В тот вечер никто из Боттов не ложился спать до глубокой ночи, не смыкали глаз ни жены, ни мужья. Беда, которую они так отчаянно стремились предотвратить, та, что, казалось, уже миновала, все-таки обрушилась на злополучное семейство, и, конечно, беда куда более страшная, чем прежняя, которой удалось избежать.

Удрученные ужасными новостями, Рут, Мейбл и Нора поспешно разошлись по домам, где их ждали встревоженные мужчины, и с их возвращением тревога мужей сменилась полнейшим смятением. Берти? Их собственный брат? И Эдит собирается передать дело в суд? Предстоит разбирательство? Но это уничтожит семью. Если такое случится, в обществе разразится чудовищный скандал и все рухнет, семью уже не спасти. В Титфорде им уже никогда не поднять головы после такого позора, останется только одно – уехать всем семейством и рассеяться по миру.

Если только не удастся остановить Эдит. Но разве можно остановить оскорбленную женщину, взбешенную тем, что другая не только украла у нее мужа, но и отхватила изрядную долю его денег? Обиды ревнивой женщины яростным воплем взлетают к небесам, и ей решительно все равно, кто его слышит. Ей плевать на жизнь всей семьи, на высокое положение, достигнутое немалыми стараниями, на доброе имя, честь, всеобщее счастье и благополучие, ибо ничто не сравнится с местью за случайный проступок одного из членов семейства.

Братья не могли оправиться от потрясения, а Рут так ужасала мысль о разводе в семье, о неизбежной огласке и громком скандале, что ей даже не захотелось напомнить Алеку, как прозорлива она оказалась, когда предостерегала его против Милли, чутье ее не подвело. Что же до Мейбл, та была безмерно счастлива оттого, что виновником скандала оказался не Фред, и ни о чем другом не могла думать: ей хотелось лишь одного – молить мужа о прощении.

Взбешенный упрямством Эдит, Фред, разумеется, сперва обрушил свой гнев на униженную, покорную Мейбл. «И что может сделать Эдит с тем письмом от Дженкинса? – бушевал он, пытаясь ободрить себя. – Оно лишь доказывает, что Берти проявил доброту». Но, несмотря на свое буйство, Фред понимал: роковое письмо всех погубит, ибо Эдит ступила на тропу, которая неизбежно приведет ее к Милли, в этом он не сомневался. Дженкинс знал. Очевидно, Эрнест рассказал ему. Дженкинс с самого начала вел себя так, что было ясно: ему все известно. Смятение и ужас охватили Фреда, он задыхался, не находил слов, чтобы высказать, что думает об этом мерзавце с вечно поджатыми губами.

Во всех трех домах той ночью царили отчаяние и страх. Было уже за полночь, когда те же чувства поселились еще в пяти домах, чьи обитатели состояли в браке с Боттами, поскольку позже, когда бурные волны вынесли Фреда из пучины отчаяния на мелководье, он взялся за телефонную трубку. Фред спрашивал тех членов семейства, кто еще ни о чем не подозревал, не могли бы они приехать на общее собрание, чтобы поговорить, но в голосе его звучала такая острая тревога, что, несмотря на поздний час, когда большинство жителей Титфорда уже подумывают отправиться в постель, приехали все – верные своему долгу зятья сопровождали жен.

Конечно, Милли, снова Милли. Как ни печально, неожиданное приглашение Фреда связано с Милли – в этом не сомневался никто.

Едва опомнившись от недоверчивого изумления, которое вызвали новости, все согласились с Фредом: остается только одно – как можно скорее встретиться с Эдит, то есть всем вместе отправиться в Денмарк-Хилл и общими силами попытаться хотя бы пресечь ее дальнейшие поиски улик. Необходимо ее образумить. Нужно заставить Эдит понять, какие ужасные, роковые последствия для всей семьи повлечет за собой ее настойчивое желание раздобыть доказательства и развестись с Берти. Теперь они поняли, как легко, почти приятно было принимать у себя Милли; совсем другое дело – пытаться усмирить разъяренную Эдит. Эти добродетельные женщины, отметили про себя мужчины, превращаются в сущих дьяволиц, когда выходят на тропу войны.

Однако час был поздний, и визит решили отложить до следующего дня. Договорились встретиться в доме старой миссис Ботт утром, сразу после завтрака, и как можно спокойнее все обсудить вместе с Эдит: объяснить, убедить, внушить, привести все возможные доводы. К тому времени она успеет обдумать свое положение и, возможно, охотнее выслушает возражения, которые прежде отметала. Прийти должны все, сказали мужья, женщин это тоже касается, поскольку теперь, как стало понятно, уже нельзя не принимать во внимание то особое чутье, внутренний голос, интуицию, или как там называется это досадное свойство, что позволяет женщинам брать верх, когда приличие и милосердие требуют, чтобы они оказались не правы. Вдобавок все жены до единой должны решительно восстать против развода и образумить Эдит, привести ее в чувство.

Взрослые дети Эдит – тоже весомый аргумент. Она, как видно, совсем забыла о них. Следует ей напомнить, пусть подумает о детях. Неужели она настолько ослеплена гневом и так жаждет отомстить, что ее совсем не заботит, как отразится на детях ее месть? Нет, конечно, ни одна женщина не допустит, чтобы ее дети страдали. Нужно заставить ее вспомнить о детях, об этом стоит поговорить поподробнее, надо задеть ее слабую струнку, смягчить ее любой ценой. Но есть ли у Эдит слабая струнка? Мужья пали духом, их одолели сомнения. Вот если бы речь шла о Милли… Втайне каждый из них готов был поклясться, что с Милли все было бы намного проще – ведь она сама мягкость, какой и должна быть женщина, и к этой мягкости так и хотелось взывать, уговаривать ее, просить.

Глубокой ночью все наконец разбрелись по домам и улеглись в постели, но никто не спал. Фред распростерся на своем удобном ложе, которое с возвращением раскаявшейся Мейбл, лежавшей теперь рядом с ним, казалось уже не столь удобным, ибо, даже полная раскаяния, Мейбл оставалась все такой же бестолковой, и ему понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя и попытаться ее простить. Перед глазами у Фреда кружились лица Милли и Эдит, какой описывала ее вечером Мейбл.

Он смотрел на них в темноте и сравнивал. Измученный тревогой и страхом, еще не вполне опомнившись от потрясения, Фред вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, грех делает женщину мягче и добрее, быть может, с горьким опытом к ней приходит мудрость и понимание, а значит, так или иначе, тот грех, что связывает Милли с Берти, заключает в себе любовь.

Но когда Фред осознал, о чем задумался, то в ужасе отогнал прочь крамольные мысли. Неужели страх и тревога заставили его забыть о моральных ценностях? Утратить нравственное чувство?

– Да-да, старушка, все хорошо. Конечно, я знаю, ты не хотела…

В этот же час, глубокой ночью, Нора шла под руку с Джорджем домой и временами нежно, ободряюще сжимая его локоть, говорила:

– Твоя Нора никогда тебя не оставит, Пордж.

За время пути Джордж не проронил ни слова, ничего не сказал, даже когда они вернулись домой и уже наверху лестницы Нора объявила, чтобы его испытать, поскольку молчание мужа начинало ее пугать, что собирается зайти к Милли и пожелать ей доброй ночи. Пожелать доброй ночи в три часа пополуночи? Особе, которая, на взгляд Джорджа, не заслуживала ничего доброго? Нора надеялась, что слова ее вернут мужа к жизни, но этого не случилось: он продолжал молчать. И Нора стала побаиваться, что из-за случившегося в бедном Пордже что-то сломалось, лопнула скрытая пружина. Какая-никакая, а пружина в нем была.

Нора еще больше присмирела. Судя по последствиям, бурная и яркая жизнь приносит мало радостей: Джордж лишился дара речи, а Милли уличили во всех грехах. Главное, решила Нора, и это на благо всех, а не кого-то одного, – никогда не попадаться. А Милли, несмотря на поразительную ловкость и замечательный актерский талант, не сумела этого избежать.

Бедная старушка Милли! Норе очень хотелось войти к ней и поцеловать бедняжку, легонько поцеловать напоследок, прежде чем новый день обрушит на нее свои испытания и горести.

Она нерешительно постояла в коридоре, борясь с искушением. Всего один мимолетный поцелуй никому не причинит зла. Будь в мире больше поцелуев, было бы куда меньше ссор, для них просто не хватило бы места, думала Нора у двери комнаты Милли.

Эдит, к примеру, успокоилась бы, наверное, и повеселела, если бы какой-нибудь страстный филантроп из одного лишь желания помочь принялся целовать ее со всем пылом. Надо целовать, пока это возможно, размышляла Нора: кто знает, как долго пробудет Милли в ее доме. У Фреда братья многое наговорили Джорджу, и, хотя тот молчал, поскольку в нем лопнула пружина, Нора опасалась, что за день-два он, возможно, придет в себя и выгонит Милли или же явятся остальные и сделают это за него.

Вдобавок сразу после обеда Нора умчалась, не сказав ни слова, оставила Милли одну – пришлось сейчас же увести Джорджа в кабинет и рассказать об Эдит. Ужин прошел ужасно: как только Нора вошла в дом, сели за стол, и у Джорджа был такой вид, будто он швабру проглотил. Это из-за того, что она заставила его ждать, решила Нора. Откуда ей было знать, что на самом деле у Джорджа есть веская причина сидеть с таким видом, ну а Милли явила чудо актерского мастерства, изображая натюрморт. Это и вправду был подлинный триумф, она вошла в роль и держалась так, словно жизни в ней не больше, чем в грозди винограда или яблоке на блюде, хотя скрывала в себе ту неистовую силу, что разнесла вдребезги всю семью. Сама же Нора разрывалась от желания выложить все новости, однако вынуждена была сдерживаться и, чтобы не выдать себя, как обычно, болтала без умолку, отчего у обоих ее слушателей стоял звон в ушах. Ну а потом позвонил Фред, и они с Джорджем тотчас ушли из дома. Нора так разволновалась, что совершенно забыла зайти попрощаться, а просто исчезла, оставив Милли одну в гостиной.

А кроме всего прочего, разве не следует ей, несмотря на поздний час, войти и поцеловать Милли, разве не в этом ее долг?

Соблазн был велик, но Нора устояла, решив, что лучше воздержаться. Куда лучше отправиться в постель, пускай несчастная Милли поспит. Если сейчас зайти к ней, то можно сболтнуть лишнее. Надо дать бедняжке хотя бы спокойно поспать этой ночью, прежде чем на нее обрушится беда.

Нора пошла к себе в комнату, тихо затворила дверь, разделась, улеглась рядом с безжизненным Джорджем и весь остаток ночи беспокойно ворочалась во сне, на что муж не обращал ни малейшего внимания, ибо лежал словно мертвец.

В этот же час, глубокой ночью, Милли то бросалась на постель, то расхаживала по комнате, то садилась у догорающего камина и говорила себе, что больше не может оставаться в этом доме, здесь хуже всего, Джордж стал последней каплей, переполнившей чашу.

Впервые в жизни ее захватило чувство, похожее на возмущение. Есть наказания, которым нельзя подвергать женщину, что бы та ни совершила, думала Милли. Враждебность Джорджа куда труднее было вынести, чем ненависть Мейбл или Рут, потому что чувство это было вовсе ему не свойственно. Встретить откровенно резкое, холодное презрение в том, кто всегда считался самой маловажной фигурой в семье, в медлительном, туповатом, добродушном малом, чьего мнения никогда не спрашивали, от кого ожидалось лишь послушное исполнение воли братьев, было так неожиданно и унизительно, как если бы собака вдруг заговорила и открыто облила Милли презрением. А она была гостьей в его доме. Теперь Милли знала: враждебность хозяина куда страшнее враждебности хозяйки. Ведь за все платит он. Это его еда, его дом, все здесь принадлежало ему. В доме Джорджа ей кусок в горло не лез. Даже камин у нее в спальне, казалось, источал презрение. Милли не могла заставить себя поворошить угли кочергой, хотя становилось все холоднее.

Нелепое положение и пугающее, потому что Милли совершенно не понимала, в чем дело. А Нора… Как объяснить ее поступки? Милли не знала, что и думать. Она вдруг исчезла, сказала, что вернется к чаю, но появилась лишь к ужину, а затем вновь скрылась, так ничего и не объяснив, пропадала где-то не только весь вечер, но почти полночи. Что все это значило? Откуда такая разительная перемена? Казалось, пропасть пролегла между Норой, что ушла вскоре после завтрака, и той взволнованной, странной, неестественной Норой, которая вернулась к ужину. И куда она ушла потом вместе с Джорджем, где провела те бесконечные часы, каждый из которых придавал ее исчезновению все большую загадочность? Нора, такая искренняя и открытая, стала скрытной, постоянно исчезает. Как оставаться в доме, когда хозяйка где-то пропадает?

О, это невозможно, невозможно, твердила Милли в отчаянии, она больше не выдержит. Каждый новый визит хуже предыдущего. Это пытка для всех. Был лишь один дом, где… Ну конечно, как она не подумала об этом раньше? Дом на Денмарк-Хилл, единственное место, где она могла бы обрести утешение, дом матери, которая, казалось, принимала то, с чем не могли примириться другие, которая никогда не осуждала, не страдала любопытством и всегда была добра.

Но будет ли мать добра теперь?

Милли не знала. Возможно, сказала она себе, беспокойными пальцами перебирая оборки и выкручивая ткань, когда человек так стар, очень, очень стар, куда труднее не быть добрым. Для матери страсти и тяготы жизни уже позади. Та, что удалилась от житейских бурь и теперь с высоты птичьего полета наблюдает за битвой внизу, где люди все еще мучают и терзают друг друга, способна на жалость и умеет быть терпеливой. Если мать найдет в себе крупицу доброты или даже если просто примет грешную невестку, не выказывая ни доброты, ни злобы, дом ее станет для Милли самым желанным убежищем! В этом доме найдет она защиту от враждебности, презрения и неприязни, от столь же мучительных неохотных попыток окружить ее вниманием. Там она обретет покой и сможет тихо жить, если мать позволит – о, неужели не позволит? – пока семья не решит, что пора отпустить ее, настало время ей уехать навсегда.

С каждой минутой картина эта рисовалась Милли все отчетливее, с каждой минутой все больше тянуло ее в дом на Денмарк-Хилл. Право же, удивительно, что никто не подумал об этом раньше. С матерью она будет вдали от всех, но в то же время на виду у Титфорда и сможет явиться тотчас, как только понадобится. Джордж с радостью избавится от нее, Норе не придется исчезать из дома, вдобавок удастся избежать грядущего визита к Эдит, при мысли о котором Милли обдавало холодом. Кто станет возражать против такого? Ну разве что это разрушит планы семьи, хотя даже не разрушит, просто изменит, к тому же позднее, когда Ботты придут наконец к согласию и решат, чего же они хотят на самом деле, она сможет возобновить визиты…

Милли отбросила одеяло и опять вскочила на ноги. Теперь она в глубоком волнении нетерпеливо ждала утра, когда сможет увидеться с Норой, все ей объяснить и настоять, что это единственный выход.

Когда Милли встала с постели, башенные часы вдалеке пробили три. То были куранты на колокольне храма Святого Тимофея, а мгновение спустя медленно и торжественно над спящими полями разнесся звон часов с колокольни церкви Святого Иуды в Уэст-Титфорде. Милли знала этот звон, слышала его долгие годы, всю свою взрослую жизнь. И год за годом, час за часом куранты обеих церквей, следуя друг за другом, торжественно отбивали время.

Милли набросила пеньюар и подошла к окну. Звездная тихая ночь, казалось, глубоко задумалась о чем-то. Где же Нора в этой беспредельной тишине?

Милли повернула голову и прислушалась. Наконец-то в вымершем доме раздался шум – открылась, а затем осторожно закрылась входная дверь, послышались шаги на лестнице, осторожные шаги по коридору, потом шаги нерешительно замедлились, затихли…

Милли босиком пересекла комнату, подошла к двери и приникла ухом к щели между дверью и косяком. Неужели кто-то стоял за дверью? Разве не слышала она, как бьется чье-то сердце? Или то было ее собственное?

– Это ты, Нора? – прошептала Милли и, чуть помедлив, взволнованно спросила: – Нора, это ты?

Никто не ответил, но дальше по коридору тихо закрылась дверь.

* * *

То же случилось и на следующее утро: полнейшее молчание, никто не показывался, Нора так и не появилась.

Набравшись терпения, Милли принялась ждать, пока Джордж позавтракает, перед тем как отправиться в Сити, а Нора проводит его до машины. Однако время шло, а Нора все не приходила, и Милли, стараясь быть рассудительной, решила подождать еще. Должно быть, сейчас она говорит с кухаркой, распоряжается насчет обеда и ужина, а через несколько минут появится, сказала она себе, но этого не произошло. Текли минуты, прошло полчаса, час, Норы все не было – в это время их с Джорджем автомобиль двигался в сторону Денмарк-Хилл в веренице других машин, набитых встревоженными Боттами с опухшими после бессонной ночи глазами.

Дело в том, что Фред, опасаясь легкомыслия несдержанной на язык Норы, позвонил заранее, еще до того как та закончила кормить безучастного ко всему Джорджа, и велел ей поторопиться, доставить мужа на Денмарк-Хилл как можно скорее. Они с Мейбл уже выезжают, сказал Фред, опаздывать нельзя ни в коем случае, не хватало только упустить время и позволить Эдит совершить непоправимое.

– Лучше тебе не приближаться к вашей гостье, пока мы не встретимся и не решим, что делать дальше. Крайне важно, чтобы мы действовали сообща, в полном согласии.

– Она еще не вставала, – ответила Нора и порадовалась про себя, что ночью не поддалась искушению поцеловать Милли. Подстрекаемый тревогой и горечью Фред на другом конце телефонного провода в первый и единственный раз в жизни отпустил остроту, буркнув:

– Не буди Милли, пока спит тихо[39].

Он тотчас повесил трубку, оставив изумленную Нору стоять с открытым ртом.

Вот почему к тому времени, когда терпение Милли иссякло и она вышла из спальни на поиски Норы, хозяева дома были уже на полпути к Денмарк-Хилл.

Милли прошла по коридору к лестнице, перегнулась через перила и позвала хозяйку. Как и ночью, никто не ответил. Дом казался брошенным, пустынным, словно его покинули все, кроме солнца и апрельского ветра. Окна и двери были распахнуты настежь. Кровать Норы проветривали, матрас лежал перевернутый. Шерстяная трикотажная пижама Джорджа висела на спинке стула в его гардеробной, пустые штанины покачивались на сквозняке. Запах мыла и зубного порошка мешался с ароматом желтофиолей, врывавшимся в открытую дверь вместе с ветром. Если не считать шума в саду, тишину нарушало лишь звяканье тарелок и ножей, доносившееся из комнаты, где завтракала прислуга.

Милли сошла вниз и заглянула во все комнаты, даже осторожно просунула голову в мрачный кабинет Джорджа.

Никого.

Она вернулась в гостиную и позвонила прислуге.

Горничная сказала, что хозяйка ушла. Нет, она ничего не просила передать. Это было так странно, так непохоже на Нору, просто невообразимо, что Милли почувствовала – больше ей не выдержать. Нужно сейчас же оставить этот дом, решила она, не дожидаться объяснений, не предлагать, не убеждать, если понадобится, как она собиралась вначале, а просто уйти.

С нее довольно. В доме Джорджа она больше не останется ни на минуту, отправится прямо на Денмарк-Хилл, а чемоданы с вещами пускай доставят позже, когда она убедится, что старая дама ее примет. Если же та откажется, Милли чувствовала, что готова на все. Будет ночевать у нее на крыльце, сидеть всю ночь на скамейке возле площадки для игр или на стуле с соломенным сиденьем в церкви Святого Тимофея, только бы не возвращаться к Джорджу и Норе. Кто бы мог подумать, что Нора так себя поведет? Кто бы мог вообразить, что она способна так быстро перемениться, сделаться скрытной и недоброй?

Негодующая, разгневанная, с глазами, полными слез, Милли поднялась в спальню и снова уложила вещи в небольшую сумку, с которой ездила в Брайтон. До Денмарк-Хилл она добиралась на двух омнибусах и трамвае; прибыв туда в начале двенадцатого, тотчас направилась наверх, в спальню почтенной дамы – Милли знала, что в этот час застанет мать еще в постели. При виде гостьи Дженни так изумилась, что безропотно пропустила ее, не в силах вымолвить ни слова. Милли постучала и, услышав в ответ: «Войдите», произнесенное дрожащим старческим голосом, открыла дверь и в следующее мгновение очутилась под прицелом взглядов всего многочисленного семейства Ботт.

Комната была битком набита Боттами. Ошеломленная, Милли смотрела на них. В небольшой спальне, если считать старуху, чей голос Милли слышала, хотя та лежала в кровати и оставалась невидимой, собрались семнадцать человек. Сейчас старую леди заслоняли фигуры родственников, и все их лица обращены были к неподвижно застывшей в дверях Милли.

Что все они здесь делают, да еще в полной тишине? Милли, пока поднималась по лестнице, не слышала ни звука. Так вот где, оказывается, Нора. И Джордж тоже, не уехал к себе в контору. И Алек с Мейбл, и все остальное семейство, кроме… да, Берти среди них не было.

Милли с таким изумлением разглядывала собрание, что на мгновение даже забыла о своем положении отверженной.

Бесконечно усталые, они взирали на нее из мрачных глубин изнурительной тишины, повисшей в комнате.

Милли.

После долгой борьбы с Эдит, после тягостных усилий призвать ее к благоразумию (так предпочитали выражаться Ботты, тогда как Эдит называла это трусливым желанием спасти семью ценой ее унижения), после всех гневных препирательств минувшего часа, после волнений и страхов, попыток примириться и постоянных гневных вспышек обманутой жены, жаждавшей мести, измученные мужья почувствовали вдруг, что появление Милли неожиданно оживило их. Эту женщину было так легко подчинить своей воле: необычайно уступчивая, она с готовностью на все соглашалась. Все деверья и зятья Милли испытали тайное и, как они опасались, предосудительное облегчение, когда отвернулись от разрушительной воинствующей добродетели Эдит и посмотрели на мягкую, покладистую грешницу в дверях комнаты.

Милли была причиной всех их бед. И все же в этот миг измученные Ботты простили ее в душе хотя бы потому, что она была полной противоположностью Эдит. Грешница, отъявленная грешница, говорили себе некоторые из них, вытирая взмокшие лбы. Все они это знали, но злобные выпады Эдит с ее несносным характером склонили их на сторону Милли. Добродетель не должна быть такой кровожадной, браниться и брюзжать, вызывать отвращение и прежде всего не должна губить всю семью. И даже в хрупкие, изъеденные страхом сердца женщин, даже в сердца Мод и Рут, пробилось слабой струйкой конфузливое чувство, что, будь Эдит хоть капельку похожа на Милли, всех несчастий, возможно, удалось бы избежать.

Милли все стояла и беспомощно смотрела на Боттов, а те в молчании смотрели на нее. А невидимая старуха на кровати, впервые обнаружившая вдруг, что сознания суетности мелких житейских дрязг, ибо все тревоги и горести очень скоро остаются позади, обращаются в прах и предаются забвению, вовсе не достаточно, чтобы сохранять спокойствие, не могла разглядеть сквозь окружавшую ее толпу, кто вошел, но тотчас почувствовала в наступившей тишине какую-то перемену и немного раздраженно из-за плотного кольца родственников у ее постели спросила:

– Кто это там?

Никто ей не ответил. Глаза всех собравшихся устремлены были на новоприбывшую, а взгляд самой Милли, обежав комнату, наткнулся на Эдит и задержался.

Все ожидали, что Милли в тот же миг виновато отшатнется и снова исчезнет, однако этого не случилось. На лице ее отражалось одно лишь бесконечное удивление, но стоило ей увидеть Эдит, как к удивлению прибавилась жалость. Удивление и сочувствие, только и всего.

Эдит стояла у изножья кровати, в окружении Боттов, но видна была хорошо. Она казалась безумно несчастной, ее застывшая фигура выражала мучительное страдание, и при виде ее всякий непредубежденный человек (но только не Ботт, ибо за последний час Эдит своей безумной, упрямой жаждой мести успела оттолкнуть от себя всех) захотел бы выразить ей сочувствие. Всякий, но никак не Милли. Ее сочувствие, по мнению Боттов, стало бы образцом дурного вкуса.

Но им не дали времени на то, чтобы обдумать вопросы вкуса. Глядя горящими глазами на Милли, Эдит заговорила спокойным, ровным тоном, который настолько не вязался с ее словами, что Ботты не поверили своим ушам.

– Я удивлена, что у тебя хватает наглости показываться здесь…

Не было такого мужчины в комнате, который не пожелал бы от всей души оказаться где-нибудь в другом месте. Две женщины, обиженная и обидчица, встретились и решили объясниться. Какой мужчина не захотел бы при подобных обстоятельствах тихонько сбежать?

«Это Берти, – подумала старуха, когда услышала реплику Эдит. – Бедный Берти! Жена так грубо с ним разговаривает».

– Входи, мой дорогой Берти, и закрой дверь, – позвала всеми забытая почтенная дама. – Не устраивай сквозняк.

– Но я буду справедлива к тебе, – продолжила Эдит. – Кто мог знать, что ты наткнешься на меня. Даже у тебя не достало бы бесстыдства явиться сюда.

«О боже, боже, как можно разговаривать с мужем в подобном тоне? Конечно, она рассержена: Берти появился так некстати, когда бедняжка уже решила, что встретится с ним снова только лишь в суде по разводам. А ведь я говорила всем им и продолжаю повторять: суд по разводам на редкость неприятное место, не дай бог туда попасть. – Старая миссис Ботт хотела что-то сказать, но никто не пожелал ее слушать. – И все же, хоть Эдит и рассержена, жаль, что она так грубо разговаривает с бедным Берти».

– Берти, дорогой, – проговорила она дрожащим голосом с невидимой постели, – не обращай на нее внимания. Твоя мама здесь.

Милли не отрывала глаз от Эдит и пыталась понять, что произошло. Что случилось с Эдит? Почему у нее такой жуткий вид, откуда в ней такая… ненависть? Ведь это настоящая ненависть!

– Я ничего не понимаю, – пролепетала она растерянно.

– О, так это Милли! – взвизгнул голос с кровати. – Какая приятная неожиданность. Входи, моя дорогая, и закрой дверь. Кое-кого из вас огорчают мужья, а что меня огорчает, так это сквозняки.

– Пусть она уйдет! – воскликнула Эдит. – Или уйду я.

– Она немного обижена из-за Берти, моя дорогая, – дрожащим голосом объяснила почтенная дама так громко и торопливо, что все невольно прислушались. – Но все это пройдет. Милые дети, вы не могли бы немного расступиться, мне хотелось бы видеть бедняжку Милли. Да, так лучше. Благодарю вас, мои дорогие.

– Из-за Берти? – повторила Милли, от удивления раскрыв рот, а в глазах читалось такое неподдельное изумление, что в мрачных сердцах Боттов забрезжил слабый луч надежды. – Но почему? Что случилось?

– Ах ты… – прошипела Эдит сквозь стиснутые зубы. – Ах ты, законченная дрянь и лгунья.

Все в комнате вздрогнули.

– Ну-ну, полно, Эдит, – принялся увещевать невестку Фред.

– Браниться ни к чему, дорогая Эдит, – посоветовала почтенная дама, которая наконец показалась между расступившимися фигурами. В чепце с лентами, закутанная в шаль, она выглядела так, будто была одета полностью, а не только лишь до края стеганого покрывала. – Мне кажется, все видят: бедная Милли не понимает, о чем вы говорите.

Эдит посмотрела на нее с презрением.

– Ах вы, несчастная обманутая старуха!

Общий вздох пронесся по комнате. Говорить с матерью в подобном тоне? Назвать ее старухой? В комнате поднялась буря негодования, отовсюду послышались гневные возгласы. Сыновья сердито замахали руками в сторону бунтарки.

– Послушай, Эдит, придержи-ка язык, будь повежливей с мамой! – вскричал глубоко возмущенный Алек.

– Как ты смеешь так разговаривать с матерью? – с угрозой в голосе произнес Фред.

– Скандал, скандал, публичный скандал! – принялась сдавленно причитать стоявшая у окна Рут.

– Бедное дитя, она так несчастна, – снисходительно объяснила почтенная дама.

– Все вы просто смешны, – только и сказала Эдит, оглядев грозные лица Боттов, махнула рукой и твердым размашистым шагом направилась к двери, у которой стояла окаменевшая Милли.

– Прочь с дороги! – приказала Эдит.

– Нет-нет, дорогая, ты не уйдешь! – воскликнула старая леди. – Фред, найди для Эдит стул. Бедняжка столько времени на ногах, к тому же раздражена и…

– Дай мне пройти! – потребовала Эдит.

– Ты не можешь ослушаться матери! – сердито вскинулся Фред и решительно взял невестку за локоть.

– Не могу? Я? – Эдит резко повернулась к нему и вдруг разразилась бурными, отчаянными рыданиями.

Все в комнате ужаснулись. Никто прежде не видел, чтобы Эдит рыдала. Зрелище всех ошеломило. Почтенная дама мелко затрясла головой, а Милли в страхе отпрянула, глаза ее на бледном лице казались черными, взгляд не отрывался от лица Эдит, стоявшей почти вплотную к ней. Запинаясь, она пробормотала:

– Эдит, что с тобой? Что произошло?

– Она думает, что ты увела у нее мужа, дорогая Милли, – торопливо объяснила старая дама. – Меня всегда огорчает, когда кого-то подозревают в чем-то подобном, ведь если выясняется, что это правда, жди неприятностей, а если нет, то и это тоже не очень неприятно. Мейбл, дорогая, дай бедняжке Эдит нюхательные соли. Флакон в серванте позади тебя.

– Но… – проговорила Милли, с изумлением глядя на содрогавшуюся от рыданий Эдит. – Увела у нее мужа? Вы говорите о Берти? – Она беспомощно обвела глазами комнату и тупо спросила: – Куда?

– Да, моя дорогая, так думает Эдит, и, права бедняжка или нет, это очень печально для всех нас, поскольку она собирается развестись с Берти. А это, как ты понимаешь, покроет всех нас позором, тем более что ты его невестка. Нора, дорогая, подойди ко мне и завяжи эту ленту получше. Я всегда говорю: нельзя запускать себя, надо стараться выглядеть хорошо.

Милли растерянно посмотрела на старуху, полулежавшую на кровати, и в глазах ее застыл вопрос.

– Я не понимаю, мама: почему Эдит… Какое отношение их с Берти развод имеет ко мне?

– Вы видите, мои дорогие? – надтреснутым голосом проговорила старая миссис Ботт. – Бедная девочка ничего не понимает. Милли, дорогая, Эдит считает, что ты… Почему бы не сказать это прямо, раз вы, дорогие дети, все так думаете? Она решила, будто ты прелюбодействовала с бедным Берти.

Все в комнате затаили дыхание, чтобы услышать ответ Милли.

Но та лишь повторила шепотом ужасное слово:

– Прелюбодействовала?

– Да, моя дорогая, грешила. Такое случается, – объяснила старуха с легким раздражением, поскольку Милли по-прежнему стояла с пустым, ничего не выражающим лицом. – Ну, с некоторыми. Жаль. Я всегда считала: от этого одни только беды. Но, к счастью, все проходит.

Милли ошеломленно огляделась и прошептала, вцепившись в дверной косяк:

– С… Берти?

– Да, моя дорогая, с Берти. С моим сыном и твоим деверем. Не очень приятно бедняжке Эдит думать такое, однако она настаивает, что права, и, боюсь, для семьи это тяжелый удар.

– Но… – начала Милли, затравленно озираясь.

– Да как ты… – Эдит оттолкнула флакон с нюхательной солью, который боязливо протягивала ей Мейбл. Лицо ее дергалось, она пыталась сдержать постыдные, унизительные слезы, по крайней мере пока не задаст свой вопрос. – Как ты смеешь стоять здесь и уверять нас, будто не прелюбодействовала?

– О, какой ужас!.. О, я этого не вынесу! – задохнулась Рут.

– Ответь на вопрос, Милли, дорогая, – продребезжала старуха. – Будь умницей, ответь, пусть бедные дети успокоятся.

Взгляд Милли скользнул по головам Боттов, застывшее лицо превратилось в маску. Наконец она заговорила, медленно, одно за другим выдавливая, словно капли крови, слова:

– Да… Но это был… не Берти.

Лица, лица, лица. Они сгрудились в кучу, чтобы видеть ее позор. А быть может – у Милли на миг перехватило дыхание, – ее избавление?

Это освобождение, поняла она вдруг. Здесь, в этой комнате, она обрела свободу, здесь закончатся ее мучения.

Ее охватило необыкновенное чувство исцеления, она все еще стояла, прижавшись к двери, невидящий взгляд ее скользил по лицам Боттов, но комната и все фигуры в ней словно подернулись туманом. Из памяти вдруг выплыли строки стихотворения, которое Артур любил читать вслух: «И чистый вновь, спокойный, безмятежный, сложивший бремя…»[40] Это о том, что случается после смерти.

Вот что мы чувствуем, вот какими становимся, когда перестаем бояться: чистыми, свободными от бремени. Как это прекрасно. Какие глубины… покоя и тишины открываются нам.

– Дайте ей нюхательную соль, – послышался тихий голос.

– Нет-нет, мои дорогие, Милли не нужна нюхательная соль, – возразил голос с кровати.

Медленно из тумана снова начали проступать лица сгрудившейся вокруг нее толпы, и среди них лицо Эдит с красными глазами, настороженное, неуверенное.

Но она должна была поверить. Эту услугу Милли могла оказать Боттам, прежде чем навсегда уйти из их жизни. Она могла заставить их поверить, могла предотвратить трагедию, рассказав им всю правду.

– Нет, мне не нужны нюхательные соли. – Она отступила от двери и шагнула вперед, к Боттам, ей уже не хотелось забиться в угол и стать невидимой, и оттого, что страх исчез, на лице ее читалось удивление. – Мне нужно вам все рассказать.

Здесь и теперь она это сделает, разденется перед ними донага, сорвет с себя все покровы лжи, один за другим, откроет им все, кроме имени Артура, поведает подробности, которые, несомненно, убедят их, думала Милли, когда вдруг с кровати донесся громкий надтреснутый голос:

– Моя дорогая, на твоем месте я бы не стала этого делать, – решительно возразила почтенная дама.

Все повернулись к ней. Они никогда прежде не слышали, чтобы мать говорила так громко. Опираясь на гору подушек, она восседала на кровати, как на троне, и грозно, яростно качала головой. Ее чепец немного сбился набок, лиловые ленты тряслись вместе с головой, но это лишь придавало ей внушительности. Старая миссис Ботт подняла дрожащую руку, призывая всех к тишине. Глаза на морщинистом лице горели решимостью.

– Мы не хотим ничего больше слышать, дорогая Милли, – объявила она властно. – Ты сказала нам то, что мы желали знать, и сняла огромную тяжесть с наших душ. Уверена: все мы очень рады и благодарны тебе, в особенности бедняжка Эдит, – но я всегда считала, что длинные истории лучше приберечь для зимних вечеров и дождливых дней в ту пору, когда мы состаримся, моя дорогая. Нет-нет, ничего не говори: еще придет время все рассказать, – а пока цветет весна и все мы далеко не так стары, как когда-то будем, не сомневаюсь. Вдобавок вот-вот наступит время обедать. Мы же не хотим сидеть тут взаперти все вместе в такой чудесный солнечный день и вместо обеда говорить о том, что было и давно прошло, да и мальчикам, готова поклясться, не терпится разъехаться по своим конторам, а девочки наверняка беспокоятся, что не успели распорядиться насчет ужина.

Старая миссис Ботт замолчала, но взгляд ее не отрывался от Милли, чтобы тотчас заставить ее умолкнуть, если та вдруг снова откроет рот. Довольно, решила она, сколько можно слушать всякий вздор, пора всем угомониться. Они не знают, как справиться с жизнью? Что ж, мама сделает это за них. Бедные глупые дети уже достаточно наговорили друг другу о том, что сделали или не сделали другие и что делать или не делать дальше. Она не позволит, чтобы и Милли выставила себя на посмешище.

Но Милли стояла молча и не пыталась снова заговорить, так что старая дама отвела от нее глаза и посмотрела на остальных. Голова ее тряслась, но, как ни удивительно, взгляд остался цепким и внимательным.

– Я устала, – объявила она коротко, и все тотчас зашевелились, шумно задвигались сбившиеся в кучку возле окон зятья. – Я устала, мои дорогие, – повторила старуха и ободряюще кивнула оживившейся толпе, а когда оживление спало, прибавила: – Мне всегда казалось, что в конторах Сити на удивление тихо и спокойно, иначе люди бы туда не приходили.

Толпа снова пришла в движение. С необычно смущенными лицами, на которых читалось и немалое облегчение, зятья начали по одному отходить друг от друга.

– Уолтер Уокер, дорогой, ты уходишь? – одобрительно спросила почтенная дама, когда ее старший зять выступил из-за туалетного столика и осторожно, бочком двинулся к двери. – Вот и правильно. И мой зять Ноукс тоже уходит. Кейти, ты, конечно, захочешь уйти вместе с мужем. Мои дорогие, я устала, – повторила она снова и взглянула на сыновей, которые вместе с женами стояли тесной кучкой, не вполне понимая, что делать. Теперь уже задвигались все. Мужчины разглаживали руками жилеты и подхватывали портфели. Старая миссис Ботт смотрела на них, и стоило ей заметить, что кто-то медлит, настойчиво, с растущим нетерпением говорила: – Я устала, дорогие мои. – Когда же Мод, старшая дочь, женщина решительная, из тех, кого не так-то просто выдворить из дома против их желания, вздумала было возражать, мать резко оборвала ее, словно нашалившего ребенка, и приказала придержать язык.

После этого все дочери тихо, боязливо потянулись к выходу: сцена, когда одной из них, женщине шестидесяти двух лет, велели помалкивать, а та послушно повиновалась, отбила у них всякое желание прекословить. Вдобавок лицо матери угрожающе побагровело. Что, если ее хватит удар и она вдруг возьмет да умрет прямо здесь, в эту самую минуту? Разве не замучит их тогда совесть?

– Я устала, мои дорогие, – в который раз повторила почтенная дама, раздраженная их медлительностью: покрасневшее лицо ее внушало тревогу.

Ботты заторопились. Сыновья подхватили жен под руки и потащили к дверям, испытывая приятное облегчение, оттого что дальнейших сцен и объяснений удалось избежать хотя бы на время. Еще больше радовало их, что излияния Милли вовремя прервали, не дали ей обнажить душу. Довольно с них ее наготы. Вдобавок какое теперь имело значение, в чем именно она согрешила? Главное, старина Берти в ее грехах не замешан и все они благополучно избавились от проклятого развода. Кое-кто из них охотно пожал бы руку или как-то иначе выразил свою симпатию бедняжке, которая все стояла у изножья кровати, словно не знала, следует ли ей тоже исчезнуть или нет, ведь, в конце концов, это она вытащила их всех из страшной бездонной ямы. Нора и Мейбл хотели бы расцеловать ее, но каждый раз, стоило кому-то замешкаться, старуха властно твердила:

– Я устала, дорогие мои. – Эдит ушла одной из первых, и старая дама с одобрением наблюдала со своего ложа за ее уходом. – Вот и хорошо, – заметила старая миссис Ботт, призывая и остальных последовать этому прекрасному примеру. – Весьма разумно с ее стороны. Она придет в себя, к следующей нашей встрече ей станет лучше. Нам всем станет лучше, мои дорогие, когда мы отдохнем.

В комнате стало светлее. Милли по-прежнему стояла у кровати, держась за столбик, вокруг нее образовалась пустота.

Все светлее становилось в комнате, все больше расширялось пустое пространство вокруг Милли, пока наконец они не остались одни: свет, пустота, Милли и старая дама.

Тишину нарушал лишь щебет птиц в саду, очень оживленный в это солнечное утро, да грохот машин и экипажей на дороге неподалеку.

Женщины посмотрели друг на друга: Милли у изножья, лицо ее в обрамлении траурного капора с отброшенной назад вуалью на фоне ярко освещенного окна казалось белым как мел, и старуха в дрожащем ворохе лиловых лент, откинувшаяся на подушки на другом конце кровати.

– Значит, – произнесла наконец Милли очень тихо, не отрывая взгляда от багрового старческого лица, – значит, я могу идти?

– Да, дорогая, наверх, чтобы снять шляпу. – И вновь наступила тишина, слышалось лишь пение птиц да отдаленное хлопанье автомобильных дверец – Ботты отъезжали. – Ты же не можешь до конца жизни проходить в капоре, – прибавила старая дама после короткого молчания.

Теперь, когда темные фигуры Боттов уже не заслоняли окон, в комнату вливались теплые солнечные лучи, освещая голову на подушках.

– Вы хотите сказать… – робко начала Милли.

– Иди сюда, моя милая, – властно оборвала ее старуха дрожащим голосом, – поцелуй меня, пожелай мне доброго дня, мы ведь еще не поздоровались. А нам надо помнить о вежливости и следить за своими манерами, если хотим жить вместе, верно? Вдобавок, Милли, дорогая, – она протянула к ней обе руки, – я хочу благословить тебя.