глубину нищеты, которую ей довелось изведать. О, бедная, бедная Агги, думала Милли, и сердце ее вновь наполнялось жалостью и нежностью. Как это горько, что бедность и нужда, подлинная нужда, ожесточают душу, убивают в сердце милосердие и сострадание. Ведь когда-то эта измученная душа была совсем другой, Милли помнила молодое цветущее тело и живой ум той девушки, что звалась Агатой, слишком великодушной и верившей в добро. Щедрый запас веры и надежды, всех тех добродетелей, к которым нас призывают, вознес Агги на вершину вместе с ее возлюбленным, а избыток гордости заставил дерзко уверять, будто она еще в вышине, пока они оба все глубже погружались в черную бездну. И все же она твердо стояла на палубе тонущего корабля, гордая и бесстрашная, разве это не прекрасно? Тогда как сама Милли, благодушная трусиха, которая изо дня в день изощрялась в обмане и вероломстве, позволила себе отмахнуться от сестры, закрыть глаза на ее достоинства, утратившие яркость под тяжестью невзгод, и только лишь оттого, что Агги показалась ей не слишком приятной особой. Не слишком приятной! Но, окажись Милли на ее месте, во что превратилась бы она? Уж наверняка в существо куда более жалкое. Прекрасным примером стойкости она бы, конечно, не послужила – разве что нелепой пародией, только жаловалась бы да стонала: ни гордости, ни достоинства.

Но пока Милли наблюдала за счастливой ликующей Агатой, ей невольно пришла в голову странная мысль, что счастье сестры стало следствием ее собственного греха. Роман Артура с замужней женщиной и наказание Эрнеста привели к тому, что Агата смогла познать радость. Это было в высшей степени странно. От такого у кого угодно в голове помутится. Милли почувствовала, что не в силах это осмыслить, и решила, что лучше не думать слишком много. Она вдруг поняла, что благодаря этим деньгам смогла оказать Агате действительно ценную услугу, ибо собственные средства были для нее куда важнее, нежели безбедная жизнь на Мандевилл-Парк-роуд в окружении враждебных Боттов, которые не смогли простить ей бегство со швейцарцем и содержание отеля, ведь именно такая жизнь ожидала бы ее, если бы Эрнест не узнал об измене жены и Милли досталось все его состояние. Агату невыносимо тяготила бы зависимость от сестры, а Милли страдала бы рядом с ней, вечно недовольной и обиженной. Пожалуй, Эрнест, сам того не желая, совершил благое дело, когда оставил ей только тысячу фунтов. Теперь она могла благословить Агату и отпустить с миром.

– Все верно? – спросила Милли, когда сестра наконец закончила пересчитывать деньги.

– Да, – ответила Агата, не повернув головы, и принялась бережно собирать купюры.

Начала она с мелких, пятифунтовых, и аккуратно сложила их в стопку (таких было двадцать, каждая стоимостью сто двадцать пять швейцарских франков). Крупных купюр было девять (каждая стоила ни много ни мало – две тысячи пятьсот франков).

Стоя на коленях, Агата склонила голову в немом благоговении. Эти хрустящие бумажки перенесут ее туда, куда она стремилась сердцем и душой: она станет владелицей отеля. Нынешний владелец, который купил у нее гостиницу, опомниться не успеет, как уступит ее бывшей собственнице: она не успокоится, пока не добьется своего. И тогда мадам Ле Бон станет полновластной хозяйкой. Теперь она могла осуществить свой план… могла, могла. Для нее не было ничего невозможного, дайте ей только шанс, дайте средства. Madame la Patronne…[26]

Она будто молится, подумала Милли, наблюдая за ней. Стоявшая на коленях Агата сложила руки на груди и сплела пальцы, не сводя глаз с кучки банкнот на покрывале, а потом бережно, с благоговением вложила их обратно в конверт и, словно очнувшись от золотых грез, нахмурилась и повернулась к сестре:

– И все же я не понимаю, что это тебе вздумалось сегодня без моего разрешения забирать мои деньги. И еще, – прибавила она после короткого молчания, поскольку Милли не ответила, – я нахожу крайне предосудительным и, возможно, даже преступным, что поверенный отдал их тебе. В Швейцарии его могли бы привлечь за такое к суду, и он наверняка получил бы срок.

– Так или иначе, ты деньги получила. – Милли отвернулась и посмотрела в окно, чтобы не встречаться глазами с сестрой.

– Но как такое возможно? – не унималась Агата. – И почему ты сбежала от меня?

– Ах, Агги! – вздохнула Милли. – Какое это имеет значение, если ты получила свои деньги? Просто я поднялась сегодня раньше обычного, вот и решила… прогуляться, а потом подумала: раз уж вышла из дома, почему бы не зайти в адвокатскую контору и не забрать деньги, чтобы сэкономить время.

Жалкая история, призналась себе Милли, но ничего достовернее не пришло в голову.

Агата немного помолчала, потом, спрятав конверт на груди и тщательно застегнув платье, заметила:

– Я хотела бы знать истинную причину твоего поступка.

– Черт возьми, Агги! – Милли бессильно поникла на своем стуле. – Я не смогла бы объяснить, даже если бы захотела.

– Все можно объяснить, – возразила Агата и поднялась с пола. А что, если Эрнест оставил ей больше тысячи фунтов? Откуда ей знать, что это не так? Ведь ее держат в неведении, ей известно лишь то, что соизволила рассказать Милли. – Если только, – прибавила она холодно, – за этим ничего не кроется: постыдно и бесчестно.

Милли молчала. Возможно, терпимость и снисхождение следует проявлять скорее к праведникам, чем к грешникам.

К счастью, в этот миг в дверь постучали. Хозяйка пришла сообщить дамам, что обед подадут в половине второго.

– Я уезжаю, – высокомерно заявила Агата с явным неудовольствием оттого, что разговор их прервали. – Мне не нужен обед.

– Прошу прощения, миссис Ле Бон, – твердо возразила хозяйка, – но, если вы съезжаете без предупреждения, вам придется заплатить за неделю. Я говорила вам вчера вечером, что этот дом не гостиница, а частный пансион, и правила таковы: или вы предупреждаете за неделю о своем отъезде, или оплачиваете ее полностью.

– Я заплачу только за время, что провела здесь, – отрезала Агата, повысив голос, – и не фартингом больше.

– Но таковы правила! – повторила хозяйка, и в глазах ее зажглись недобрые огоньки.

– Я не намерена подчиняться вашим правилам! – оборвала ее Агата. – Принесите мне счет.

За этим последовала громкая перебранка – совершенно безобразная.

Сидевшая у окна Милли оказалась невольным свидетелем этой сцены. Она хотела бы покинуть комнату, но две взбешенные женщины стояли у нее на пути, вдобавок хозяйка заслоняла собой дверь, чтобы никто не мог проскользнуть в коридор. Милли не оставалось ничего другого, кроме как сидеть и слушать. Дамы отчаянно бранились, вернее – бранилась хозяйка. Агата же с ледяной яростью отметала в сторону грубую ругань и твердо стояла на своем. Мягкая покладистая Милли, которая всю жизнь старалась избегать ссор, при малейшем намеке на скандал легко шла на уступки и покорно сдавалась, уступая нажиму, только изумлялась непреклонной решимости сестры взять верх. Она сама давно бы уступила. Ей казалось, что победа в подобной стычке разрушает что-то нежное и хрупкое, запрятанное в самой глубине души, и ранит куда больнее, нежели поражение. Но, возможно, это лишь трусливый и малодушный взгляд на вещи. Несколько раз Милли порывалась пролить масло кротости на эти бушующие воды и смягчить их ярость, но гневные пронзительные вопли хозяйки и гулкий раскатистый голос Агаты заглушили ее тихие увещевания. Жить с Агатой, подумала Милли, неохотно слушая препирательства, было бы непросто. Жить с хозяйкой пансиона никто не собирался, поэтому Милли не принимала ее в расчет, но еще несколько часов назад она страстно мечтала жить с Агатой. Сколько, оказывается, в ее сестре смелости, бесстрашия, твердости и упорства… Непреклонность – хорошая черта, достойная восхищения, если ее не слишком много. Как же Ле Бон это выдерживал? Впрочем, он и не выдержал, умер. Да, и все же они прожили вместе немало: целых двадцать пять лет – и все это время он терпел эту непреклонность. Что он был за человек? И разве они с Агатой не были добрыми друзьями? Разве не утешали друг друга в несчастье?

А спор между тем разгорался все жарче. Агата с презрением заявила разгневанной даме, что ей нет ни малейшего дела ни до английских законов, ни до полиции, поскольку она свободная и независимая гражданка Швейцарии, на что та злобно возразила, что постоялице должно быть совестно смотреть людям в глаза, и прибавила что-то неразборчивое, но явно оскорбительное в адрес ее родителей, а значит, и родителей Милли?

И вот этого она стерпеть уже не могла. Поднявшись со своего стула, она подошла к хозяйке и со всей твердостью, на какую была способна, положив руку ей на плечо, попросила:

– Довольно. Пожалуйста, перестаньте. – Она повторяла это до тех пор, пока та ее не услышала. – Прошу вас, прекратите. Моя сестра…

– Она ваша сестра? – воскликнула дама, раздувая ноздри и свирепо глядя на неустрашимую Агату. – Я вам не верю, миссис Ботт, ни на гран. Вы можете так думать, и, полагаю, в известном смысле это правда, хотя, если хотите знать мое мнение, об этом лучше не упоминать. Должна сказать, ваш отец…

Хозяйка совершенно не владела собой и, похоже, собиралась откровенно изложить свою версию происхождения миссис Ле Бон, когда Милли, поняв, что может произойти что-то ужасное, поспешила вмешаться. Оборвав хозяйку прежде, чем та успела произнести свою тираду, она пообещала заплатить и за себя, и за Агату.

– Моя сестра уезжает в Швейцарию, – выпалила она задыхаясь. – И должна успеть на поезд, который отходит в два часа. Она никак не может остаться на обед. Мы с вами все уладим. Может, нам лучше сойти вниз и сделать это прямо сейчас?

– Как же, миссис Ботт, неужели вы тоже меня покидаете? – воскликнула разгневанная дама и повернулась к ней. Слова Милли немного успокоили ее, вдобавок она помнила о четырех фунтовых банкнотах в сумочке постоялицы.

– Боюсь, что так. – По губам Милли скользнула быстрая и, как всегда, очаровательная улыбка, и разгоряченное лицо хозяйки тотчас приняло приветливое выражение. – Мне очень жаль, что приходится уезжать: так хотелось остаться. Вы очень добры, и, надеюсь, мы еще увидимся…

Агата, не в силах больше слушать эту ложь, сурово положила конец возмутительному и в высшей степени неуместному лицемерию сестры. Как ни ужасно было это признавать, ложь, похоже, вошла у непутевой Милли в привычку, однако с какой стати ей, Агате, потворствовать сестре и опускаться так низко, чтобы лебезить перед алчной мегерой и пытаться ее умилостивить? Нет, этого она решительно не понимала.

– Неправда, – перебила она сестру и широко взмахнула рукой. – Сплошное вранье. Моей сестре ничуть не жаль. Ей вовсе не хотелось бы остаться. Вы не были добры. И она никогда сюда не вернется.

Милли с пылающим лицом в немом замешательстве смотрела на Агату, и ей снова пришло в голову, что праведники нуждаются в понимании, снисхождении и милосердии куда больше, чем грешники.

Час спустя в кабинет мистера Дженкинса, который только что почтительно проводил важного клиента, постучался секретарь и доложил, что его желает видеть некая миссис Ле Бон. Мистер Дженкинс осведомился, назначена ли у него встреча с этой дамой, и, услышав отрицательный ответ, отказался ее принять.

Однако клерк вскоре вернулся и сказал, что посетительница крайне настойчива в своем желании видеть мистера Дженкинса и нет никакой возможности от нее отделаться.

– Вдова, сэр, – прибавил секретарь. – Она ждет уже полчаса. Говорит, что дело ее не отнимет много времени – всего лишь пару минут.

Вдова. Мистер Дженкинс задумался. Он охотно брался за дела вдов, клиенток благодарных и послушных, ибо управляться с ними было легко, в особенности с теми, что недавно понесли утрату и еще не оправились от постигшего их несчастья. И хотя мистер Дженкинс, как и всякий лондонский адвокат, не испытывал недостатка в клиентах, с легкостью отвернуться от нового, вдобавок вдовы, он не мог.

– Она… э-э… выглядит как дама… – Он хотел сказать «состоятельная», ибо бедные вдовы хуже, чем ничего, но вместо этого произнес: – Почтенная?

– О, вполне, сэр, – заверил его клерк. – Весьма почтенная. Более чем.

Мистер Дженкинс вздохнул и, повертев в руках карандаш, лежавший рядом с блокнотом, согласился:

– Что ж, даю ей пять минут. Потом зайдите ко мне, и скажите, что меня срочно вызывают.

Каково же было изумление секретаря, когда уже через три минуты он был вызван звонком.

– Проводите эту даму! – распорядился юрист, узкое лицо которого было багровым до корней волос.

Агата не отличалась деликатностью и предпочитала идти напролом, вдобавок ее мучили подозрения, поэтому, к несчастью, беседу с поверенным она начала с того, что в кабинете, где до этих пор голос мог повышать только его хозяин, сурово осведомилась, по какому праву и от чьего имени он передал завещанное ей Эрнестом Боттом наследство третьему лицу.

Мистер Дженкинс пришел в такое изумление, что совершенно онемел и полминуты из трех, потраченных на беседу, молча смотрел на посетительницу поверх очков. Затем все в нем буквально закипело, оттого что это не пойми что осмелилось ему угрожать, пугать законом: его, законника, его собственным законом!

Взяв себя в руки, он в два счета расправился с Агатой, и та в свою очередь лишилась дара речи, когда услышала его отповедь. Вообще не упомянул в своем завещании? Деньги ей не принадлежат? Это подарок Милли?

– И весьма щедрый подарок! – строго добавил мистер Дженкинс и нажал кнопку на столе. – Позвольте дать вам совет, мадам: не забывайте поговорку о дареном коне.

– Выходит, моя сестра всю эту историю выдумала? – не первый раз проговорила Агата, и глаза ее распахнулись еще больше, а острая неприязнь в их устремленном на адвоката взгляде не уступала его собственной.

– Об этом я не вправе судить! – отрезал мистер Дженкинс и принялся собирать в стопку бумаги на столе, а когда появился клерк, приказал:

– Проводите эту даму!

Агата медленно поднялась. Ее подозрения только усилились. Откуда ей было знать, что этот человек не лжет? Возможно, он просто мошенник. Разве поверенных не называют пройдохами? Разве не приходилось ей читать о подобных грязных историях? Вдобавок с чего бы Милли дарить сестре такую крупную сумму? Это же уму непостижимо! Едва ли это могло быть правдой. Ведь это же целое состояние, такими деньгами не разбрасываются. Агата в точности помнила слова Милли о наследстве, и ей показалось тогда совершенно правильным и естественным, что Эрнест пожелал загладить свою вину перед ней.

Определенно, в поведении этого юриста было что-то странное и подозрительное.

– Будьте любезны, – проговорила Агата, возвышаясь черным столбом по другую сторону стола от мистера Дженкинса, который приподнялся со своего стула и слегка наклонился, – предъявите мне завещание. Я желаю увидеть его сама.

Этого мистер Дженкинс вытерпеть уже не мог. Выпрямившись так, что сравнялся ростом с Агатой, он посмотрел на нее в упор, и глаза его сверкали сталью, как острия клинков.

– Вышвырните ее отсюда! – бросил он коротко секретарю.

* * *

Время близилось к часу дня, в два отходил поезд, а Агата стояла в нерешительности на тротуаре Эссекс-стрит, словно лондонский Кенотаф[27], выкрашенный черной краской, и равнодушные прохожие обходили ее и спешили дальше. Времени на раздумья почти не оставалось. Если тот человек сказал правду, а его гнев во время последней сцены убедил в этом Агату, гордость требовала, чтобы она вернулась в пансион, бросила конверт с деньгами к ногам Милли и, простившись навсегда со всеми надеждами на счастье, продолжила влачить жалкое существование, бороться за жизнь без единого фартинга в кармане. В конце концов, она привыкла страдать. О да, Агата, как никто другой, знала, что значит страдать с высоко поднятой головой. Или она могла бы взять из конверта небольшую сумму на проезд – беспечная Милли не из тех, кто станет пересчитывать деньги, – вернуться в Швейцарию и попытаться упросить владельца отеля принять ее обратно на прежнюю жалкую должность. Но это же низость: взять деньги и ничего не сказать. Но ведь это не навсегда, а лишь на время: когда-нибудь она заработает и вернет всю сумму.

Агата стояла в смятении и никак не могла ни на что решиться. Неподвижная, она казалась островком в людском потоке. Рука ее крепко прижимала к груди спрятанный под платьем конверт с банкнотами. Как могла она расстаться с ними, а заодно и со всеми надеждами? Как? Как?!

Она прошла несколько шагов, опять остановилась, крепче прижимая к груди банкноты, а прохожие по обе стороны от нее по-прежнему спешили по своим делам, безразличные, поглощенные собственными заботами.

Был среди них и мистер Дженкинс, который вышел пообедать, однако равнодушным не был: едва заметив неподвижную черную фигуру в толпе, тотчас поспешил перейти на другую сторону улицы и в негодовании продолжил свой путь, буркнув под нос: «Тьфу ты господи!» Мистер Дженкинс вдруг ощутил довольно необычное в этот час желание принять ванну. После двух неожиданных встреч, которые ему пришлось выдержать этим утром, он чувствовал себя грязным и очень хотел отмыться. «Ах, вот бы изобрели такое мыло, что бы можно было смыть дурное настроение!» – думал он, торопливо шагая прочь.

Между тем Агата, машинально прижимая руку к груди, продолжила путь. Такой опустошенности, такого безысходного отчаяния она не чувствовала со дня смерти Гастона. И зачем она только настояла, чтобы Милли назвала ей адрес поверенного! Она не хотела говорить, но чем больше отнекивалась, тем настойчивее требовала ответа Агата, что было вполне естественно: эта уклончивость, это упорное нежелание назвать имя адвоката лишь укрепили подозрения, что от нее что-то скрывают. Так и было. Теперь она знала, что именно пыталась утаить Милли, и правда, которая вовсе не совпадала с ее подозрениями, совершенно ее уничтожила.

Как можно было теперь оставить себе деньги? Даже если забыть о символическом значении этого жеста – ибо то был презрительный пинок, прощальный плевок разгневанного мужа, подачка неверной жене, – твердые принципы не позволяли Агате принять деньги от падшей женщины. Нет, это невозможно. Она даже помыслить не могла о таком. Деньги блудницы? Нет, лучше черствые корки на дне канавы, чем процветание и почет, доставшиеся такой ценой. Как может она прикоснуться к деньгам, которыми оплачен чужой грех? Милли знала, что сестра не сможет и не пожелает взять эти деньги, вот и выдумала свою сказочку про наследство.

Получается, что Милли совершила доброе дело: отдала свои деньги сестре? Да, решила Агата, именно так. Пожалуй, это и вправду добрый поступок. Но если бы Милли хранила добродетель и оставалась верной женой, ей не было бы нужды изворачиваться и лгать, чтобы творить добро. Плата за чужой грех… нет, Агата не могла притронуться к этим деньгам, но вышло так, что наказание за чужой грех настигло ее одну. Милли могла обратиться к тому, кто разделил с ней вину: теперь они поженятся, возможно, даже будут счастливы и, так или иначе, избавятся от чувства вины. Милли ждала спокойная обеспеченная жизнь до конца ее дней, и, как и в прошлом, ей не придется заботиться о хлебе насущном, меж тем как ее сестра, которая все эти годы неустанно трудилась, чтобы жить достойно…

Две слезинки выступили на глазах Агаты и медленно покатились по щекам. Слишком уж много ей пришлось вынести. Она бесконечно устала от выпавших на ее долю невзгод, и теперь ей предстояло начинать все заново…

А прохожие – теперь Агата шла уже по Стрэнду, протискиваясь сквозь толчею и ничего вокруг не замечая, – глазели на плачущую женщину, и некоторые жалели ее и думали мимоходом: «Бедная старушка».

Весь путь до Блумсбери Агата боролась с собой, лицо ее заливали слезы, а рядом с ней шагали два строгих ангела: Гордость и Мораль. К тому времени, когда впереди показалось здание пансиона, она уже победила в сражении и приняла решение. Праведность снова взяла верх в ее душе, за что Агата воздала хвалу Господу. Она поблагодарит Милли за добрые намерения и вернет ей конверт, только попросит одолжить одну из пятифунтовых банкнот, чтобы добраться до Швейцарии. Не следует брать деньги тайком, да и сестре нужно сказать несколько слов перед отъездом. На самом деле времени у нее едва хватало разве что на краткое «Прощай!», если Агата хотела успеть на поезд (а она должна была во что бы то ни стало успеть), чтобы как можно скорее завершить эту главу своей непростой жизни, оставить злосчастную попытку подарить любовь и принести утешение сестре, что последние десять лет существовала лишь в ее воображении.

Отныне она не посмотрит ни вправо, ни влево, не оглянется на надежды, с которыми приехала в Англию, и на одиночество, что будет сопровождать ее в пути. Та дорога ведет к отчаянию. С высоко поднятой головой и решительно сжатыми губами Агата гвоздями приколотит свои мысли к настоящему – вот так намерена она прожить остаток дней. «Я не признаю себя побежденной», – твердила она себе, прижимая ладонь к груди, где лежал, согретый теплом ее тела, маленький конверт, в котором скрывалась возможность претворить в жизнь все ее мечты. «Как ребенок», – подумала вдруг Агата, крепче прижав рукой конверт, и тотчас устыдилась этой нелепой мысли.

Гордая, оттого что поборола искушение, она повернула за угол и пересекла площадь, до самого последнего мгновения продолжая повторять: «Я не признаю себя побежденной», – переступила порог пансиона и прошла мимо служанки. Но затем, в тот самый миг, когда уже открыла рот, чтобы произнести свою краткую речь и поблагодарить Милли, которая вышла из столовой и застыла в нерешительности, словно боялась встретиться с сестрой, в тот самый миг, когда рука ее уже готова была достать из-за пазухи конверт с банкнотами и протянуть Милли, Агата признала поражение.

Рука ее задрожала. Заготовленные слова никак не удавалось произнести. Вместо того чтобы вытащить банкноты, она с силой прижала их к груди. Глядя на Милли, она перевела дыхание и с трудом выдавила:

– В конце концов, я решила не ходить к поверенному: испугалась… то есть рассудила, что могу опоздать на поезд.

В последнюю минуту на вокзале, когда проводники уже закрывали двери вагонов, а опоздавшие пассажиры растерянно метались по перрону, Агата, которая сидела прямо и твердо, словно скала, в своем купе второго класса и до тех пор невозмутимая и холодная, обронила лишь несколько слов, ухватилась вдруг за подоконник рукой в нитяной перчатке и произнесла странно изменившимся голосом:

– Милли…

Ее сестра стояла на перроне и рассеянно скользила взглядом по вагонам, чтобы не встречаться с ней глазами. Она все же поехала ее проводить, уже не заботясь о том, увидит ли ее кто-нибудь из жителей Титфорда. Агата солгала, солгала дерзко и бесшабашно, с храбрым бесстыдным отчаянием богобоязненного ребенка, загнанного в угол, и сердце Милли переполнилось любовью. Бедная, бедная Агги! Какая безысходность, какой безумный страх и страдание скрывались за ее ложью! Ни в коем случае нельзя было показывать свои чувства: стоило Агги заметить хоть капельку нежности, она заподозрила бы, что Милли знает правду, и умерла бы от унижения. Угадав по лицу сестры, что та лжет, Милли только и сказала (а ей нужно было что-то сказать, когда она перевела дыхание), что очень рада: конечно, Агги не стоило идти в такую даль и утомляться перед путешествием, – потом отвела глаза и притворилась, будто поглощена сборами (принялась возиться с застежкой плаща и натягивать перчатки), а потом объявила:

– Я поеду с тобой на вокзал.

– Прошу тебя, не нужно, – чопорно проговорила Агата.

В такси (а им пришлось взять такси, поскольку времени было в обрез) они почти все время молчали, только смотрели в окно, каждая в свое. На вокзале царила суета, надо было купить билет, так что поговорить было невозможно. Теперь Агата благополучно устроилась в своем углу, а Милли стояла на перроне возле двери вагона, и минуты, что им оставалось провести вместе по эту сторону вечности, стремительно пролетали одна за другой, пока не остались от них одни лишь секунды, а сестры все еще молчали, пряча глаза.

В какой-то момент Милли, наблюдавшая за оживлением в дальнем конце платформы, обронила, что ветра почти нет, а потому путешествие пройдет хорошо, но Агата даже не ответила, но потом, когда Милли поймала себя на мысли: «Это так страшно – еще миг, и она уедет навсегда…» – до нее вдруг донесся тихий голос:

– Милли.

Она быстро обернулась. Агата смотрела на нее, и на лице ее отражалось странное напряжение.

– Да, Агги?

– Я хочу сказать… я бы хотела сказать… – Она с усилием сглотнула, безмолвно глядя на сестру в раме окна, потом наконец справилась с собой и неожиданно произнесла: – Благослови тебя Господь.

В следующий миг Милли вскочила на подножку вагона, обвила руками шею Агаты и прошептала, прижимая сестру к себе:

– Благослови тебя Господь!

Агата принялась вдруг исступленно целовать сестру, то и дело повторяя:

– Милли, дорогая Милли…

– Провожающие, просьба выйти из вагонов: поезд отправляется! – объявил проводник.