Когда Нора, жена Джорджа, бывала в приподнятом настроении, то имела обыкновение говорить той из невесток, которая оказывалась поблизости, что у нее нет времени на разговоры с замшелыми ископаемыми, отставшими от жизни. Подобные колкости отталкивали невесток, как и вообще многое отталкивало в Норе. Все сходились на том, что она совершенно непохожа на леди. К примеру, она любила поесть и выпить, и мало того, откровенно признавалась в этом, а ее замечания о плотской любви, которые, несмотря на бдительное наблюдение, иногда все же прорывались в разговорах, следовало немедленно пресекать, да и все ее отношение к плотской и материальной сторонам жизни было огорчительно непристойным. Крайне неприятно говорить такое о своей родственнице, но Нора, казалось, смаковала свои вызывающие реплики. Бесспорно, эта женщина была, мягко говоря, вульгарной, а некоторые дамы семейства пошли еще дальше, прямо называя ее отвратительно грубой. А вот про ее мужа говорили «бедный Джордж».

В глазах Норы Милли тоже принадлежала к породе ископаемых, и, хотя этих женщин связывали самые добрые приятельские отношения, дружеское расположение Норы к невестке мало отличалось от привязанности к дрессированной мышке или ручному кролику, какую она, несомненно, испытывала бы, будь у нее подобный любимец. Все шло как обычно, думала Нора, вот и Милли казалась все такой же: приятной, мягкой, безвольной и вялой, бездеятельной, как всегда. И вдруг такое ошеломляющее открытие – все это время Нора, оказывается, заблуждалась. Какой триумф, размышляла потрясенная Нора, какая искусная игра. Прикидываться серой мышкой, кроликом, замшелым ископаемым, а тем временем вести тайную жизнь, полную страстей и восторгов! Нелепую историю Фреда о том, что в жизни Милли не было никакого мужчины, а была лишь сестра, Нора сразу отмела. Слишком уж горячо верила она (если отвлечься от кроликов и мышей) в жаркие содрогания человеческих тел, предающихся счастливой любви, чтобы допустить мысль, будто женщина долгие годы так изощренно притворялась только лишь ради сестры. Нора не сомневалась, что Милли сбежала в Лондон не к сестре, не из-за сестры Эрнест вычеркнул ее из завещания, и вовсе не сестра заполучила ее тысячу фунтов. Рассказы Фреда не выдерживали никакой критики, поскольку неблаговидные факты говорили сами за себя. Сестра, ну конечно! Нора легко могла вообразить, как женщина великолепным щедрым жестом отдает любимому мужчине все свои деньги, да и что угодно, если он того пожелает. Смешно уверять, как уверяет Фред, что ни один мужчина не взял бы денег. Наивный! У самой Норы не было случая убедиться в этом на собственном опыте: вряд ли мужчины захотели бы что-то забрать у такой женщины, как она, – но во имя буйства жизни, во имя полнокровного бытия со всеми его радостями и соблазнами, которые и отличают жизнь от смерти, она горячо надеялась.

Втайне восхищаясь Милли, она готовилась к ее визиту, намеченному на следующий день, пока Алек безуспешно пытался поссориться с Рут в номере брайтонского отеля. Когда же Милли приехала, Нора встретила ее так пылко и восторженно, с громкими радостными возгласами, сопровождаемыми столь бурной жестикуляцией, что наблюдавшая за этой встречей из окна автомобиля Рут (ее тягостная обязанность заключалась в том, чтобы по дороге домой отвезти Милли от вокзала Виктория до дома Джорджа и передать с рук на руки Норе) испытала глубокое потрясение. Пораженная, Рут могла лишь предположить, что Нора поверила в сказку Фреда о невиновности Милли. Хотя еще раньше, припомнила Рут, до того как выплыла на свет эта нелепая история, Нора готова была петь невестке дифирамбы. Почему? Да потому, что эта грубая неотесанная женщина жаждет новых впечатлений, и ей, как видно, все равно, какова их природа, лишь бы они придавали вкус ее жизни.

Рут отклонила все радушные приглашения Норы зайти в дом и приказала шоферу как можно скорее увезти ее прочь, потом закрыла глаза и попыталась забыть сцену на пороге, а заодно и Милли, и Брайтон, и стремительное падение с мирных высот безмятежного счастья в пропасть горьких обид и оскорблений; забыть, что Алек с прошлой ночи не сказал ей ни слова, а гостиничный счет оказался просто грабительским.

– Ах, Милли, у тебя в самом деле больной, изможденный вид! – воскликнула Нора, оставшись наедине с гостьей, взяла ее за плечи и повернула к свету. Взбудораженная до крайности, она с удивлением заметила, что Милли, в чьем сердце, как обнаружилось, бушевало яростное пламя, походила на кролика, насквозь промокшего под дождем. Нора обежала жадным взглядом лицо невестки и спросила: – Что с тобой сделала Рут? Сдается мне, с ней тебе пришлось несладко. Даже не сомневаюсь. Ну а чего еще от нее ожидать? Я всегда говорю: несмотря на то, что у нее есть дети и внуки, Рут – самая настоящая старая дева. Вот что, пойдем-ка наверх, в твою комнату, да? Там ты и разденешься. Принести тебе что-нибудь до обеда? Может, молоко или что-то еще? Обедаем мы в час. Уверена, что тебе ничего не нужно? О, я безумно рада, что ты здесь! Твои чемоданы доставили сегодня утром. Их прислал Фред. Ты знаешь, что Мейбл уехала жить к старушке? Странно с ее стороны – ты не находишь? – вот так уехать и оставить Фреда? А вот и твоя комната, рядом с моей, как видишь. Если тебе что-то понадобится, только крикни. Смотри, все твои вещи здесь, в гардеробной. Я с радостью помогу все разложить, а потом мы поговорим. Мне хочется с тобой побеседовать с того самого дня, как все случилось. Ты ведь не против? Не собираешься же ты сидеть взаперти? Ох, Милли, у тебя совсем больной вид! – Нора вдруг с раскаянием прервала себя. – Думаю, тебе действительно следует отдохнуть. К обеду спускаться не стоит. Тебе лучше прилечь. Я позвоню горничной, чтобы принесла грелку.

Доброта, теплое участие, несомненная симпатия. Перемена оказалась столь разительной, что у Милли перехватило дыхание. Еще утром она цепенела под ледяным северо-восточным ветром, а теперь, после полудня, стало так жарко, что, казалось, здесь в разгаре лето, здесь сияло живительное тропическое солнце.

Милли, словно ослепленная, прищурилась. После ледяного молчания Рут безостановочная непринужденная болтовня Норы пролилась на ее окоченевшую душу теплым маслом. Не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой? Может ли такое продлиться долго? Потом в ее отуманенную голову пришла мысль, что погоду в семье делает женщина, а значит, в этом доме ей можно не бояться внезапных заморозков. Она начала медленно оттаивать, почувствовала, как уходит напряжение, и позволила себе поддаться ощущению покоя, проникнуться им, смогла наконец присесть ненадолго у камина, растереть одеревеневшие руки и ноги, отдохнуть.

Нора без долгих церемоний раздела гостью и уложила в постель, а после обеда сердечно поцеловала и предложила до чая как следует отоспаться – отдохнуть от Рут, как пояснила Нора с хохотком, который заставлял вздрагивать всех женщин в семье. Милли протяжно вздохнула, полная благодарности за это уютное пристанище, за счастливую передышку перед следующим испытанием, которым, как она смутно предчувствовала, станет ее пребывание в доме суровой Эдит. Милли с закрытыми глазами свернулась калачиком на подушках, погружаясь в сон, щека ее еще хранила тепло поцелуя Норы, и прошептала с благодарностью:

– Ангел.

– Кто, я? – воскликнула Нора и опять расхохоталась. – Об этом лучше спросить Джорджа. Но я скажу, кто ты, Милли: ты единственная настоящая женщина из всех, кого я встречала в своей жизни.

– Ты правда так думаешь? – изумилась в свою очередь Милли, открыв глаза и удивленно вглядевшись в склонившееся над ней лицо. – Неужели, Нора? – Она приподняла лежавшую поверх одеяла руку и устало махнула ею. – Боже мой, я уже, наверное, в раю. Думаю, ты и сама это знаешь.

– Вот потому-то ты такая замечательная! – с жаром вскричала Нора, восхищенная актерским даром невестки. – Тебе удается казаться полумертвой, но на самом деле ты единственная живая женщина в этой семье. Ты не поверишь, но я долгие годы принижала тебя в душе, принимала за смирную крольчиху. Правда-правда. Вот потеха! Только представь: принять тебя за крольчиху! – Милли не сводила с нее глаз, и Нора прибавила: – Знаешь, я восхищаюсь тобой, просто разрываюсь от восторга. В самом деле. Ты такая талантливая, и превосходно владеешь собой. Боюсь, ты будешь смеяться, но, кроме того, я бесконечно тебя уважаю, передать не могу как. Ну а теперь, – она быстро наклонилась и подоткнула Милли одеяло, – тебе нужно поспать. Я ухожу, вернусь к чаю, отдыхай.

Она послала Милли воздушный поцелуй и стремительно унеслась прочь из комнаты.

Милли лежала в постели совершенно обескураженная. «Восхищение»? «Уважение»? Что это за слова? После ледяного молчания Рут в Брайтоне, после сумбурных последних дней в доме Мейбл, когда Милли, к нескрываемому недовольству слуг, внезапно оставили на их попечение, она могла лишь гадать, чем так восторгается Нора, и очень скоро догадалась, хотя поверила далеко не сразу: слишком уж странной оказалась разгадка.

Что хотела сказать своим поведением Нора?

Разум Милли блуждал в потемках. В последнее время от него было мало проку, еще в доме Мейбл ее голову будто мглой заволокло, все мысли перемешались, но в теплых лучах доброты и радушия туман начал понемногу рассеиваться. Что хотела сказать Нора? Только лишь одно: она страстно верит в невиновность Милли, восхищается ею и уважает за (при мысли об этом Милли густо покраснела от стыда) смирение, с которым она прощает незаслуженные обиды.

Этому нужно положить конец, подумала она и села на постели. Если ее считают святой, это уже последняя капля. Что же будет дальше? Нора начнет ее боготворить? Милли представила себе гротескную картину: она стоит на пьедестале, а Нора поклоняется ей как божеству. В какие водовороты лжи и лицемерия ее затягивает? Не пристало Провидению быть таким мстительным. Любовь Норы (а та, несомненно, прониклась к ней самой нежной любовью) – неожиданный поворот в жалкой судьбе грешницы, но продолжать обманывать в ее собственном доме ту, что искренне ее любит и верит ей, принимать обожание и почтение, не говоря ни слова, было бы подлостью не меньшей, чем остальные ее прегрешения. А она больше не хотела быть подлой. Но как положить этому конец, если не рассказать правду? Нора будет совершенно подавлена, когда узнает ее. Ведь, несмотря на свои смелые речи и дерзкие высказывания, о которых все прочие женщины в семье и помыслить не могли, Нора никогда не нарушала строгих правил морали и в душе (Милли не сомневалась в этом) оставалась такой же добропорядочной христианкой, как и остальные. Вдобавок не одна Нора узнает правду: ей придется рассказать все мужу, а тот передаст остальным, история Милли станет известна всем, и в конце концов мир в семье окажется разрушен, достоинство – растоптано.

«Нет-нет, – думала Милли, – им этого не вынести. Они не должны страдать. Пусть грех падет на меня одну…»

Она обвела невидящим взором нарядную спальню, не замечая ни живости красок, ни цветистых вещиц, в которых Нора выражала свою яркую индивидуальность, не сознавая даже, что простыня, которую теребили ее пальцы, как и остальное постельное белье, апельсинового цвета. «Думаю, я действительно жестоко наказана…» – сказала себе Милли.

* * *

Появилась горничная и спросила, принести чай сейчас или подождать возвращения госпожи.

Чай? Милли непонимающе посмотрела на горничную, не в силах осмыслить услышанное. Казалось, Нора ушла всего десять минут назад, не больше. Как глубоко можно погрузиться в мучительные загадки, из которых складывалась теперь ее жизнь.

– Уже шестой час, мэм, – проговорила служанка ласково, по-доброму, совсем не так, как горничная Мейбл, которая отводила от нее взгляд, и не как их дворецкий (Милли видела его в последний раз, когда ее увозил из дома Фред: ей запомнился его высоко задранный нос, выражавший крайнее неодобрение).

– Миссис Ботт сказала, что вернется к чаю, – нерешительно проговорила Милли.

– Да, мэм, в половине пятого, но сейчас уже почти без четверти пять. Может, мне принести вам чай сюда?

Милли засомневалась. Нора пообещала присоединиться к ней за чаем. Где она так задержалась?

Горничная подала чай, и когда он окончательно остыл, а Нора так и не появилась, Милли поднялась с постели и принялась одеваться. К половине шестого она закончила, а Норы все еще не было.

Что могло случиться? В полном недоумении Милли спустилась в гостиную и там нашла Джорджа: тот стоял у камина, вид у него был встревоженный, и стоило ей заговорить с ним, как она тотчас поняла: какие бы чувства ни питала к ней Нора, Джордж нисколько ее не уважал.

Держался он чопорно и сухо, совсем не так, как при их последней встрече, в тот день, когда Джордж случайно столкнулся с ней на вокзале Виктория и отвез домой. Тогда он казался взволнованным и смущенным, теперь же от него веяло мертвенным холодом. Увидев его, она воскликнула:

– О, ты дома, Джордж?

Милли почему-то ожидала, что он поведет себя подобно Фреду или Алеку: встретит ее тепло, как Алек в Брайтоне; вполне естественно было надеяться на радушный прием, ведь жена Джорджа оказалась так добра и приветлива, однако тот смотрел на нее неприязненно, с лицом мрачным, как пустая церковь.

– Здравствуй. Где Нора?

Вот и все. Проронил «здравствуй», а потом сразу: «Где Нора?» – и даже руки не протянул, чтобы поздороваться.

Милли уже во всем сомневалась, но знала точно, что Джордж не испытывает к ней уважения, скорее наоборот, хоть он и муж Норы. Ну, это не должно удивлять: достаточно посмотреть на Фреда и Мейбл или на Алека и Рут. И все же в этом доме, где все носило на себе отпечаток личности Норы, ей почему-то казалось…

– Да, где Нора? – смущенно и робко спросила Милли.

Однако Джордж, похоже, настолько глубоко презирал ее, что не смог заставить себя сказать что-то в ответ. Опустив взгляд на свои руки, он принялся разглядывать их с обеих сторон, потом, должно быть, решил, что их следует немедленно вымыть, и без дальнейших объяснений тяжелой поступью направился к двери и вышел из комнаты.

Милли молча смотрела ему вслед. Такое же чувство она испытала, когда заигрывание Дженкинса вдруг обернулось холодной враждебностью, ее словно отстегали плетью. Могла ли она оставаться в доме, если хозяин не разговаривает с ней? И что случилось с Джорджем? Милли и вообразить не могла, что он способен пойти наперекор братьям и жене. Почему он позволил ей приехать, остаться в его доме на целый месяц, если намерен презирать? Ведь это его дом. Он мог бы отказаться принимать ее. Лучше бы он, конечно, так и сделал, если она так ему отвратительна, что даже разговаривать с ней не может.

Несчастная и униженная, она присела у камина. Неужели, куда бы она ни пошла, везде ее ждут ядовитые колкости или жестокая порка? А ведь она была так благодарна, так признательна хозяевам, когда, как ей казалось, обрела здесь пристанище.

Милли смотрела на огонь в камине, и ею снова овладело отчаяние. Где же Нора? Почему ее так долго нет?

Но сколько ни прислушивалась Милли в надежде уловить шум подъезжающего автомобиля, звук шагов, хлопанье дверей – в доме стояла тишина, лишь часы на каминной полке отстукивали бессмысленные минуты да за окном обвисшая плеть плюща, лишенная листьев, била и била по стеклу.

Джордж остался у себя в гардеробной, решив, что там безопаснее, чем в кабинете. Здесь Милли его не настигнет, сюда ей не пробраться. Знай он раньше, что Нора куда-то ушла, ни за что бы не вернулся домой так рано. Но Джордж нарочно приехал ранним поездом, чтобы немного побыть вдвоем с женой перед ужином, за которым ему предстояло встретиться с гостьей, ибо его мучила тревога: страшная, смертельная, – и он искал утешения в беззаботной веселости Норы. Джордж не сказал бы ей, не смог бы сказать, что его тревожило; просто вдруг отчаянно захотелось – и это было странно, необычно для него – почувствовать, как жена поддерживает его, заряжает своим радостным оптимизмом.

Вечно ему не везет, размышлял Джордж, и надо же было им узнать истинную историю той тысячи фунтов именно теперь, в первый же день пребывания Милли в его доме. Когда, вернувшись домой, он не нашел в доме никого, кроме невестки, то еще больше уверился: во всем, что касается женщин, его преследуют неудачи. Ему вовсе не нужно было идти в гостиную, он мог бы отправиться прямо в кабинет и послать служанку за Норой, но ему так не терпелось поскорее увидеть жену, что он пошел туда, где она всегда бывала в этот час, и во второй раз совершенно один, без всякой помощи или доброго совета, наткнулся на Милли.

Джордж почувствовал, что не в силах заговорить с ней, хотя и знал, что должен. Возможно, позже ему удалось бы себя преодолеть, помогла бы Нора, но в этот миг он просто не мог, поскольку был человеком прямым и не привык скрывать свои чувства. А что ему было делать, что думать, когда вдруг выплыли на свет грязные делишки Милли? Алек и Фред тоже не знали, что и подумать. Утром в конторе Фреда (тот позвонил и попросил всех приехать) они сидели подавленные, в полном замешательстве. Берти? Дело не в том, что он передал деньги Милли: по общему мнению, это был благородный и весьма похвальный поступок, жаль, что они сами об этом не подумали. Но ведь Берти сделал это тайно и ни слова не сказал им в тот вечер у Джорджа, когда все так удивились щедрости поверенного. Более того, как теперь выяснилось, он предупредил Дженкинса, чтобы тот никому ничего не говорил. Вот что встревожило братьев, очевидный страх Берти перед разоблачением. Они не произносили этого вслух, но острая тревога сквозила в их молчании, в том, как избегали они встречаться глазами, как взволнованно дергал себя за бороду Алек.

Берти уехал по делам в Бирмингем, а потому Фред не смог связаться с ним и попросить внести его долю, дабы расплатиться с Дженкинсом. Не сомневаясь, что Берти не станет возражать, как согласились Алек и Джордж, он тем же утром позвонил поверенному, чтобы сообщить, что вышлет ему чек на сумму, которую тот ссудил их невестке, миссис Эрнест Ботт, – крайне любезно ссудил, сухо и вежливо заметил Фред. И тогда Дженкинс, который после визитов Берти, Милли и Агаты в его контору так и кипел от ярости, проклиная про себя всех Боттов, их связи, дела и соглашения, в свою очередь сухо и вежливо объяснил, что не имел чести ссужать деньги по своему почину, а чек следует отослать – отослать со всей любезностью, прибавил он – мистеру Герберту Ботту, который лишь прибег к услугам фирмы «Дженкинс и Роу», воспользовавшись ею как орудием своей щедрой заботы.

Мистеру Герберту Ботту, то есть Берти. Фред так изумился, что опустил руку с трубкой. Голос на другом конце провода, однако, не умолкал. О чем говорит этот человек? Фред снова поднес к уху трубку и прислушался.

Поверенный говорил, что, по здравом размышлении, не хотел бы допустить оплошность и оказаться виновным в разглашении доверенных ему сведений, ибо только теперь вспомнил особое распоряжение мистера Герберта Ботта, которое начисто вылетело у него из головы, – хранить все дело в тайне. Однако, несомненно, мистер Дженкинс может положиться на мистера Фредерика Ботта – он ведь говорит с самим мистером Фредериком, не так ли? Да, полностью.

– Втайне от миссис Эрнест, полагаю? – сказал Фред в телефонную трубку.

– Насколько я понял, – ответил ровный профессиональный голос на другом конце провода, – мистера Герберта также беспокоило, чтобы об этом не узнали его братья. Как, по-видимому… – Последовала пауза, Дженкинс откашлялся и закончил: – …и его жена.

Фред пересказал Алеку и Джорджу все, что услышал от Дженкинса, – не было смысла скрывать от них правду и хранить ее в себе, – и теперь они сидели молча, в глубокой тревоге, не зная, что и думать. Было совершенно ясно, к каким выводам пришел Дженкинс, но негодяй вроде него мог вообразить что угодно. Не стоило забывать: Дженкинс им не друг, он держался враждебно со всей семьей Эрнеста – они убедились в этом еще в тот день, когда он оглашал завещание. Однако и явная его неприязнь, действительная или мнимая, значения не имела: все трое братьев поймали себя на мысли, которая заставила их оцепенеть от ужаса. Оказывается, поверенный Эрнеста располагал сведениями из первых рук, ему и не нужно было ничего воображать, потому что он знал.

Трое братьев, один за другим, задавили в себе эту мысль.

Ровным счетом ничего не случилось, сказали они себе, просто Берти втайне проявил великодушие, а они об этом узнали, вот и все. И лишь по чистой случайности у Фреда перед глазами пронеслись вереницей совершенно некстати неуместные картины: как он устыдился своих грязных подозрений и отчаянно просил у Милли прощения в тот день в ее спальне, как потом убеждал остальных извиниться перед невесткой и загладить свою вину, как снова и снова приходилось ему выдерживать стычки с бедной старушкой Мейбл. Под конец он так разозлился, что уже не мог сдерживать свой гнев, и испуганная рыдающая Мейбл уехала из дому искать убежища у его матери. И совершенно случайно Алеку тоже вдруг вспомнился Брайтон и все, что он там натворил, как безудержными тратами пытался показать, что убежден в невиновности незаслуженно обиженной Милли, как поссорился с бедной старушкой Рут, которой с того времени не сказал ни единого слова. Пришел ему на память и ошеломляющий гостиничный счет, который пришлось оплатить утром. Как увязать все это с тем, что стало им известно? – спрашивал себя каждый. Но когда Алек отважился взглянуть на Фреда, то обнаружил, что тот смотрит на него, и в глазах обоих читалось уныние.

Одного только Джорджа не мучили неуместные воспоминания, поскольку ему только предстояло принять Милли под свой кров. Однако если по этой причине он и не мог с унынием оглядываться на прошлое, то с унынием смотрел в будущее, и хотя внешне казался невозмутимым, в душе был удручен и подавлен. Вернувшись домой, он найдет там Милли, и что теперь с этим делать? Джордж несказанно обрадовался, когда услышал от Фреда, что Милли в конце концов оказалась добродетельной женщиной, а теперь, хоть убейте, не знал, что и думать. Когда на вас столько всего сваливается, это кого угодно сведет с ума. Тысяча фунтов от Берти? И ни слова не сказать об этом ни одному из братьев! Джордж не на шутку встревожился. И надо же такому случиться, что внезапный кризис разразился именно теперь, когда настала его очередь на целый месяц приютить у себя Милли. Какая чудовищная жестокость! Он надеялся, что Фред или Алек скоро подадут ему знак, что-то посоветуют, подскажут, какой линии придерживаться. Сам он понятия не имел, как быть. Будь его воля, он бы даже смотреть не стал на эту женщину, никогда бы не заговорил с ней снова, однако, как назло, утром она стала его гостьей. Кто-то должен указать ему верный путь. Джордж решил, что всем нужно держаться так, словно ничего не случилось. А что еще можно сделать теперь, когда выяснилось, что в этой истории замешан Берти? Бедный старина Берти, эта женщина его одурачила, вздохнул Джордж, успешно прогнав от себя первую парализующую мысль. Еще бы, такой добродушный малый стал для нее легкой добычей. «Пусть только попробует проделать свои фокусы со мной!» – подумал Джордж и воинственно расправил плечи.

И вот наконец Фред подал ему знак: вдруг поднявшись и оттолкнув стул, взглянул на часы и сказал:

– Что ж, мне пора обедать.

Пока возился с ключами, запирая замки, он объявил, что старина Берти поступил чертовски благородно, а если ему хочется, чтобы об этом никогда не упоминали, почему бы и нет? Нужно пойти ему навстречу, поддержать его. Если он желает, чтобы его левая рука не ведала, что творит правая, значит, так тому и быть.

– Однако этот жест обошелся бедняге в тысячу фунтов, – заметил Фред и снял шляпу с вешалки. – А все деньги достались той сестре. И вот что я думаю, – медленно и решительно прибавил он в заключение, затем обвел взглядом лица братьев из-под полей низко надвинутой на глаза шляпы. – Я думаю, было бы недостойно напоминать ему об этом. Чем меньше разговоров, тем лучше для всех. И ради бога, ничего не рассказывайте женщинам.

Суетливо, с едва ли не рабской готовностью Алек и Джордж единодушно согласились. И женщинам они ничего не рассказали, однако в тот же вечер женщины рассказали им все сами.

* * *

Нора услышала новости на Денмарк-Хилл, в доме старой миссис Ботт, куда она бросилась, как только рассталась с Милли. Ей хотелось прогуляться, выпустить пар, дать выход переполнявшим ее чувствам, а заодно еще разок взглянуть на Мейбл (они уже виделись несколько раз с тех пор, как та таинственно покинула Фреда, так и не объяснив почему). Однако главная причина, отчего Нора выбрала именно этот путь, заключалась в том, что в конце ее ожидала приятная долгая прогулка вверх по склону холма, где можно было пройтись вволю, и, хотя ей нередко приходило в голову, что незавидна судьба женщины, которая только и может себе позволить, что взобраться на холм, на этот раз она мысленно поблагодарила благословенную возвышенность, ибо благодаря ей Норе довелось наблюдать самую великолепную семейную драму, о какой можно было только мечтать. Она не пробыла в доме и десяти минут, когда драма эта начала разыгрываться, а уж тогда Нора застыла как приклеенная – настолько поглотило ее происходящее; времени для нее не существовало, поэтому домой она едва успела к ужину.

Вначале все шло обычным ходом, как сказала бы Рут. Старая дама тихо тряслась в кресле у камина, закутанная в лиловую шерстяную шаль, маленькие ее ступни покоились на скамеечке.

– О, мои дорогие, – временами говорила она, чтобы привлечь к ним общее внимание, – теперь такие ножки уже не встретишь.

Насколько помнила Нора, старушка всегда с тихой радостью выслушивала новости о Милли, что же до Мейбл, та вовсе не радовалась, а сидела и молчала, похожая на больную обезьяну, у которой мех лезет клочьями. Нора пожирала ее глазами в нетерпении: как бы ей хотелось, чтобы Мейбл встала и рассказала, из-за чего у них с Фредом вышла ссора. Потом появилась Рут и присоединилась к ним, что нисколько не нарушило обычного хода вещей, ибо женщины семейства Ботт всегда приходили и собирались вместе в это время дня, особенно когда, как теперь, носили траур и не могли показаться в обществе. Ничто не предвещало, что вот-вот разразится драма.

При виде Норы Рут как будто пришла в замешательство, и это тоже не показалось чем-то необычным. Нора же решила, что Рут выглядит смущенной оттого, что растерялась, и весело окликнула ее со своего места на коврике перед камином, где она стояла, не слишком красиво расставив ноги. Рут это заметила, заметила и старая миссис Ботт, но по доброте сердечной простила, хотя, разумеется, предпочла бы, чтобы ноги невестки вели себя как положено ногам дамы из приличного общества.

– Здравствуй, Рут, ну вот мы и снова вместе, – добродушно бросила Нора.

«Как будто мы пара клоунов-забияк из пантомимы», – подумала Рут, подчеркнуто не замечая ее, и перевела взгляд на старую даму.

– Я думала… Я хотела бы поговорить с Мейбл, мама.

– О, давай же, давай, – поддержала ее Нора, что прозвучало крайне нелепо и неуместно, по мнению Рут, которая и на этот раз оставила реплику невестки без внимания. – Да ради бога, поговори, если сможешь. За все время, что я здесь сижу, Мейбл не проронила ни слова, но, может, тебе больше повезет, – усмехнулась Нора.

Бедный Джордж, подумала Рут, подчеркнуто не замечая ее. Дерзкие яркие глаза невестки обежали унылую фигуру Рут – воплощение респектабельности. Бедный Алек, подумала Нора. В семье Ботт жены охотно жалели чужих мужей.

– Ты, наверное, думала где-то уединиться с Мейбл, дорогая? – спросила старая дама. – Ну, в столовой прекрасный камин: не хотите ли пойти туда вместе и поговорить по душам?

– А это звучит устрашающе. Берегись, Мейбл! – воскликнула Нора.

И действительно: судя по выражению лица Мейбл, она не была расположена к беседам по душам.

Рут успела лишь оставить без внимания восклицание Норы, на большее не хватило времени, поскольку в следующий миг открылась дверь и вошла Эдит.

– О боже, я ухожу! – выпалила Нора, увидев, кто пришел, и поспешно схватила перчатки с дивана, где их бросила, после чего даже почтенная дама сочла, что вмешательство Норы и ее намеки невыносимо раздражают, и продребезжала надтреснутым голосом:

– Только не сейчас, дорогая. Посиди с нами, отдохни немного. Сюда так долго добираться. Может, чашечку хорошего чая?..

– Нет, спасибо, мама. Мне нужно вернуться к Милли, я обещала…

– Может, тогда передашь своей гостье от меня пару слов? – вмешалась Эдит, и ее ледяной резкий голос словно ножом полоснул собравшихся дам.

– Да, дорогая Эдит, – прошелестела старуха. – Передай Милли наилучшие пожелания и проходи, пожалуйста, садись поближе к огню. Кажется, сегодня снова довольно холодно, хотя повсюду и расцвели прелестные весенние цветы.

– Скажи ей, – произнесла Эдит, обращаясь к Норе, – чтобы вычеркнула меня из списка.

– Из какого списка, дорогая? – осведомилась почтенная дама.

– Думаю, пора отбросить церемонии, – Эдит обвела глазами невесток со свекровью, – и поговорить о Милли начистоту.

– Какие церемонии, дорогая? – переспросила старуха. – Мейбл, милая, ты не могла бы позвонить Дженни и попросить, чтобы нам поскорее подали чай? Сегодня испекли сладкий пирог: уверена, вам, девочки, понравится.

– Полагаю, я могу остаться, мама? – Эдит прошла в глубину комнаты. – Мои вещи в холле.

– Остаться, дорогая? Ты хочешь сказать, остаться на ночь?

– На много ночей, – коротко отозвалась Эдит, и вот тогда Нора придвинула к себе стул, уселась и приготовилась насладиться зрелищем.

– На много ночей? – повторила почтенная дама. – Ну конечно, ты можешь остаться, если хочешь. Вместе с Мейбл, выходит, жены уже двух моих сыновей приехали погостить. Что ж, вы составите друг другу приятную компанию. На ужин у нас жареный цыпленок и, смею сказать, чудесная цветная капуста. Кажется, я уже чувствую ее запах. Мейбл, дорогая, ты скажешь Дженни?

Эдит подошла к камину и, прежде чем снова заговорить, постояла там, подождала, пока старая служанка войдет, выслушает распоряжения и снова удалится. Нос Эдит заострился, ноздри сжались, губы превратились в узкую полоску. Немного смущенная этим непривычным зрелищем, Нора притихла; у Рут начали подгибаться ноги – случилось что-то недоброе, не иначе, решила она, опустилась на край дивана и склонила голову, чтобы смиренно принять новые несчастья, готовые на нее обрушиться. Мейбл тем временем, съежившись в углу, с тоской смотрела в окно.

– Я всегда думала, – заговорила старая дама, как только за горничной закрылась дверь и прежде, чем Эдит успела открыть рот, – что слишком много суеты поднимают по пустякам, без всякой надобности, мои дорогие, слишком много суеты.

– Вы думаете, что все уже не важно, ничто не имеет значения, да, мама? – произнесла Эдит, еле разомкнув сжатые губы. И Рут, сгорбившаяся на диване, подумала: как хорошо, что Эдит это сказала, – ибо ей часто казалось глубоко трагичным, что такая старая, уже стоящая на пороге вечности женщина, как ее свекровь, еще, очевидно, не задумалась над великими и простыми вопросами о путях праведных и неправедных, о добре и зле. Порой действительно возникало ощущение, будто глава семьи – хотя, разумеется, это никак не могло быть правдой – грехов вовсе не признает или же (что, конечно, тоже было неправдой) признает, но не придает им значения, поэтому Рут так обрадовали слова Эдит.

Почтенная дама, однако, ничего не сказала в ответ и только сидела с самым благодушным видом, качая головой, что в ее случае, естественно, еще не означало несогласия.

– И все же, возможно, – продолжала Эдит, – вы согласитесь, мама: то, что я пришла сказать вам сегодня, важно.

– Да, моя дорогая, думаю, соглашусь. Особенно если речь не идет о чьих-то прегрешениях. Все мы не без греха, и, боюсь, я теперь способна наслаждаться лишь собственными грехами. Ты не хотела бы присесть, дорогая Эдит? Мне всегда казалось, что сидеть намного приятнее.

Ну вот, в этом вся мать, подумала Рут и печально кивнула. Ничего с ней не поделаешь, потому что она такая старая и такая упрямая. Но… о чем это говорит Эдит?

Рут вдруг насторожилась и обратилась в слух, хотя и продолжала с отрешенным видом разглядывать ковер, Мейбл у окна судорожно передернулась, а Нора еще больше выпучила глаза.

Между тем Эдит, ухватившись за каминную полку, чтобы не упасть, говорила, что знает, кто тот мужчина.

– Мужчина, дорогая? Какой мужчина? – спросила почтенная дама. – Мне думается, мужчин так много.

– Ах, мама! – воскликнула Нора, сгорая от нетерпения. – Мужчина Милли, конечно же. Да, Эдит? Да?

Но Эдит медлила, словно была не в силах продолжать.

– Мужчина Милли? – повторила старая дама. – Так, значит, у Милли все-таки есть мужчина? Я думала, все вы решили, что нет. Боже мой, бедная малышка Милли. От мужчин столько беспокойства. Но сдается мне, долго это не продлится.

– Мама! – вскинула голову потрясенная Рут.

Но что тут скажешь, и какой в этом прок? Она снова уронила голову на грудь. Старухе все как с гуся вода.

– Я не собиралась рассказывать вам… во всяком случае, сегодня, – проговорила Эдит (казалось, слова вырвались у нее сами собой). – Я пришла лишь сказать, что отныне даже слышать о Милли не желаю. Не хочу, не могу. Но вы скоро узнаете, о, все вы узнаете так или иначе, и весь город узнает, все дети и слуги…

Эдит замолкла, ее душили ярость и стыд.

– О господи, – вздохнула почтенная дама. – Господи боже. Тогда мы должны быть особенно добры к бедняжке Милли. От мужчин одни только беды. Но и это проходит.

Говорить такое на пороге вечности! Рут невольно содрогнулась.

– Надеюсь, вы найдете в себе силы проявить доброту, мама, – отозвалась Эдит. – Ведь речь идет об одном из ваших сыновей.

– О боже! Боже мой! – ахнула Нора и вскочила, затем, опомнившись, села и торопливо поправилась: – Я хотела сказать – это ужасно. – Но вдруг в голову ей пришла чудовищная мысль, от которой аж дыхание перехватило, она рванулась вперед и ошеломленно спросила: – Это не Джордж?

– Джордж! – Эдит взглянула на нее с презрением. Джордж? Этот слизняк?

– «Во дни скорбей наших», – забормотала Рут, спеша найти прибежище в молитве и унестись прочь из этой комнаты, прочь от страшных слов, произнесенных в ее стенах, и тех, еще более ужасных, что скоро прозвучат. Который из сыновей? Который? Если не Джордж, то кто? Неужели такое возможно… нет, это невозможно… – «Во дни скорбей…» – А как же шампанское, суета, бездумное расточительство, резкости, которые наговорил ей Алек в спальне, потому что она не суетилась вокруг Милли, как он, но сохраняла достоинство и держалась отчужденно… – «Господи, благослови, Господи, спаси и помилуй», – исступленно шептала Рут снова и снова, только бы не слышать, только бы не вспоминать, не думать, даже мысли не допускать…

Мейбл у окна отчаянно зарыдала.

Это Фред, пронеслось в голове у Норы. Ну конечно. Потому-то они и поссорились. О господи, а она еще считала их всех замшелыми занудами!

– Не плачь, Мейбл, дорогая, – принялась утешать ее пожилая дама. – Мейбл славная девочка и очень добрая, ей не о чем плакать, правда, милая Эдит?

– Мейбл? – с презрительным изумлением воскликнула Эдит. – Уж конечно. Ты ведь не вообразила, будто это Фред?

А затем произошло то, чего за всю историю семьи никогда не случалось: жена одного из Боттов открыто обвинила своего мужа.

Стоило Эдит заговорить, и, казалось, прорвалась плотина, слова хлынули потоком, будто водяной вихрь заметался по комнате. Слушатели лишь беспомощно подскакивали на волнах. Все горькие обиды Эдит проносились мимо них в яростном водовороте, а они бессильно барахтались, сражались с течением и не ведали, что впереди маячит скала, к которой несет их семью. Даже старая миссис Ботт не видела этой грозной тени: сидела и дрожала в своем углу, думала с жалостью о своих бедных заблудших детях и о том, как это грустно, что, когда женщина оскорблена, все на нее ополчаются. Чем больше она обижается, тем сильнее неприязнь к ней. Взять, к примеру, бедняжку Эдит: она смертельно обижена, но этим только вредит себе. Едва ли хоть когда-нибудь она оказывалась в столь плачевном положении, как теперь. Это поистине тяжело, ведь страдать от обид и без того печально, а когда вдобавок становишься еще менее приятной, чем обычно, – хуже и быть не может.

Эдит в самом деле казалась старой даме еще более неприятной, чем обычно. Возможно, из-за ее манеры говорить? Или из-за того, как она поведала свою историю? Или дело в самой истории? Почтенная дама внимательно слушала бедняжку Эдит и качала головой, выражая то ли неодобрение, то ли сочувствие, пока та рассказывала, как утром поехала в Лондон и перед возвращением домой решила заглянуть к Берти в контору…

– Но зачем, дорогая? Берти ведь до сих пор в отъезде, верно?

Как раз поэтому, ответила Эдит. Она знала, что не застанет мужа в конторе, а ее уже давно многое беспокоило, и не случайно: для этого были все основания. Вот она и решила оглядеться, посмотреть, что можно найти в кабинете Берти…

«Ах, бедные дети: они подчас подозревают своих мужей, вот потому и не в силах удержаться, – сетовала про себя старая дама, – пытаются что-то отыскать. Но подобные открытия никому еще не приносили счастья».

…А там, на столе, лежало доставленное посыльным письмо с пометкой «лично», и Эдит, естественно, вскрыла конверт: оказалось, что письмо от поверенного Эрнеста…

«Боюсь, это не слишком приятный человек», – подумала старуха.

…Адвокат извинялся за свою оплошность, поскольку слишком поздно вспомнил о просьбе Берти утаить от семьи, что он оставил для Милли тысячу фунтов.

– А между тем на днях, – вскричала бледная от негодования Эдит, – он заявил мне, будто не может себе позволить потратиться на то, чего так хотелось мне, его жене!

Юрист заверил, что его промах не повлечет за собой никаких пагубных последствий, ибо он твердо внушил Фреду, как важно хранить все в тайне, а главное – ни в коем случае (Эдит аж задохнулась от гнева) об этом не должна узнать жена Берти. Естественно, она немедленно сама пошла к поверенному, дабы выяснить правду, и, хотя тот держался настороженно и скрытно, Эдит узнала достаточно, чтобы удостовериться: это из-за Берти Эрнест лишил Милли наследства.

Такова была история Эдит, насколько смогла разобрать почтенная дама в бурном потоке слов, прервавшемся лишь однажды, когда подали чай, к которому не притронулся никто, кроме нее самой (как жаль, что и чудесный свежий пирог оказался забыт). Затем поток хлынул с новой силой, все нарастая, набирая мощь, и долго еще не утихал, отчего бедняжка Эдит стала казаться ужасно некрасивой. Но если уж несчастная девочка принялась жаловаться на свои обиды, разве ее остановишь? – думала старая миссис Ботт. У бедной обиженной девочки не хватает здравомыслия, ей и в голову не приходит подумать о последствиях. Конечно, она рассержена, но ведь у нее есть муж, и в конечном счете ей придется жить с ним, так что, злись не злись, этим делу не поможешь. Ох, бедные дети! Когда-нибудь Эдит успокоится, рано или поздно придется ей замолчать. Как хорошо, что со временем все умолкают. Вот еще один повод убедиться – не следует вскрывать чужие письма. Вся беда в том, что Эдит вскрыла злосчастное письмо Берти. Однажды, припомнила старая дама, и на мгновение память перенесла ее в далекое прошлое, она сама наткнулась на одно из злосчастных писем Александра. Нет, она не вскрывала его, конверт уже был вскрыт, но прочитала, поскольку письмо лежало на столе и, разумеется, не предназначалось для ее глаз. Тогда письмо это послужило причиной многих волнений и ссор, ибо в те дни она еще не знала, как быстротечно время с его горестями и обидами, как легко все они забываются.

– Очень жаль, что ты вскрыла письмо, дорогая, – заметила старая дама, когда наконец голос Эдит задрожал, затих и послышалось лишь шумное дыхание.

Все в изумлении воззрились на нее, даже Эдит, казалось, лишилась дара речи. «Неужели мать не способна ухватить суть (и это уже не первый случай) или же просто не желает понимать?» – горестно простонала про себя Рут.

– Возможно, дорогая, все совсем не так плохо, как тебе представляется, – добавила старая миссис Ботт.

– Что не так плохо? Что он передал…

– Ах, замолчи, замолчи! – страдальчески выдохнула Рут.

– Возможно, Берти лишь помог бедняжке Милли, проявил доброту и великодушие, – решительно проговорила почтенная дама, желая все же высказать свою мысль.

– Да что такое ты говоришь? Проявил доброту и великодушие, передав наши деньги, принадлежавшие мне и детям, своей…

– О, замолчи, замолчи! – сдавленно вскрикнула Рут, ломая руки.

– Так или иначе, дорогая моя Эдит, все это скоро забудется.

Тут Эдит взорвалась и закричала, вне себя от ярости:

– Скоро забудется? Скоро забудется, мама? Да. Скоро. Я об этом позабочусь. Я намерена развестись с Берти.

«Развестись». Слово упало, словно камень. Даже Нора ошеломленно застыла. Ну, это уж слишком! Забавы, тайны, развлечения, когда хочется развеяться, выпустить пар, вовсе не приносят радости, если заканчиваются ужасающим скандалом. Вдобавок речь идет о девере. Уж лучше быть паинькой, сказала себе, присмирев, Нора. В самом деле, куда лучше быть паинькой, помалкивать и скучать. Развод? До сих пор в Титфорде никто еще не разводился. Это просто неслыханно. Ни один слуга не останется в доме разведенного. Только вообразите себе, самое уважаемое семейство Титфорда, сливки общества – и вдруг развод! Только ленивый не будет судачить о них на улицах!

– Эдит! – задохнулась Рут. Это чересчур, слишком ужасно. О Боттах напишут во всех газетах. Этого нельзя допустить. Иначе все погибнет. Разве она не понимает?

– О, моя дорогая, моя дорогая! – дрожащим голосом проговорила старая дама. – На каком основании? Не вижу никаких причин для развода.

Но Эдит, глухая к голосу рассудка, равнодушная к последствиям и жаждущая лишь одного – сокрушить, уничтожить всех, включая и себя, если только так возможно уничтожить Берти, заверила потрясенное собрание, что очень скоро найдет необходимые основания, и старая дама замолчала, ибо вспомнила, как поразила ее в день похорон Эрнеста невероятная ловкость, с которой Берти совершенно бесшумно открыл и закрыл дверь спальни. Ей тогда пришло в голову, что он, должно быть, изрядно поднаторел в искусстве бесшумно входить и выходить. Старая миссис Ботт горестно вздохнула. Пожалуй, Эдит действительно найдет улики, если начнет искать, и более того: возможно, совсем не те, которые рассчитывает обнаружить.

«О, опомнись, оставь все как есть», – готова была умолять старуха, если бы бедняжка Эдит способна была слушать. К чему приведет ее опрометчивый порыв? Несчастное дитя не добьется ничего, кроме несчастий. Какая ужасная ошибка, думала почтенная дама. Как неразумно копаться и выяснять, чем занят муж вдали от дома, воображать, будто эти случайные, мимолетные минуты глупости – самая важная вещь на свете. Кажется, у бедных детей нет никакого чувства меры. Жизнь так коротка, а они напрасно тратят ее, придают огромное значение пустякам и вовсе не обращают внимания на то, что действительно важно. Что ж, пусть сами улаживают свои дела.

Старая миссис Ботт задержала взгляд на Эдит, на ее перекошенном от ярости лице с невидящими глазами, и с невольным удивлением подумала: неужели в конечном счете одна женщина настолько лучше другой, что стоит с ней путаться? Разве все они, какими бы разными ни казались вначале, не становятся похожи одна на другую к концу интрижки и в итоге набивают оскомину? Увы, тут уж ничего не поделаешь.

– Нора, дорогая, – произнесла она со вздохом, потому что устала, а часы на каминной полке показывали половину восьмого, – ты не думаешь, что Милли ждала тебя к чаю, а теперь ждет к ужину? – В комнате повисла тишина. Чай для Милли, ужин для Милли. Разве возможно говорить о подобных вещах после всего, что рассказала Эдит? – Джордж, должно быть, проголодался, – добавила старая миссис Ботт. – И Алек тоже: наверное, сидит и гадает сейчас, где же ты, дорогая Рут.

Так вот в чем дело: мать впала в детство, совсем тронулась умом. Не следует обращать внимание на ее слова. Да и кто она – просто жалкая старуха. Джордж проголодался, а Алек гадает, где его жена, когда вся их прежняя жизнь того и гляди рассыплется в прах!

Почтенная дама подставила свою иссохшую щечку для поцелуя и произнесла, ожидая прощального ритуала:

– Доброй ночи, мои дорогие. Я устала.

Может, старая миссис Ботт и впала в детство, может, и превратилась в жалкую развалину, но Рут и Нора подчинились: поднялись со своих мест, подошли к креслу свекрови и поцеловали ее в щеку.

– И ты тоже, дорогая Мейбл, – прибавила дама, подставляя щеку. – Наверное, теперь ты захочешь вернуться домой, к Фреду?

– Если вы не против, мама.

Мейбл сконфуженно выбралась из своего угла. Ей хотелось лишь одного – броситься в объятия Фреда и умолять простить ее. История с Берти, конечно, просто ужасна, но какое счастье, какое счастье…

– Против, дорогая?! Да я буду только рада! Хорошо возвращаться домой – я всегда так думала. Эдит, конечно, останется, потому что рассержена, бедное дитя, так что мы с ней тихо, скромно поужинаем вдвоем. На ужин будет еще и пирог с ревенем, дорогая. Тебе понравится. Я всегда говорю: нет ничего лучше первого молодого ревеня.

Дверь закрылась за первыми двумя гостьями, прежде чем к Эдит вернулся дар речи. И тогда она проговорила с горечью:

– Ревень!

– Да. И сливки, – кивнула старая дама.

Наступила тишина. Затем Эдит, глядя сверху вниз на старческую фигуру в кресле, сказала с ледяным презрением в голосе:

– Кажется, вам недостает чувства меры, мама.

И старуха ответила:

– Что ж, дорогая, возможно. – И, чуть помолчав, спросила: – А тебе?