Пока происходили все эти события, другая чета Ботт: Алек и Рут – уже больше двух недель наслаждалась в Брайтоне морским бризом, нежными лучами солнца и полной свободой от забот и тревог. Дни их заполнены были утренними прогулками по набережной, послеполуденными поездками по деревенским дорогам, вечерним отдыхом в уголке гостиной, откуда супруги вели наблюдение за другими постояльцами отеля, но заговаривать не пытались, и не в меру обильными приемами пищи в привычные часы.

Другие члены семейства им не писали, поскольку были ими недовольны, а потому ничто не мешало вкушать блаженный покой. Алек поглаживал бороду и мысленно поздравлял себя. Рут была безумно рада, что благополучно избежала общества Милли, и не знала, как благодарить своего спасителя. В восторге от того, что муж теперь безраздельно принадлежал ей, она часто называла это путешествие вторым медовым месяцем, с чем Алек вежливо соглашался, хотя медовый месяц представлял себе несколько иначе.

Вначале тихая спокойная жизнь в Брайтоне ему нравилась, и не только потому, что он счастливо отделался от Милли: его радовало, что у него такая преданная и добродетельная жена, – но уже в начале второй недели этого мирного уютного времяпрепровождения Алек начал замечать в супруге удручающее однообразие, безостановочное постоянство, а к началу третьей недели уже задавался вопросом, глядя в окно на море, неподражаемое в своей переменчивости, возможно ли утомиться, оставаясь один на один с подобной преданностью и добродетелью. Жена его явно блаженствовала с ним наедине, и если поначалу Алек отнесся к этому снисходительно и, в сущности, был даже доволен, то теперь пресытился и испытывал досаду. Со времени их медового месяца они не оставались вдвоем, чтобы не с кем было даже словом перемолвиться, с тихим торжеством напоминала ему Рут, а он молча это терпел. Она и мечтать не смела, что вокруг не будет ни души, чтобы обменяться хоть парой слов, только лишь они двое, твердила Рут, хотя и не следовало ему ни с кем разговаривать, кроме нее (этого, впрочем, жена не говорила вслух), а потом спрашивала (смотревшему в окно Алеку слова ее казались сущей глупостью, ведь она знала, что такое невозможно, даже если б они действительно этого хотели):

– Почему мы не можем всегда так жить – только вдвоем?

А он, уклоняясь от прямого ответа, ограничивался тем, что поправлял ее, если требовалось, и Рут покорно соглашалась, во всем уступая мужу, в полном соответствии с заветами святого Павла.

Покорность, преданность и добродетель сопровождали каждый шаг Алека – чего еще желать мужчине? Он и не хотел большего, напротив: хотел меньшего. К этой невеселой мысли он пришел после двухнедельного заточения наедине с обладательницей вышеперечисленных достоинств. К концу второй недели он втайне признался себе, что сыт женой по горло.

Потрясенный этим открытием, Алек притих. Но чем молчаливее он становился, тем усерднее потчевала его Рут своей преданностью, что еще больше его раздражало, так что к исходу второй недели он едва ее выносил. А затем, как-то вечером, когда их тет-а-тет затянулся почти уже на три убийственные недели, Алек, одетый в вечерний смокинг, сидел в задумчивости напротив жены, чью шею украшала нитка черных бус. Внешний вид мужа приводил Рут в неописуемое восхищение: она говорила, что в нем Алек выглядит как истинный джентльмен (словно он не похож на джентльмена по утрам, да и вообще: разве он не джентльмен в самом деле? – мысленно возмущался пресыщенный восторгами супруги Алек). Как всегда по вечерам, он отчаянно пытался уберечь бороду от супа или, наоборот, спасти суп от бороды, когда ему подумалось, что есть на свете вещи и похуже тревог и волнений, которых он избежал, и пожелал, сознавая всю безнадежность своих мечтаний, чтобы Рут стала вдруг кем-то другим (неважно кем, да кем угодно, если на то пошло, хотя бы на несколько часов, или даже на час, на полчаса, на пять минут), как вдруг в этот самый миг в обеденный зал вошел не кто иной, как Фред.

– Фред? Старина!

В первую минуту Алек почувствовал лишь радость и великое облегчение, а потому не осознал, что может означать появление брата, но Рут, которая умела распознавать зловещие знаки, все поняла и тотчас сказала себе, что ничего хорошего приезд деверя не предвещает. Сердце ее противно замерло, затем рухнуло вниз, тяжелое, словно свинец. Что он здесь делает без супруги и почему оставил ее со своей беспутной гостьей?

Странное появление Фреда показалось Рут дурным предзнаменованием и немало встревожило, однако в ее упавшем сердце нашлось место и удивлению, ибо Алек явно обрадовался приезду брата. Всю последнюю неделю он был не в духе, говорил, будто пошаливает печень, и отмалчивался, не хотел поддерживать разговор, а теперь вдруг оживился, повеселел, и – подумать только! – все потому, что явился Фред. Разве не для того они уехали в Брайтон, чтобы скрыться от Фреда и его ужасных планов? Вы только посмотрите, думала Рут, глядя с неприязнью, как братья хлопают друг друга по спине: такое ощущение, будто они не виделись много лет. Ей вдруг показалось, что Алек ускользает от нее, бежит от близости, от едва ли не священной связи, которая установилась между ними за время этого счастливого короткого путешествия.

Она еще острее ощутила утрату, когда Фред, с виду веселый, но с тоской в глазах (о, она сразу заметила эти его глаза!), заказал бутылку шампанского, и Алек, который в последние дни пил только ячменный отвар, ибо Рут забывала о кротости и смирении, когда дело касалось здоровья мужа, не позволяла ему прикасаться к другим напиткам, пока его беспокоит печень, и с нежностью, но строго говорила ему на глазах у официанта, что спиртное для него яд (отчего он выглядел сущим болваном, всякий раз думал Алек с ненавистью), теперь вдруг забыл о ее предостережениях и с радостью поддержал брата. Ах, как быстро он ускользнул от нее после трех упоительных недель, когда они так много значили друг для друга…

– Я с тобой, старина! – воскликнул Алек. – Давай-ка выпьем. Официант!

– Но, Алек… – начала было Рут, чувствуя свинцовую тяжесть в груди.

– Официант! Принесите нам карту вин, – решительно заявил муж, не обращая на нее внимания.

Рут сидела подавленная и теребила бусы из черного агата. Почему мужчины отстраняются и становятся иными, когда собираются вместе, почему такие переменчивые? И зачем приехал Фред? Какая страшная причина заставила его разрушить их с Алеком тихое счастье?

Довольно скоро на второй вопрос она получила ответ. Пока мужчины изучали карту вин, а официант, склонившись над ними, тоном знатока предлагал напитки, Фред, словно речь шла о чем-то обыденном, совершенно естественном, обронил:

– Милли здесь.

Милли?

Рут, ошеломленная, откинулась на спинку кресла. Фред обрушил на них свою новость на виду у официанта, и совершил это намеренно, чтобы не дать им возможности ни возмутиться, ни что-либо сделать.

Казалось бы, и Алека должно было ужаснуть такое известие, однако, как ни странно, этого не случилось, напротив: он с живостью огляделся по сторонам и, словно ожидал увидеть эту ужасную женщину у себя за плечом, спросил:

– Здесь? Где?

Хотя, возможно, это даже неплохо, что ему удается так ловко скрывать свои подлинные чувства, подумала Рут, боязливо отпив крохотный глоток шампанского, ведь официанты прислушиваются, да и людям за соседним столом, с которыми они недавно начали раскланиваться, тоже слышно каждое слово. Пожалуй, Алек поступил очень умно, как истинный дипломат, когда скрыл свой гнев и не стал высказывать, что думает о Фреде и об отвратительной шутке, которую тот с ними сыграл, отложил на время разговор, пока они не останутся одни. Как это похоже на Алека, сказала себе Рут и вновь почувствовала гордость за мужа, вера в него вернулась к ней. Но как понять его брата? Что теперь думать о Фреде, как мог он хитростью навязать им Милли? Нет, увы, отныне она уже не сможет считать его порядочным человеком. Рут собралась было отпить еще глоток шампанского, дабы набраться храбрости, но вспомнила, что за него платит Фред, и отодвинула бокал.

– Она сразу поднялась к себе. Девятнадцатый номер. На вашем этаже. Я спросил, на каком этаже вы поселились, и позаботился, чтобы ее поместили рядом с вами.

Отвечая на вопрос Алека, Фред говорил очень громко, так что все могли его слышать. Конечно, этого он и добивался: хотел, чтобы все его слышали, – не сомневалась Рут. Ее и Алека попросту использовали. Кровь ее закипела.

– Она тяжело болела, знаете ли, – продолжал Фред, обращаясь уже к Рут.

Она не могла произнести ни слова, не в силах была даже смотреть на него.

Ах, как жестоко она ошиблась во Фреде! А между тем к ним прислушивались официанты, да и люди за соседним столом, с которыми они с Алеком не так давно начали раскланиваться, тоже слышали каждое слово.

– В самом деле? Очень жаль, – сказал Алек, скрывая свои истинные чувства.

– Да. У нее был нервный срыв. Старина Уилсон сказал, что Брайтон – лучшее место для нее: здесь она быстро наберется сил, – поэтому я ее и привез. Она еще не пришла в себя, – объяснил Фред брату и пояснил, уже для Рут: – Нужно ее немного побаловать. Думаю, несколько дней здесь, с вами, живо поставят ее на ноги.

Побаловать? Официанты тут же навострили уши, да и люди за соседним столом слышали каждое слово, так что Рут с мужем обязаны были, просто обязаны (какое ужасное слово!) ее баловать. Разумеется, на это и рассчитывал Фред. Разве можно после такой выходки считать его честным человеком?

И Алек, более прозорливый и выдержанный, чем она, храни его Господь, сказал:

– Конечно, мы сделаем все, что в наших силах.

Тогда Фред очень громко и быстро выпалил, что сам не останется на ночь в отеле, а уедет поездом в десять пятнадцать.

– Как раз будет время, чтобы поговорить с вами обоими, – прибавил он с наигранной веселостью, которая нисколько не обманула Рут, – а потом вернусь домой, к детям.

– А почему ты не привез с собой и Мейбл? – спросил Алек.

Как же достойно он держится, с восхищением подумала Рут, хотя ужас и ярость душили ее.

– Я думал об этом, – признался Фред, опрокинув в себя еще один бокал шампанского, затем позвал официанта и, распорядившись доставить в девятнадцатый номер бутылку того же напитка и жареную камбалу, пояснил Рут, которая, хоть и не отрывала взгляда от скатерти, отметила, как ловко он увильнул от ответа и сменил тему, когда Алек спросил его о Мейбл. – Мы должны хорошо ее кормить. Ты ведь позаботишься об этом, правда? – Фред повторил, что Милли нуждается в нежной заботе, и Рут снова усомнилась, что сможет в будущем считать деверя порядочным человеком. Поискав уединенный уголок в общем зале, Фред заметил: – Вам не помешала бы гостиная.

– Мы предпочитаем не выбрасывать деньги на ветер, – возразила Рут.

Фред придвинул кресло как можно ближе к ним и, прежде чем Алек успел открыть рот (а Рут не сомневалась, что тот немедленно выскажет брату свое возмущение его безобразным поведением), торопливо, вполголоса принялся рассказывать о своем открытии (торопливо – поскольку до отхода поезда времени оставалось мало, а вполголоса – потому что вокруг сновали люди). Как оказалось, Милли невиновна, сообщил Фред и растолковал им подлинный смысл завещания Эрнеста, после чего заявил, что, по его мнению, с Милли обошлись просто чудовищно, как ни с одной женщиной еще не обходились.

Невероятно возбужденный, Алек подался вперед и запустил пальцы в бороду. Рут слушала молча, склонив голову, только нервно вертела в руках кофейную ложечку. И опять эта ужасная тема! От одного упоминания о проступке невестки она почувствовала себя больной. Виновна Милли или нет, невинной она не кажется. Святой Павел сказал: «Удерживайтесь от всякого рода зла»[38]. Милли явно не последовала этому завету. А между тем всем, и в особенности женщинам, надлежит строго следовать учению апостола. И чем Фред может доказать, что Милли сказала правду: что действительно сбежала к сестре, да еще к такой гадкой…

Рут содрогнулась. Несмотря на то, что она всегда была готова и даже стремилась видеть в людях добро, история Милли представлялась ей темной, а слова Фреда ни на йоту не поколебали ее уверенности.

– Говорю вам, – заключил Фред, – давно уже ничто так не радовало меня, как эта новость.

– Я тоже очень рад, – отозвался Алек и отхлебнул изрядный глоток бренди.

«Чистый яд», – глазами показала ему Рут, но он не смотрел на нее, а с еще большей убежденностью повторил:

– Я тоже рад.

– Уверен, рада и ты, Рут, – сказал Фред с твердым намерением добиться хоть какого-то знака одобрения со стороны молчаливой фигуры с бусами на шее. Такая благочестивая женщина, как никто другой, должна радоваться, что в мире одним грехом стало меньше. Он вдруг со стыдом вспомнил, как бранил перед ней Милли, когда приехал подавить бунт среди слуг в доме Эрнеста. – Это лишь показывает, – прибавил он, – как осторожно следует все проверить, прежде чем кого-то обвинять.

– А может быть, – возразила Рут, – прежде чем заявлять, что кто-то невиновен?

Фред воззрился на невестку: интересно, как управляется с такой женой Алек.

– А что говорит Мейбл? – спросила Рут между тем.

Фред растерялся: вопрос застал его врасплох. Женщины, надо отдать им должное, точно бьют по больному месту, а в тот момент его больным местом была Мейбл. Попытки ее образумить ни к чему не привели: безнадежное дело, бессмысленная нескончаемая трата сил, все равно что песок вспахивать или от мух отбиваться. Фреду приходилось так часто сажать жену к себе на колени, что брюки его начали терять форму. Вдобавок это нисколько не помогло, ибо стоило ему поставить Мейбл на ноги в надежде, что удалось ее вразумить, как она тотчас принималась за свое и заводила все ту же песню, словно он вовсе и не сажал ее к себе на колени. Мейбл отказалась ухаживать за Милли, предоставив это горничным, и в доме воцарилось уныние, будто на всех его обитателей опустился тяжелый погребальный покров. Дворецкий и кухарка попросили расчет, уловив, должно быть, дьявольским, звериным чутьем, свойственным слугам, что зреет скандал и виной тому Милли; тягостнее всего становилось, когда семья собиралась за столом и сыновья делали вид, будто ничего не замечают; словом, глупость Мейбл, вообразившей бог знает что, превратила его жизнь в ад. Ох уж эта власть жен! – часто задумывался Фред в последние дни и всякий раз изумлялся, как же изматывает эта власть…

– Мейбл? – повторил он, глядя на Рут, и постарался придать лицу беззаботное выражение всем довольного мужа. – А что она могла сказать? Конечно, она в восторге… то есть она преданно ухаживала за Милли, что было утомительно, вот и поехала отдохнуть к нашей старушке.

– Вот как, – заметила Рут и принялась, судя по всему, тщательно обдумывать это известие, а придя к какому-то заключению, прибавила: – Что ж, должно быть, это ей на пользу.

Рут стало ясно, что Мейбл пришлось несладко, однако на смену догадкам о том, какие беды выпали на долю невестки, пришли мысли об испытаниях, которые, по всей видимости, предстоит выдержать ей самой: мысли крайне неприятные, даже мучительные. Очевидно, Мейбл и Фред повздорили из-за Милли; возможно ли, что и они с Алеком, ее мужем, которого она так любила, которому до сих пор повиновалась во всем, тоже разойдутся во мнениях о Милли настолько, что поссорятся? О нет, не поссорятся, никогда не поссорятся, но из-за неспособности прийти к согласию они могут отдалиться друг от друга. Ее ждут печальные дни, опасалась Рут, тяжелые дни. Но из-за чего именно поссорились Мейбл и Фред? Может, потому, что Мейбл, как и сама Рут, не смогла поверить без убедительных доказательств в историю Фреда о невиновности Милли? Или – Рут невольно содрогнулась – по какой-то иной причине?

– Не унывай, Рут, – прервал ее мрачные мысли Фред, явно собираясь уходить. – Неудивительно, что у тебя тяжело на душе, как и у всех нас. – Он протянул руку на прощание. – Это вполне естественно. Становится стыдно, когда подумаешь, как мы несправедливо осудили бедняжку Милли. Но теперь у тебя масса возможностей загладить вину. Она переживает, – обратился он к Алеку, кивком указав на Рут, после чего у той не осталось ни малейших сомнений, что отныне она уже не сможет больше считать Фреда честным и порядочным, это просто немыслимо. – Но ты скоро почувствуешь облегчение. – Фред снова повернулся к Рут. – Милли не испытывает к нам ни малейшей враждебности и, слава богу, не держит на нас зла. До свидания. Хорошо позаботьтесь о ней. Проводишь меня до вокзала, старина?

Алек тотчас согласился проводить брата на вокзал, причем с великой готовностью.

– А как же пальто, Алек? – простонала Рут ему вслед. – Пальто, дорогой…

Они пошли пешком, чтобы спокойно поговорить. Как только братья расстались с Рут, все сразу стало просто и естественно. Фред и раньше замечал: стоит избавиться от женщины, и все сложности разом исчезают, спокойно можно все обсудить и уладить. Безмолвная волна понимания и сочувствия омыла этих двоих, принесла утешение и покой, и оба вдруг почувствовали, как все же крепки братские узы, хотя подчас о них и забывают, однако ни тот ни другой не заговорил о своей жене. Алек по многим причинам сожалел и винил себя, что сбежал в Брайтон, желая отделаться от Милли. Этот замечательный человек не только пришел в восторг, оттого что семья в конце концов избежала позора, но и искренне обрадовался, что теперь снова может считать свою невестку достойной женщиной. О поступке Эрнеста братья не говорили: слишком болезненной была эта тема, – но Фред предложил решение, а Алек тотчас согласился. Они попросят Джорджа и Берти присоединиться и вместе соберут тысячу фунтов, которую Дженкинс выдал Милли авансом. Фред сказал, что семья поступила непростительно, позволив Дженкинсу помочь Милли, хотя все они могли ее поддержать. Алек сочувственно слушал. Деньги достались сестре Милли, однако это не отменяет того обстоятельства, что Дженкинсу пришлось с ними расстаться и он не получит их, пока завещание не вступит в силу, если только семья ему не заплатит. Чего ради, продолжал Фред, этот поверенный должен оставаться в убытке вместо них? Почему он ссужает деньги их семье и чем это обернется в итоге? И в самом деле, эхом отозвался Алек, быстро шагая рядом с братом, редкостная наглость. Каждому из четверых придется заплатить по двести пятьдесят фунтов. Джордж с Берти, конечно же, согласятся, подхватил Фред, ущерб невелик, но этим они покажут Дженкинсу, кто такие Ботты.

Алек полностью поддержал брата. После трех недель оторванности от мира он готов был содействовать едва ли ни чему угодно. Конечно, он совсем не хотел расставаться со столь огромной суммой, но не признавался в этом Фреду, который хоть вполне и разделял его чувства, но тщательно их скрывал. Алеку очень не понравилось, что, по существу, деньги достанутся сомнительной сестрице Милли, но, как ни велико было его недовольство, всего сильнее претила ему наглость этого Дженкинса, который, видите ли, решил, что, если он не поможет Милли, ей не поможет никто. Та же мысль терзала и Фреда, они были братьями и понимали друг друга без слов. Алек вернулся к Рут повеселевший, взбодренный приездом брата и его новостями, его молчаливым пониманием, а также приятной переменой, ибо это был Фред, а не жена. Настроенный весьма благодушно, Алек готов был снова примириться с обществом Рут и даже жалел, что их пребывание вдвоем в Брайтоне подошло к концу, а через неделю им предстоит вернуться домой, к привычным занятиям и спасительной разобщенности.

– Ты не спишь, дорогая? – спросил он, надевая пижаму, которую Рут повесила возле камина, чтобы согреть. (Да, Рут не спала: сон ее, как и бодрствование, неизменно подчинялись воле мужа.) – Хорошие новости насчет бедняжки Милли, да? – (Да, очень хорошие новости, чудесные новости.) – Заходила к ней пожелать доброй ночи? – (Нет, Рут не заходила к невестке пожелать доброй ночи, подумала, что та уже спит.)

Довольный, Алек лег в постель с ощущением, что с Рут у него сложностей не будет. Она полностью ему послушна, ест у него с руки – так было всегда и всегда будет. Пожалуй, со стариной Фредом она держалась немного неприветливо, но это вполне естественно, если учесть, как неожиданно обрушились на нее новости. Рут понадобится время, чтобы привыкнуть, но, когда все уладится, никто с ней не сравнится – такую покорную и преданную жену еще поискать надо. Да разве он не знает? В конце концов, послушная и преданная жена – великое счастье; жаль, что в голову ему лезли нехорошие мысли о ней.

– Доброй ночи, дорогая, – сказал он добродушно и почувствовал укор совести, когда из памяти выплыли неблагодарные слова «сыт по горло».

– Доброй ночи, дорогой. Ты нашел грелку? Я положила ее тебе под одеяло, с краю кровати. Надеюсь, ты не подхватил простуду.

Ни одна жена, если она хорошая жена, не станет спокойно смотреть, как муж расточает чрезмерное внимание другой женщине. Только плохая жена способна закрывать глаза на подобные вещи, тем более когда у нее столько непривычных и крайне досадных хлопот, как у Рут. Рут была лучшей из жен, а потому, когда Алек, движимый похвальным желанием загладить вину семьи перед несправедливо обвиненной бедняжкой Милли, вольно истолковал указание Фреда баловать невестку, Рут хоть и молчаливо наблюдала, поскольку была обязана, но не смирилась. Если бы он баловал (само это слово причиняло Рут жестокие страдания) через силу, если бы ему приходилось бороться с собой во имя долга и благородно преодолевать отвращение, она бы не возражала, хоть и сетовала бы в душе на излишнее рвение мужа. Однако ничто не указывало на то, что Алеку приходится себя пересиливать, напротив: все говорило о том, что ему это нравится. И действительно, после смертной скуки и безделья последних недель, проведенных наедине с Рут, Алека обуревала жажда деятельности, и при малейшей возможности он рвался себя проявить.

Для Милли он ничего не жалел. Склонный к бережливости, когда дело касалось его жены, ради Милли он сорил деньгами, а ведь эти деньги принадлежали и Рут, об этом говорил священник на церемонии венчания. Шампанское лилось рекой и за обедом, и за ужином, а поскольку Милли его не пила (Рут была бы крайне недовольна, если бы она пила, и все же грубая неблагодарность с ее стороны отказываться), все выпивал Алек, и совершенно безнаказанно, хоть это и чистый яд. Рут с тоской ожидала, что он еще за это поплатится, но тот, казалось, напротив, с каждой новой бутылкой все больше расцветал. Каждый день заказывались особые блюда. Устрицы стали обыденностью. Обзавелись отдельной гостиной, с камином, который, как и в спальне Милли, разжигали еще до завтрака, и он горел до самой ночи, пока не наступало время ложиться спать. Каждое утро Алек выходил, чтобы купить невестке газеты, журналы и даже цветы, настоял, чтобы ей доставили кресло на колесах, и прогуливался рядом, словно муж.

Милли и вправду получала только самое лучшее. И все же, думала Рут, скрывая в душе негодование и обиду, заслуживает ли она всего самого лучшего? А эта история Фреда, не подкрепленная никакими доказательствами… Как мог Алек с такой легкостью поверить в нее? Теперь Рут больше всего хотелось увидеться с Мейбл – наверное, та многое могла бы рассказать. Первое, что она сделает, когда вернется домой, – отправится на Денмарк-Хилл и поговорит с Мейбл где-нибудь подальше от старой дамы, чья манера не придавать значения серьезным вещам, отмахиваться от них, едва ли не высмеивать, раздражала и огорчала Рут. Но до встречи оставалась еще неделя, бесконечная неделя, нечего было и надеяться вернуться раньше, а пока мучительно тянулось время, оставалось только наблюдать и молиться.

Однако Рут вскоре обнаружила, что одно исключает другое: наблюдая, невозможно молиться, а за молитвой невозможно наблюдать должным образом, – поэтому перенесла молитвы на ночные часы, а в дневное время сосредоточилась на внимательном наблюдении и погрузилась в молчание такое глубокое, что Алек это заметил и опрометчиво спросил ее при Милли, в чем дело (все теперь говорилось и происходило при Милли, больше не осталось никакой частной жизни, никакой близости, разве что по ночам в спальне, но даже тогда об этом не было и речи, поскольку Алек либо спал, либо не помышлял о близости).

Стоило ему задать вопрос, как он тотчас понял, сколь безрассудно поступил. Алек давно усвоил, что мужчина никогда не должен спрашивать жену, в чем дело, если только она сама не заговорит, но Рут ответила лишь, что, кажется, у нее пошаливает печень. Алек принялся задумчиво теребить бороду, искоса глядя на жену, и решил: так или иначе, проще всего будет принять за правду ее объяснение. Алек не хотел осложнять отношения с Рут, но твердо решил, что за оставшуюся неделю сделает для Милли все возможное, никто и ничто его не остановит.

Впрочем, в его непреклонной решимости не было нужды. Никто и не пытался его остановить. Рут ему не мешала, а Милли, казалось, впала в оцепенение. В компании двух этих почти бессловесных женщин Алек провел неделю, предаваясь безудержному расточительству, и под конец ему стало казаться, что он совсем один. Поскольку выразить свои чувства словами он не мог, роскошь и щедрые траты были единственным способом принести извинения за чудовищные выводы, сделанные семьей, о которых, благодаря настояниям Фреда, чтобы все обращались с несчастной невесткой так, будто ничего не случилось, бедняжка, слава богу, не подозревала. Алек охотно сыпал деньгами, но ожидал в ответ какого-то отклика. Ну, пусть не явного отклика, но знака, что его щедрые дары принимают с благодарностью. Ну, пусть не принимают с благодарностью, но хотя бы замечают.

Однако его щедрости, похоже, не замечал никто, кроме официантов, которые с неистовым усердием буквально прыгали вокруг него. Рут, как он вскоре заподозрил, намеренно не замечала его стараний, а Милли целыми днями пребывала в оцепенении. И все же он не отступал: сохранял веселость, бодрым тоном отпускал шутливые замечания за столом, – но собственный голос возвращался эхом из пустоты и еще до конца недели Алек начал сдаваться. Речь не о расточительстве: Алек, как и прежде, продолжал сорить деньгами, но с каждым днем все больше погружался в уныние, пока наконец у него не появилось ощущение, что живет он в обществе двух губок, мокрых губок, пропитанных не водой, а чернилами. По одну сторону от него – Милли в полузабытьи, и, хотя Алек готов был простить что угодно этой несчастной, обиженной, безвинно наказанной женщине, с ней ему было нелегко; по другую сторону – Рут с ее молчанием и якобы больной печенью. Как не впасть в отчаяние мужчине в подобном положении?

Он решил, что не стоит и пытаться приободрить эти две губки. Вдобавок с непривычки начало сказываться шампанское, которое Алек заказывал каждый раз, садясь за стол, и в голову снова полезли дурные мысли о жене. Рут могла бы больше помогать, а не сидеть как истукан с кислой миной, думал он с раздражением. Уж он-то хорошо знал, что на самом деле означали слова «печень побаливает». Рут подвела его самым неожиданным образом. Если это все, что жена могла для него сделать после того, как он подарил ей, по ее собственному выражению, три счастливейшие недели в ее жизни, тогда можно с ней не считаться. Давайте-ка будем смотреть фактам в лицо, размышлял Алек (жизнь на широкую ногу исказила его взгляды). Рут подвела его, и не просто подвела, но пренебрегла прекрасной возможностью показать, на что способна благочестивая христианка. Само Провидение послало ей Милли, чтобы Рут могла показать пример жалости и сострадания, и что же она делает? – спрашивал себя Алек и теребил бороду. Постоянно пишет: сидит и строчит, как будто ее жизнь от этого зависит, – пишет письма ораве детей и внуков, которые читать их не хотят. Ей нужно прощения просить за то, что не разговаривает с бедняжкой Милли. Алеку было стыдно за жену. Хватит с него набожных христианок, сыт ими по горло. И в последний вечер их в Брайтоне, разгоряченный обильным ужином и вином, он дал волю своим оскорбленным чувствам и впервые в жизни поссорился с женой.

Они были у себя в номере, готовились ко сну (вернее – готовилась Рут, а Алек уже лежал в постели). Он сел: худой, костистый, жаждущий мести, с длинной бородой, свисавшей на грудь, к чему жена давно привыкла, – и вдруг начал высказывать все, что думает о ее поведении в последние дни. И Рут слушала: бледная как мел, ибо то, чего она больше всего боялась, хоть и не верила до конца, что такое возможно, все же случилось, – слушала терпеливо, с любовью, потому что знала: обильная еда и шампанское лишь поддали жару, а главная причина его яростной вспышки – Милли. Да, Милли, сказала себе Рут, одна Милли виновата в том, что после сорока с лишним лет безоблачного семейного счастья Алек так резко разговаривает со своей женой. Она назвала его тон резким, но на самом деле, что греха таить, Алек просто рычал на нее.

– Я боялась, что это случится, дорогой, – мягко произнесла Рут, когда, не встретив отпора с ее стороны, Алек наконец замолчал, хотя гнев его тлел, готовый вспыхнуть в любую минуту.

Желая помочь ему вновь стать собой и вернуть своего прежнего, дорогого, славного Алека, Рут нежно заверила его, что он просто неважно себя чувствует и сам на себя не похож, в нем говорит не ее муж, а гадкое шампанское. В действительности ей хотелось сказать: «Это все проклятая Милли», – но упоминание о шампанском показалось Рут более тактичным, вдобавок появилось оно из-за Милли, так что, хоть и косвенно, была виновата во всем она.

В ответ на это Алек снова взорвался, заявив, что никогда в жизни не чувствовал себя лучше и давно не был так похож на себя, а высказал ей свое недовольство вовсе не под действием шампанского, а из-за ее несносного поведения.

– Спасибо, я совершенно здоров, и с головой у меня все в порядке, – громко и свирепо объявил он с постели.

– Так все, у кого разум капельку отравлен, и думают, дорогой, – успокаивающе проговорила Рут. – Утром тебе станет лучше. Попробуй заснуть – это поможет.

Да не желал Алек спать! Ему нужна достойная спутница жизни, которая вела бы себя как подобает. «Попробуй заснуть» – разве так разговаривают с мужчиной, у которого есть все основания для недовольства? Его принимают за идиота, ребенка или смертельно больного?

Вне себя от ярости, Алек спросил Рут, кем она его считает, и та, бледная, но неизменно ласковая и терпеливая, сказала, заплетая жидкую косицу:

– Тише, дорогой, не надо нервничать. Просто постарайся уснуть: утром, когда придешь в себя, мы все обсудим.

– Если ты надеешься заткнуть мне рот… – в бешенстве начал Алек.

– Тише, милый, я хочу помолиться, – перебила его Рут и смиренно опустилась на колени перед кроватью.

– Ладно, делай что хочешь, только не вздумай молиться за меня! – взревел Алек.

– Ах, дорогой, – укоризненно покачала она головой, оказавшейся вровень с кроватью, и печально посмотрела на мужа поверх стеганого покрывала. – Ты не можешь мне помешать.

Она закрыла глаза, молитвенно сложила руки и сразу стала недоступной: не мог же Алек продолжать ссору с молящейся женщиной. Все, что ему оставалось, – от бессилия дергать себя за бороду.